Наконец начинается наиболее долгая и деликатная операция — вторичное вытягивание. Плоский лист надо превратить в глубокий карман без единой трещины, складки или царапины и вдобавок абсолютно ровный. Медник берет лист клещами, зажатыми в левой руке, перекладывает на брусок с круглой головкой и снова бьет молотом, начиная от центра. Металл постепенно плющится, его внешняя поверхность расширяется, в то время как внутренняя остается прежней. Лист начинает сгибаться и обретает форму купола. Его края закрывают даже высокую стойку, поддерживающую брусок. Время от времени мастер держит его над огнем, медь становится еще послушнее, а потом, остыв, попадает на станок или двурогую наковальню. Частые удары молота окончательно придают изделию необходимые изгиб, форму, глубину и гладкость, каковые приличествуют новенькому, без трещин и вмятин котлу. Теперь остается подпилить и выгнуть края, а потом приклепать уже готовые ножки и ручки.

Некогда выкованные Гефестом чаши и кубки — те, что служили на пирах бессмертных, сравнивали с живыми существами. С начала V века, а может, и в гомеровскую эпоху легенда приписывала Полииду, богу-покровителю бронзовщиков Коринфа или Аргоса, способность воскрешать мертвых. Критские куреты и родосские тельхины считались божествами, металлургами и колдунами одновременно. Подобные представления, общие для всех народов бронзового века, позволяют нам понять, сколько таинственности, если не сказать — волшебства, окружало в те времена владение «огненным» искусством. Оно всегда связывалось с долгим обучением, обрядами инициации, сложными испытаниями и секретами, тщательно оберегаемыми могучей корпорацией. Не исключено, что в число испытаний входило нанесение ран, а то и ритуальных увечий. Бога кузнецов представляли хромым и вечно грязным. То и другое — серьезный повод для того, чтобы держаться особняком. И, однако, могущество Гефеста в микенском Пантеоне было таково, что он заставил богов Олимпа уложить в его постель одну из харит и даже саму Афродиту, богиню любви. Правда, считалось, что у бога-кузнеца могучие руки, широкая грудь и проницательный ум. Наделяли Гефеста и способностью создавать волшебные ткани, а также делать прекраснейшие в мире украшения.

В социальном плане некоторые кузнецы и медники, подобно многим другим ремесленникам, зависели от дворца, но большинство их, объединясь в гильдии или братства, жили в одном квартале или на одной улице базара, являя собой нечто вроде сравнительно независимого третьего сословия. Это напоминает корпорации ремесленников, известные нам по текстам из Малой Азии того же времени, по Угариту, Алалaxe и столице хеттов Хаттусе.

Ювелиры

Золото и бронзу обозначают особые идеограммы. Та, что для золота, напоминает Андреевский крест с двумя латеральными полузавитками и знаком, похожим на букву «пи», в верхней части. Таким образом изображался верх печи, поддерживающий тигель, где желтый металл в процессе купелирования очищался от примесей. В текстах ювелир, kurusowoko, явственно отличается от бронзовщика и простого кузнеца, kakeu, или от оружейника — etodomo. Столь же четко разграничивали золото, kuruso, серебро, akuro, и «белый» металл, судя по всему — электрум, paraku. Золото, которое несли воды Пактола и рек Колхиды или Грузии, всегда имело примесь серебра, порой — до 30 %. Если металл не попадал в Грецию уже очищенным и обработанным, приходилось его плавить, то есть поднимать температуру сплава до 1063 градусов (всего на 20 градусов меньше, чем требуется для обработки меди).

Долгое время благородными и «низкими» металлами занимались одни и те же ремесленники. В микенских городах и поселениях, если они действительно были богаты золотом, специализация шла быстрее, чем в других местах. Само собой, количество металла скрупулезно учитывали, а за мастерами неусыпно следили. Работая только на царя и богатых аристократов, ювелиры жили под их покровительством среди миниатюрных пилочек, сверл, резцов, напильничков и весов. Трудились, склонясь над верстаком с широким кожаным фартуком, протянутым от пояса мастера к крышке стола, дабы собрать мельчайшую пыльцу золота, сыпавшуюся из-под инструментов. Золото, нетленное вещество, сверкающее и нерушимое, почти столь же плотное, как свинец, но гораздо более ковкое и тягучее, в глазах микенцев представлялось божественным, как само солнце. И, например, в Пилосе около 1250 года до н. э. 14 гиеродулов, или храмовых рабов, охраняли тех, кто производил манипуляции со «священным золотом» — «Kurusoyo iyeroyo» (табличка FY, Ae 303). В тот кризисный год хозяева дворца потребовали уплаты экстраординарного налога золотом от управителей и богатых князьков шестнадцати основных поселений крохотного царства: 30 человек обязали выплатить 6 килограммов золота. Сбоку на этой древней налоговой ведомости (PY, In 438) писец, а возможно — главный финансовый инспектор пометил галочкой каждое третье имя. Интересно, кого он имел в виду — покладистых или строптивцев? Нетрудно представить, сколько ювелиров, контрабандистов и фальсификаторов расплодило по всей Греции такое богатство!

Гончары

Кузнецы и горшечники первыми преодолели ограничения примитивного земледельческого общества и объединились в семьи, кланы или касты вне сельской общины. Лет 20 назад на Крите еще существовали целые деревни горшечников. С наступлением весны они отправлялись в путь, останавливаясь то здесь, то там, чтобы сделать и продать глиняную посуду, а осенью и зимой возделывали землю и проводили время с женой и детьми.

В эпоху Троянской войны дело обстояло почти так же. Однако уже с минойских времен в каждом городе-государстве имелись свои гончарные мастерские, причем одни работали исключительно на нужды храмов и дворца, а другие обслуживали массового покупателя. При раскопках печи из огнеупорной глины в форме ульев найдены как в Микенах (Арголида), так и в Стилосе на Крите. Иногда, прислоненные тыльной стороной к скале, эти печи высотой в человеческий рост всегда состояли из трех частей: круглого очага с низким «входом», пода из брусков обожженной глины и камеры для обжига с «глазком» сбоку. Дым выходил через верхнее отверстие той же камеры, которым мастер пользовался, чтобы поставить в печь свои изделия — от маленького кувшинчика до саркофага, — вылепленных им в полутемной мастерской. Это отверстие закрывалось до тех пор, пока, продержав изделия часов восемь при температуре 800–1000 градусов под наблюдением приставленного к «глазку» подмастерья, хозяин не решал, что они готовы. Теперь продукцию горшечника оставляли медленно остывать еще примерно на полсуток. И да поможет мастеру Афина!

Керамисты, keramewe, часто упоминаются в микенских текстах. Их разнообразную деятельность не так уж трудно оценить и измерить, ибо инвентарные списки посуды многочисленны, а сосуды, которые находят по всему периметру Восточного Средиземноморья и исследуют химики и историки, позволяют определить технику, стиль, моду и даже виды коммерции. Вероятно, к концу XIII века до н. э. в крупных городских центрах или, по крайней мере, у ворот крепостей жили два типа керамистов: одни делали и продавали (точнее, обменивали на продукты) крупные предметы — ванны, чаны, саркофаги, высокие и объемные кувшины, облицовочные плиты, черепицу и т. д., другие лепили посуду для повседневного обихода.

Первые смешивали с рубленным мотыгой остролистом один-два вида довольно грубо просеянной местной глины, денька на два оставляли массу ферментироваться во влажной полутьме мастерской, потом разминали и вручную придавали ей нужную форму. Если требовалось вылепить боковую поверхность одного из тех сосудов, которые заменяли древним бочонок, ларец и силосную башню (по-гречески их называли пифосами, в микенских надписях — queto), мастер выкладывал на гончарный круг, вращаемый помощником или рабом, толстый слой размятой массы и постепенно наращивал по краю глиняные колбаски — все более длинные к центру тулова и все более короткие ближе к горлышку. Каждому слою давали подсохнуть около часа, благодаря чему глина не оплывала под собственной тяжестью. Прежде чем нести готовый кувшин в печь, мастеру оставалось только прикрепить глиняным тестом парное число ручек, выровнять внешний слой и, украсив сосуд волновым орнаментом или насечкой, оставить на полных два дня на солнце. И да будут прокляты ветры, духи или люди с «дурным» глазом, которым именно в этот момент вздумается накликать дождь!

Микенские гончары делали добрых три десятка разновидностей сосудов. Это известно не только благодаря раскопкам, но и лексике, инвентарным спискам царской и храмовой посуды, а главное — идеограммам, сопровождавшим означенные списки в конце XIII века до н. э. Наибольшим спросом тогда пользовались пять видов керамики: глубокая чаша с двумя горизонтальными ручками, почти вертикальными стенками и круглой ножкой; кубок на длинной полой ножке с двумя вертикальными ручками, в той или иной степени возвышающимися над краями емкости; кружка или кувшин для воды, обычно с одной ручкой; кратер, сосуд, в котором вино смешивали с водой, похожий на большую супницу со слегка выгнутыми боками и двумя короткими ручками; наконец то, что называется «прощальным кубком», по-микенски — kraireus, круглая чаша с двумя ручками и крышкой, увенчанной массивной шишечкой. То, что Гомер называет depas, а микенские таблички, снабженные идеограммами, передают как dipa, — ваза большей или меньшей емкости, но соответствующей, по крайней мере, двум бокалам, kupera. Украшены все эти сосуды в соответствии со вкусом эпохи. Недавние раскопки в Микенах и Тиринфе показали, что незадолго до катастрофы керамисты не довольствовались, как их предшественники в первой половине XIII века, изображением плодов, цветов лотоса, пальм и стилизованных раковин среди спиралей, волн и концентрических полукружий. В то время отдавалось предпочтение большей сдержанности. Успехом пользовались черные полосы на внешней поверхности или россыпь точек на краях кувшина. В виде украшений теперь предпочитали бордюры и зигзагообразные узоры, довольствовались одним анемоном или морским коньком на свободном поле. Вместо того чтобы, как Эванс и ему подобные, твердить о вырождении стиля, «керамике скваттеров», или, иначе говоря, закате искусства, давайте оценим необыкновенную тонкость фактуры, изящество, точность и простоту рисунка, щепетильность мастеров, подобных Брисавону из Пилоса, гордых своим статусом «горшечника Его Величества» и умением начертать на огромных сосудах Тиринфа, Элевсина или Фив имена поставщиков, изготовителей и лавок, на которые они работают.

Сукновалы и красильщики

У стен крепости теснились и многие другие сообщества мастеров, широко использовавших звонкие котлы, отлитые в кузнях, чаны и кадки мастеров-керамистов. Здесь работали сукновалы (kanapewe), иногда называемые «царскими», и красильщики, которые горячей водой удаляли жир со шкур, стирали их при помощи золы, египетской соды или кимолосской (мыльной) глины, ополаскивали, обрабатывали шерсть или растительные волокна соком алоэ, гранатового дерева, щавелем, квасцами, дубильными веществами или разными снадобьями, содержащими аммоний, чтобы материал прочно удерживал естественные красители, извлеченные из моллюсков пурпурниц, кошенили, шафрана, ириса, красильной вайды, сафлора или железистых почв. Официальные дворцовые документы показывают нам сановников, одетых в белые, красные, фиолетовые туники с отделкой или фестонами — белыми, разноцветными, серыми, серебристыми, а возможно, и золотыми. Идеограмма 158 линейного письма В несомненно изображает красильный чан с рогатиной, предназначенной для переворачивания ткани или мотков шерсти. Готовые изделия, tetukowoa, оставляли сушиться на солнце, развесив их на стене или на треугольниках, закрепленных между двумя стояками, как это все еще принято в беотийской Левадии или в Крице на Крите.

Парфюмеры

Тогдашних парфюмеров называли «варителями притираний», aleiphazooi или aleiphozooi. Они занимали важное место и во дворцах, и вне их. Достаточно напомнить, что благовония, притирания и косметика были одинаково необходимы как для культовых, так и для мирских ритуалов, для туалета живых и мертвых, ибо тогда было принято ароматизировать вино, пищу и даже мебель, и запахи считались ощутимой духовной сущностью богов, живых созданий и предметов, и, наконец, парфюмерные товары долго оставались одним из важнейших источников прибыли для греческих городов. В интересующую нас эпоху целые корабли сосудов, кувшинчиков, запечатанных воском амфор вместимостью 2–3 литра ароматного масла уходили из портов Пелопоннеса и с Крита ко всем берегам Средиземного моря. Таблички из Пилоса и Кносса, дополняемые сведениями Теофраста и Плиния Старшего, а также народной традицией, позволяют составить довольно ясное представление о работе мастеров-парфюмеров, связанных со многими другими ремесленниками и пребывающих под пристальным надзором хозяев храмов и дворцов.

В XIII веке до н. э. упоминаются масла из шалфея, папируса и розы. Оливковое масло с небольшой добавкой соли, чтобы не прогоркло, чаще всего использовалось как эксципиент, основа, или, если пользоваться профессиональным жаргоном нынешних специалистов, — «тело» и «шлейф» духов. С помощью камеди или древесного сока мастер «привязывал» к нему летучие вещества, обычно — сок какой-нибудь части растения: корневища, стебля, листьев, цветов, плодов и даже семян. Древний парфюмер не знал перегонного куба, но применял конденсацию и сцеживание. Он использовал три и сегодня не вышедших из употребления способа добывать из растений ароматную субстанцию: отжим через хорошенько выкручиваемую ткань, вымачивание и выпаривание, извлечение эфирных масел холодным методом. Уже тогда он экспериментировал, пытался соединять разные вытяжки, чтобы создать новый аромат — более тонкий, волнующий и стойкий. Среди упоминаемых на микенских табличках ингредиентов — ирис, шафран, цвет винограда, магнолия, айва, ароматный тростник, анис и, вероятно, сокращенными значками обозначены укроп, крушина, скипидарное дерево, можжевельник и иссоп (табличка из Пилоса, Un 219). Наконец, из Сирии и Финикии привозили эссенции мирры, корицы, имбиря.

Процитируем три отрывка из бухгалтерских «ведомостей», более красноречиво повествующих о мастерстве и познаниях древних парфюмеров, чем все пустые горшки, найденные археологами: «Кокал доставил Эвмеду следующее количество оливкового масла: 18 больших мер (по 39 литра?) для притираний. Получено из мастерской: 38 сосудов» (PY, Fr 1184). «Вот что Алиот дал для варки Фиесту, мастеру притираний, чтобы составить благовония: 6 мер кориандра, 6 — чуфы, 16 связок ириса, 2 и ½ меры ароматных ягод (можжевельника?), 20 мер вина, 2 — меда, 2 связки укропа, 2 меры перебродившего вина (?)» (PY, Un 267). Известно, что в римскую эпоху шафран, аир, чуфа, мед и вино входили в состав духов на основе розового масла. И, наконец, следующий текст: «Передано Филею, парфюмеру царицы: 2 и ½ меры чуфы, 2 связки укропа, 10 — ириса (2 меры?) и 6/10 — ароматных ягод» (PY, Un 249). Если тогдашний грек умел делать достаточно крепкое вино, то, возможно, он был недалек и от того, чтобы составить рецепт наших одеколонов.

Некоторые крестьянки Пелопоннеса и Крита (например, в окрестностях Апокорона и Иерапетры), унаследовав секреты древних парфюмеров, выпаривают листья и ягоды аполлонова лавра (Laurus nobilis L.). Из них они получают масло с горьковатым запахом, которым натирают волосы, и они остаются замечательно мягкими и густыми всю жизнь. Что до меня, то я не сомневаюсь: часто употребляемое в эпосе прилагательное eulokamos, «прекраснокудрый», можно объяснить не чем иным, как существованием подобной практики в микенскую эпоху. С некоторых пор стало понятно и другое, когда-то загадочное греческое прилагательное — rhododaktylos «розовоперстая»: у нимф в настенных росписях Санторина, датируемых XVI веком, ногти окрашены в розовый цвет. Румянились женщины красным экстрактом алканны. Занятно, что имя Фиест, проклятого царя Микен и отца узурпатора Эгисфа, в буквальном переводе означает «фабрикант духов» или «мастер притираний».

Можно вообразить, что истинным символом той цивилизации были не львы, украшающие фронтон Микенских ворот, а олеандры, пышно цветущие повсюду, приятные для взора и обоняния, но очень быстро разрастающиеся и слегка ядовитые.

Ремесленники других профессий

Все мастера-ремесленники жили в одном квартале, а их семьи и рабы ютились в нескольких крошечных комнатках рядом с мастерской или лавкой. Секреты ремесла передавались от отца к сыну, ибо существовали целые семьи ремесленников, как, например, семья Ферекла, строителя кораблей, приходившегося сыном плотнику Тектону и внуком столяру Гармону.

Принято считать, что мастерские, использовавшие огонь, располагались в относительном удалении от центра поселения: афинский район Керамик, где жили горшечники, кузнецы, плавильщики, сукновалы и парфюмеры, никогда не смешивался с Акрополем, кварталом храмов, дворцов и дворцовых служб. Кожевники, дубильщики, оружейники, мастера, изготовлявшие кожаные плащи и доспехи, каретники, канатчики, плетельщики сетей, так часто упоминаемые в текстах микенской эпохи, — все они нуждались в воде, жизненном пространстве и сырье, что и удаляло их от Акрополя. Но кого бы мы встретили на узких, извилистых улочках крепости среди носильщиков, детей, рабов, осликов и мулов, нагруженных товарами? Семьи работников и мастеров, обслуживавших царя и богов.

Под покровительством дворца жили целые толпы ремесленников, мужчин и женщин, местных и пришлых, осевших здесь навсегда или случайных гостей, «божьих рабов» или мирских людей, странствующих певцов, знахарей, ясновидцев, вестников, которых то нанимали, то прогоняли прочь богатые господа. Архивы знакомят нас с несколькими Плутосами («Богачами»), распоряжавшимися многочисленными ткацкими и швейными мастерскими. Предметы роскоши создавали сотни башмачников, столяров, краснодеревщиков, шорников, резчиков по слоновой кости, ювелиров, работавших с серебром, золотом, изготовителей печатей, специалистов по эмали, мастеров по резьбе из рога и кости, создателей струнных инструментов и боевых луков… Храмы, обладатели крупных земельных угодий и доходов, имели собственных стражников, булочников, ризничих, виночерпиев, стольников, архивариусов, рабов, а иногда, как на Кипре, Кифере и в Коринфе, — храмовых проституток Ученые долго пытались понять, что принесло такое богатство этим господам, которые были увешаны золотом и драгоценностями и которых хоронили вместе с посудой и умопомрачительным гардеробом, — словом, они пытались понять причины экономического расцвета микенской цивилизации накануне краха. Таблички с бухгалтерской отчетностью позволяют нам предложить возможный ответ: богатство владык Греции в значительной степени зависело от торговли тканями, простыми и ароматизированными маслами, крепкими винами, от работорговли и эксплуатации рабов.

Ткачи

Три вида документов заслуживают того, чтобы мы остановили на них внимание. Они касаются производства тканей, изготовления мебели и организации управления. Поскольку текстиль необходим для облачения живых и мертвых, изготовления парусов и оснастки кораблей, подбивки кирас, производства ковров, постельного белья, сыроварения, охоты, медицины и т. д., ясно, что прядение и ткачество из льна и шерсти находились под неослабным надзором хозяев дворцов и храмов. Шесть идеограмм последовательно обозначают моток пряжи, сукно или прямоугольные куски ткани (pawea, по-гречески — pharea), длинное платье (weano, по-гречески — heanos), короткие туники, накидки или пестрые плащи, ковры. Идеограмма, обозначающая кусок ткани, в свою очередь, сопровождается семью детерминативами — разными силлабическими значками: КЕ, KU, РА, PU, ТЕ, WE, ZO. Все они указывают материал, фасон и выделку ткани (например, небеленая, крашеная или декатированная). Иногда с помощью значков помечают происхождение, адресат, гарнитуру, цвет. Ибо если суверен облачен в пурпур, то люди его свиты, eqeta (мы бы назвали их графами), и царские гости носят белые и цветные одежды.

Изготовлением тканей для царских нужд заняты в основном женщины — свободные, рабыни и их дети. В оплату они получают определенный рацион зерна и смокв. По текстам можно представить чесальщиц, pekitirya, орудующих у себя во двориках большим гребнем над грубой шерстью, прядильщиц, arakateya, а среди них — мастериц по льну, rineya, ткачих, iteya, работающих на вертикально поставленном станке в глубине прохладного, тенистого жилища, напевая, подобно Калипсо, сшивальщиц, aketiriya, ковровщиц, tepeya, швей, rapitirya, группами сидящих прямо на земле. Это были настоящие швейные фабрики, где торопились выполнить заказ на 30–40 покрывал, десятки платьев, корсажей с рукавами и без, юбок с оборками и без таковых. Женщины болтали, стараясь избежать замечаний метрессы, поскольку та задавала им настоящий урок, tarasiya, то есть выдавала определенное количество взвешенного сырья, которое следовало обработать за определенное время.

Весьма примечательно, что главная богиня микенских акрополей — ткачиха Афина, чье любимое животное — сова, тоже «ткущая» птица. В Кноссе на некоторых тканях указан вес, что также свидетельствует, насколько их ценили. Само собой, работу надо было выполнить как можно быстрее и лучше. Стоит ли говорить о ненормированном рабочем дне и детской смертности? Те, кто видел, как работают в наши дни молодые ткачихи Ближнего и Среднего Востока, поймут, что я имею в виду.

Краснодеревщики

Краснодеревщики и инкрустаторы, видимо, находились в более выигрышном положении, не только потому, что их как узкоспециализированных декораторов приглашали, подобно Икмалию, с Кипра или из городов Сирии и Финикии, но и потому, что им доверяли ценные породы дерева и драгоценные металлы. Декоративные мотивы странствовали, как и сами мастера. Долгая традиция, идущая еще из мастерских Шумера и Вавилонии, научила краснодеревщиков вытачивать, полировать и при помощи сложной системы шипов и пазов подгонять друг к другу пластинки кедра, эбенового дерева, туи, цератонии, выдалбливать сердцевину, подклеивать кусочки обыкновенной и слоновой кости, перламутра или тонкие пластинки электрума, серебра и золота, образующие приятный узор на темном фоне дерева. Порой для инкрустации использовали и полудрагоценные камни. Иногда поверх огнестойкого материала декораторы заливали раскаленную массу плавленого стекла, kuwano. Оно могло быть голубым или цвета морской волны — в зависимости от количества добавляемого малахитового или лазуритового порошка.

В мастерской пахло рыбным клеем, смолой, варом и лаком. Как и инкрустаторы, работавшие на дом Тутанхамона, на принцев Алалаха на Оронте или Нузи, греческие мастера создавали стенные панно, мебель, ларчики, которые через много столетий археологи стали находить распавшимися на тысячи кусочков в гробницах и на развалинах дворцов. Не всегда легко разобрать смысл архивных документов Микен, Пилоса и Кносса, связанных с такой кропотливой и нестандартной работой. Наиболее любопытные из них касаются низких и раздвижных столиков, кресел и табуреточек или скамеек для ног. Лишь великие мира сего и боги имели право на сиденье, называемое троном, и на парадное ложе. Но общий термин, обозначающий всех столяров, — toronowoko, то есть «делатель тронов». Процитируем всего два списка, найденных в пилосском дворце: «Столик (из кедра?) с инкрустацией и девятью панно, отделанный перламутром, синей стекловидной пастой, электрумом и золотом; столик (из кедра?) полукруглый, отделанный слоновой костью с бордюром в виде мечей и шлемов; столик (из кедра?) круглый с девятью панно, ножками и опорами из слоновой кости, а также узором в виде спирали» (PY, Ta 642). «Кресло из эбена (точнее, альпийского ракитника, ибо насчет материала писец слукавил. — П.Ф.) с золотыми аппликациями в виде птиц; скамейка, инкрустированная мечами из слоновой кости; эбеновое кресло с аппликациями из слоновой кости по краю, представляющими фигурки диких зверей, человека и коров; эбеновая скамеечка, украшенная мечами из слоновой кости» (PY, Ta 707).

Естественно, что редкие породы дерева, слоновая кость, лучшие самоцветы и большинство драгоценных материалов привозилось из Сирии и Малой Азии. Если мастер — художник, работа его становилась стократ ценнее, а после его смерти шедевр приписывали герою и даже богу.

Драгоценности

Знатные дамы в корсажах и юбках-штанах с оборками и господа в набедренных повязках и туниках разгуливали, с головы до ног увешанные драгоценностями. Волосы, шеи, уши, запястья, пальцы — все сверкало. Фибулы и заколки, пряжки в форме розеток скрепляли плащи и одежды. Распущенные или заплетенные волосы украшали ленты, гребни, диадемы, длинные заколки. У каждого была печатка из халцедона, агата или хрусталя, своего рода второе «я», личная печать и талисман одновременно. Поскольку изображенные там сцены имели символическое значение, стало быть, ювелиры и камнерезы дворца не знали отбоя ни от работы, ни от клиентов. Но больше всего заказов получали резчики по слоновой кости. Они не только предоставляли столярам гравированные или рельефные пластинки, дабы украсить кузов боевой колесницы, спинки ложа, столы, кресла, лари, шкатулки, скамеечки и всевозможные ларчики из тех, что знатные господа имели обыкновение дарить гостям на прощанье. В руках мастера слоновая кость превращалась в кружево, всякого рода амулеты, ручки зеркал, столики для игры вместе с шашками, костями и бабками, круглые коробочки и статуэтки, а также в головы, руки, ноги, волосы, приклеиваемые или прикрепляемые шипами к огромным позолоченным статуям.

Резчики по слоновой кости

В мастерской микенского резчика на самом светлом месте лежали семь бронзовых инструментов: маленькая пилка, три резца (один — с изогнутым лезвием), напильник, щербатка (своего рода цилиндрическая терка), бурав. Режущая часть делалась из осколка обсидиана, стекловидной лавы, привозимой с Милоса и Гиали. Материал для обработки — зеленоватая, белая или желтая слоновая кость — главным образом доставлялся из Сирии: стада слонов жили по берегам Оронта еще в VIII веке до н. э. Однако мастер не отвергал и бивни египетских слонов, зубы гиппопотамов, равно как клыки греческих кабанов.

Пилкой мастер вырезал из erepa (по-гречески — elephas) настолько ровный цилиндр, что казалось, будто его отсекли металлическим инструментом. Потом на внешней поверхности вырезали, к примеру, дикого быка на фоне леса, сбивающего охотника с ног. Внутреннюю часть основания мастер прорезал так, чтобы на шипах прикрепить круглое дно. К верхней части приделывалась резная крышечка. По желанию клиента изделие можно было полдня подержать в уксусе или квасцах, а затем окрасить в пурпурный цвет или вызолотить. Иногда художник тончайшим песком или вулканическим порошком тщательно сглаживал мельчайшие неровности и долго полировал кость тампоном, покрытым мелом. Сюжеты он заимствовал из животного и растительного мира своей страны, а около 1250 года до н. э. — также из образного ряда Милета, Сидона и Кипра, где процветали соответствующие мастерские. Изображались встречи со сфинксом, битвы со львами и грифонами, львы, раздирающие на части быка или человека. Чуть позднее фигурки микенских воинов из слоновой кости начали вдохновлять художников Сирии и Палестины. Но почему в те времена слоновая кость пользовалась такой популярностью? С точки зрения грека, она была не столько предметом роскоши, сколько чувствительной, свежей, благотворной материей, дающей наиболее точное представление даже о плоти небожителей: ослепительная на свету и матовая в тени, плотная и в то же время пронизанная сетью мельчайших прожилок, почти не подвластная времени, она, как и золото, словно бы создана для статуй богов. Мне припоминается увенчанная диадемой голова, которую нашли в одном из сакральных помещений микенского акрополя. Похоже, это тонкогубое лицо с «воловьими» глазами принадлежало статуе богини Реи. Вспомним заодно и легенду о воскрешенном герое Пелопсе и его плече из слоновой кости. Обладание этой реликвией — одно из условий взятия Трои. А у богинь и женщин, коих хотели изобразить особенно прекрасными, кожа уподоблялась слоновой кости: «Стройный ее возвеличился стан, и все тело нежнее, чище, свежей и блистательней сделалось кости слоновой» («Одиссея», XVIII, 195–196).

Счетоводы

Часто говорят о профессии, если не о классе или касте писцов. Но ни в одном из четырех тысяч глиняных документов, которыми мы располагаем и большинство которых суть черновики и текущие заметки, название таковых вообще не упоминается. По-видимому, само это занятие было чуждо микенской цивилизации. В ахейской Греции, как и в Древнем Китае, любой грамотный человек, даже если он был чужаком, мог рассчитывать на теплое местечко среди дворцовой или храмовой администрации. Высшие чиновники, судя по всему, были сплошь грамотными. Они составляли счета и готовые отчеты на непрочном материале вроде льняной ткани, пергамента, лыка или коры. По меньшей мере десять, а может, и двенадцать сановников контролировали поступление и расход сырья и готовых изделий, составляли списки конюшен, лавок и погребов, подсчитывали арендную плату и долги, устанавливали перечень того, что подлежало обложению налогом, и размеры последнего, устраивали перепись населения и вели счет поголовью скота, распределяли работу между работниками и работницами и, наконец, с легкостью разбирались в сложной системе единиц мер и весов. В одном Кносском дворце около 1300 года до н. э., по-видимому, существовало не менее сорока различных «контор». В самом деле, бухгалтерские документы знакомят нас со множеством узкоспециализированных чиновников: надзирающий за смоковницами (opisuko), надзирающий за плодами земли или злаками (opikapeeu), интендант по меду (meriduma), смотритель лавок (opitekeeu), начальник смесей (mikata), весовщик (mezana), оружейник (etowoko), хранитель священных кож (?) (dipteraporo — буквально «носящий кожу или плащ»), зажигающий огонь (pukawo) и его многочисленные помощники, помощник смотрителя (poroduma). Над ними стояли люди, тоже, очевидно, умевшие писать, ибо они получали и передавали письменные приказы: куратор (korete) и прокуратор (porokorete), а в провинциях — региональный интендант (atomo) и региональный администратор (damokoro).

Ясно, что эти последние сановники (qasirewiyote) отличались от перечисленных ранее великолепием одежд, особыми знаками достоинства, образом жизни и даже питанием. Региональному контролеру, скажем, довольствие выплачивалось свиньями. Кураторы и прокураторы получали разную плату в зависимости от того, в чем в тот момент государство испытывало более острую нужду — в металле или льняных тканях. Некоторые служащие, наделенные весьма загадочными обязанностями, имели право избавлять своих подчиненных от тех или иных повинностей. Так, esareu (вероятно, управляющий) по имени Кевпод освободил несколько поселений на юго-западе Пилоса от внесения налога льном или льняными изделиями. Аналогичными прерогативами обладал wateu (возможно, сборщик налогов) на сданных в аренду землях. Другие чиновники не были привязаны к определенному месту, например, akero (по-гречески — angelos) — вестник, посол и karuka — священный вестник. Но что сказать о padeu, padeweu, padayeu и многих других, упоминаемых в документах всего два-три раза? За неимением лучшего ученые трактуют эти должности как имена собственные, хотя слова вроде amotere и ereutere, скорее, обозначают должности комиссаров, инспекторов, уполномоченных, сборщиков налогов.

Из огромного числа шифрованных документов видно, что своего рода налоговая полиция крепко держала в руках всех и каждого и при этом смертельно боялась допустить какую-нибудь оплошность и оказаться не на высоте. Все было сочтено, зарегистрировано, проверено и востребовано. Современная наука, со свойственной ей въедливостью, то тут, то там обнаруживает огрехи, ошибки в подсчетах и грамматике — в общем, всякого рода человеческие промахи. Но как не восхититься тем, что при наличии стада более чем в сто тысяч голов статистики бронзового века с точностью до единицы знали, сколько животных предстоит остричь, кастрировать, забить на мясо, кто из них на пастбище, кого недостает, много ли потеряно и как зовут пастуха каждой деревни! Они могли, отмеряя по полфунта, разделить тонну бронзы между пятью сотнями кузнецов, назвать всех поименно, перечислить помощников, учеников, рабов, а при необходимости — и свойственников, более того, имели представление о дополнительных профессиях и происхождении любого мастера.

Это они создавали правила налогообложения, dosomo, которые изумили бы наших счетоводов. Возьмем, к примеру, таксу на военное снаряжение, которая, по-видимому, вовсе не являлась чрезвычайной мерой, поскольку мы встречаем ее как на Крите, так и на Пелопоннесе: «Всякий район с числом налогоплательщиков, в округленном виде равным ста, доставит 1 % этого числа в пластинках для брони; 1,5 % — упряжью и кожаным снаряжением; 2 % — бычьими шкурами; 2 % — рогами для изготовления луков, 2,5 % — шерстяными плащами; 5 % — туниками; 5 % — кусками льняной ткани» (Пилос, архивная серия Ma, Кносс, серия Mc). Одновременно мы узнаем, что в Пилосе имелось 11 500 налогоплательщиков, вносивших налог натурой, а в Кноссе — 15 400.

Когда чиновника увольняли, его преемник делал все расчеты заново: «Опись, составленная Фигебрием после того как царь назначил Авгия районным управляющим: кувшин для воды «царский», украшенный головами быков и раковинами, кувшин для воды «господарский» (доcл. «для гармоста») с изображением морских воронов; кувшин для воды «царский» с изображением женщин, бычьих голов и спиралей» (PY, Ta 711). Чиновники старались предвидеть любые случайности — даже то, что враги или взбунтовавшиеся подданные могут поджечь их записи. И в самом деле, огонь лишь закалил глиняные таблички, сделав, таким образом, документы, акты и налоговые ведомости действительно нетленными.

Художники

В сердце дворца ведет небольшой двор. Миновав портик, вестибюль и двустворчатую дверь, мы попадаем в просторный квадратный зал. Потолок здесь поддерживают четыре колонны, а очаг расположен в центре. Вокруг него собирались для трапезы и пиров, услаждаемых пением и рассказами. Это мегарон. Время от времени группа декораторов и их помощников меняла здесь настенные росписи. Их напрасно называют фресками, поскольку тогдашние мастера использовали совсем другую технику. Поверхность стены покрывали слоем желтоватой глины, для крепости смешанной с рубленой соломой. Сверху накладывали два-три слоя штукатурки, тонких, но ровных. Верхний слой тщательнейшим образом шлифовали мраморным лощилом, а кое-где — даже ногтем, чтобы не осталось ни выемки, ни шероховатости, ни камешка. Потом зал оставляли сохнуть на месяц, не менее. И лишь на добросовестно высушенной штукатурке художники, kirisewe, делали роспись. Нынче такая техника называется «сухими фресками» (a fresco secco).

Поверхность, которую предполагалось расписать, разбивали на квадраты и, слегка увлажняя губкой, отбеливали с помощью кисточки и калама — тростниковой палочки, заменявшей перо. Растертые и разведенные известковым молоком краски — довольно светлые — были в основном органического или минерального происхождения. Черную добывали из «чернил» каракатицы, костного угля или сажи. Из охры получали желтую краску, а также, в зависимости от степени нагревания, разнообразные оттенки коричневого и рыжего. Гематит давал красные, розовые и пунцовые цвета, киноварь — алый. Синий и зеленый извлекали из лазурита и малахита — двух карбонатов меди, о которых мы уже упоминали, когда речь шла об изготовлении стеклянного теста, того самого, какое невежественные дилетанты и фальсификаторы называют ляпис-лазурью, эмалью, смальтой или чернью. Более или менее насыщенные оттенки коричневого извлекали из почв, богатых окислами железа и марганца. Вероятно (хотя полной уверенности в этом нет), опытные мастера уже тогда оценили достоинства красок из сочетаний хрома и кобальта, двух минералов, довольно распространенных на рудниках Крита. Во всяком случае, можно не сомневаться, что они экспериментировали, смешивая разные красители.

Прежде чем наносить краску, главный мастер намечал общие контуры. Прямые линии он проводил, пользуясь натянутой веревкой или линейкой, окружности — с помощью циркуля. Потом, взяв в руки калам, очень светлой краской — розовой или желтой — он набрасывал контуры фигур, а затем энергично закрашивал фон, что позволяло с особой четкостью выделить все персонажи. Если художник предпочитал светлый фон — голубой, желтый или зеленый, то одежду и цвет тел он делал более темными. И наоборот, при темном фоне — пунцовом, индиго или коричневом — растения, животные и люди изображались в пастельных тонах. Порой мастеру хотелось оставить нетронутым белесоватый известковый фон. Тогда он обводил контуры резкими, в высшей степени смелыми линиями и усиливал впечатление благодаря насыщенности красок внутренних элементов рисунка. Никаких морщин. Никаких теней. Удивительная четкость линий и контуров. Море, скалы, облака иногда набрасывались волнистой линией. Оставлялись пустые пространства. Некоторые сюжеты повторялись.

Многие фигуры изображены в профиль с глазом анфас и туловищем, повернутым на три четверти. Этот канон частично заимствован из Египта, частично — у минойского Крита и поддерживался из нежелания вводить новшества. Характерная манера художников той эпохи — быстрое воплощение замысла в виде череды отдельных картин. Отсюда — несовпадение тона и его насыщенности, эффект волнообразия как по горизонтали, так и по вертикали. Шедевры попадаются редко. Однако художник, запечатлевший микенскую «Парижанку», как окрестили богиню, сидящую на троне в нише и обнаруженную в 1970 году, сумел создать настоящий портрет: нас поражает красота темной, подхваченной лентой шевелюры, изящество позы, выразительность лица и естественность четко намеченной линии двойного подбородка.

Сановники

Нередко авторы настенных росписей (всегда анонимные) изображали длинные вереницы фигур. Еще больше они любили живописать грандиозные сцены охоты. Можно увидеть — как, например, в Тиринфе — гигантского кабана, удирающего от своры молоссов{11}, или — как в Пилосе — охотника в короткой тунике, поражающего копьем пятнистого оленя.

Охота, несомненно, одно из любимых занятий господ, пировавших в этих залах. Но кто они? Многие пилосские документы (Er 312, Un 219 и 718) позволяют предполагать, что царя и его семью обслуживали три вида «персонала», три «дома», управляемых неким ekeryawo(n). Так и хочется сказать, что группа феодалов, обладателей высоких должностей и обширных земельных угодий, tereta, или баронов, представляла гражданский «дом», члены разных сакральных «коллегий», worokiyone, — религиозный «дом», и, наконец, офицеры, по меньшей мере, четырех рангов объединялись в военный «дом». В управлении дело обстояло как при феодальном режиме, власть основывалась на распределении земель, должностей и привилегий, с одной стороны, и на почитании, служении и несении повинностей — с другой. Есть определенный смысл в переводе терминов микенских государственных архивов терминами европейской средневековой иерархии: wanaka — царь, rawakete — герцог, ekeryawo(n) — губернатор (или князь?), eqeta — граф, tereta — барон, qasireu — мелкопоместный владетель, moroqa — свободный арендатор или владелец алода, kotonowoko — колон или владелец клера, qamaeu — испольщик, onater — фермер, doero — раб. В «замке», по выражению Виктора Берара, Одиссея пировавшие женихи совершили всего-то две ошибки: перепутали царские владения wanakatero temeno со своими собственными, а жирных свиней отсутствующего суверена — с дичью, на которую можно охотиться. Аэды, сказители, нищие, бывая при дворе, в отличие от них не ошибались.

Так кто же правил?

К 1250 году до н. э., судя по всему, повсеместно установились теократические монархии. Среди царей, о которых упоминает легенда, будь то Геракл, Беллерофонт, Мелеагр, Ясон, Тесей, Атрей, Ахилл, Диомед и т. д., нет ни одного, кто не называл бы себя сыном или хотя бы потомком какого-нибудь божества и «питомцем» Зевса. В классическую эпоху титул wanax превратился в апах — обычное наименование бога. А имя Агамемнон первоначально было эпитетом Зевса. Вполне вероятно, что, подобно владыкам Малой Азии и Египта, эти царьки пытались выдать себя за живых богов. Однако им приходилось признать, что им порой отчаянно не хватает разящей силы молнии, а узурпаторы и вооруженные захватчики присваивают титулы и власть с неменьшим успехом, чем они сами. Так кто же правил в микенских дворцах? Тот ли, кого четыре пилосские таблички называют ekeryawon и кто в списках распределения ладана и благовоний стоит выше царя, герцога и прочих сановников (Un 219), кто возглавляет список дарителей храму Посейдона, опередив представителей общины, герцога и религиозной коллегии (Un 718)? Складывается впечатление, что этот могущественный сановник с пока не вполне понятной должностью («тот, кто держит…», «тот, кто владеет…») выполняет обязанности управляющего дворцом, великого визиря и канцлера, а в отсутствие царя часто заменяет и его. Не исключено, что rawaketa, превращенный греками в la(wa)getas, «военного вождя», владелец обширных земельных угодий и хозяин многочисленной прислуги, мог устранить соперника, как это имели обыкновение делать победоносные генералы, недовольные властями или снедаемые честолюбием. Законного царя Тиринфа звали Эврисфей, но Геракл, его «кузен» и герой, не замедлил присвоить себе его трон. Подобное несчастье приключилось и с правителями Фив, Аргоса, Коринфа, Микен. Принцип разложения коренился в самом сердце этих псевдомонархий. Самой основательной причиной, объясняющей, отчего сгорели некоторые микенские дворцы, можно считать гражданскую войну.

Известно, что в эпоху архаики большинство государств возглавляли две царских семьи. Что это — наследие порядка, принятого в индоевропейских обществах, где рядом с царем-жрецом стоял царь-судья, или отголосок борьбы за власть, дошедший от микенской эпохи?

Прорицатели и врачи

В некоторых случаях можно угадать, что реальной властью обладал не князь, не управляющий дворцом, не герцог, а класс служителей культа или даже какой-нибудь пророк. Мы уже знаем, насколько важное место занимают жречество в целом, отдельные жрецы и жрицы, священные коллегии или братства, священные рабы, храмовые привратники, распорядители церемоний, нищие служители культов и ясновидящие в бухгалтерской отчетности микенской эпохи: они выступают здесь либо как хозяева гигантских поместий, либо как пользователи приношений целого народа, либо как косвенные эксплуататоры. В Пилосе Эрифа, жрица великой богини, вступив в конфликт с советом общины, утверждала, будто собственность, которой она управляет, принадлежит божеству и, следовательно, находится в ее, Эрифы, законном и безраздельном владении. Вместе со жрицей в конфликте участвовали еще два лица, называемые wetereu и opatereu; если верить специалистам по этимологии, возможно, это гаруспик{12} и прорицатель.

До окончательного разгрома афинян на Сицилии в 413 году до н. э. прорицатели играли решающую роль в администрации государств и ведении войн. Микенцы, как и их потомки, верившие, что любое мероприятие находится в опасной зависимости от игры случая, пытались узнать и склонить на свою сторону волю богов, наблюдая за полетом птиц и пчел, агонией жертвенных животных, падением подброшенных камешков, костей и палочек. Для них хорошим прорицателем был не тот, кто ограничивался предсказанием будущего, но тот, кто, согласно гомеровской формуле, ведал настоящее и прошлое, подобно Калхасу, Тиресию, Кассандре и Манто. А потому судьбу флота, собравшегося у Авлиды, решали не Агамемнон и Менелай, два «царственных брата», не подчиненные им другие цари, а обычный прорицатель. Тиресий в Фивах был могущественнее Эдипа и Креонта. Амфиарай, прорицатель Аргоса, вел армию Семи против Фив прежде, чем стать своего рода призраком-чудотворцем.

Особняком от прорицателей стояли микенские врачи, объединявшиеся в братства, вроде Асклепидов Трикки или кентавров с горы Пелион. По меньшей мере одного человека в Пилосе называли iate, то есть целителем (Eg 146). Если целители посещали дворцы и поля битвы, как Подалир и Махаон (последнее имя, кстати, фигурирует на табличке In 658 из Пилоса), их диагнозы и прогнозы лишь в незначительной степени опирались на гадания, а главным образом — на опыт и логику. После изучения скелетов микенской эпохи у нас нет сомнений, что тогдашние врачи умели делать трепанацию черепа. Кроме того, традиция присваивает им знание лекарственных трав, умение орудовать скальпелем, делать компрессы, перевязки, пускать в ход нужные заклинания. Микенские врачи могли лечить переломы и вправлять вывихи, разбирались в достоинствах и опасностях минеральных вод. Но граница между медициной и магией часто бывала весьма зыбкой — как между царем и жрецом, Медеей-царицей и Медеей-колдуньей. Отметим лишь то, что неслучайно после разрушения Трои и Микен последнее слово осталось за Аполлоном — богом провидцев и врачей.

Теократия

Все остается или, скорее, возвращается на круги своя. На протяжении долгих веков микенской истории городское общество видело растущую концентрацию власти в руках воинов (главным образом завоевателей), а не чиновников и жрецов. Воины обеспечили себе благосклонность, курение фимиама и согласие возвести их на трон со стороны жречества покоренных городов, чтобы благодаря своим ставленникам мало-помалу взять под контроль их богатство. Царь Идоменей жил в так называемом Малом Дворце Кносса, но дорога соединяла это здание и его частную молельню с большим, более древним святилищем, которое неправильно именуют Дворцом Миноса. Наличие между ними склада оружия и боевых колесниц, бухгалтерские отчеты, где слабо, а то и вовсе не различается светская администрация (кураторы, контролеры, инспекторы, интенданты и т. д.) и жреческая администрация, — все наводит на мысль о том, что в той или иной степени обожествленный царь наложил-таки руку на доходы, принадлежавшие ранее богине Рее и ее жрецам.

В Закро, Малии и Фесте крупные святилища были разрушены, но в Афинах целла{13} Афины и Посейдона стала домом-крепостью для царя, «преемника Эрехтея». Когда около 1250 года владыкам Пилоса понадобилась бронза, чтобы вооружить ополчение, они просто-напросто реквизировали металл у храмов, kako nawiyo (табличка PY, In 829). Короче говоря, микенские монархи, скорее цари-жрецы, чем жрецы-цари, превратили храмы-дворцы во дворцы-храмы.

Название «Пилос» буквально означает «Город (Величественных) Врат», что наводит на мысль о Львиных воротах у входа в Микены, а за названием этого города стоит иероглиф, который, возможно, следует читать как Ma-i-ya, Богиня-Мать. Торжественные входы Пилоса и Микен напоминают о всех пропилеях и портиках микенских дворцов: божественное все-таки предшествует мирскому и переживает его. Что осталось от стольких войн и честолюбивых замыслов? Имена собственные и память о прошлых драмах, которые будут вечно волновать воображение трагических поэтов. Во всяком случае, за пределами укреплений еще не умели говорить о политике: полис или греческий город с его людной площадью и дебатами граждан пока еще не родился. В краю героев все конфликты решались на ограниченном пространстве. Эгисф и Клитемнестра зарезали пророчицу Кассандру и царя Агамемнона в самой укромной комнате дворца. Чуть позже, аккомпанируя себе на пяти- или восьмиструнной лире, изогнутой, как лебединая шея, придворные поэты скажут, что победитель Трои погиб, словно бык на бойне, словно тунец в сетях, словно жертва на алтаре…

В теократическом государстве, где властвует сын бога, одновременно глава жречества и служитель культа, религия присутствует всюду: в обычных человеческих поступках, которые кажутся нам мирскими, светскими или нейтральными, усматривая некий архетип, божественную модель, так что и сами они совершаются либо в угоду богам, либо для того, чтобы их не прогневить. Порой люди забывают о могуществе бессмертных, пытаются их обмануть или мнят богами себя: вспомним неосмотрительного Иксиона, вообразившего, будто держит в объятиях супругу Зевса, или безумного Салмонея, который, стоя на боевой колеснице, имитировал раскаты грома, или чудовищного Тантала, предложившего богам отведать вместе с ним плоти его собственного сына. В действительности за легендами скрываются обряды инициации, культы плодородия или таинства причастия, похожие на те, что мы встречаем у других народов. Ритуалы важнее мифов, ибо последние чаще всего являются лишь их изъяснениями — запоздалыми, неточными и поэтическими. А потому, вглядываясь в обряды и особенно в праздники, мы можем наилучшим образом наблюдать за жизнью обитателей города в течение года.

Разные культы

Между городами микенского мира, несомненно, есть множество культовых различий. Острова Эгейского моря не могли оторваться от своего доэллинского прошлого, равно как Кипр, клином вошедший в Азию, или семь Ионических островов, давным-давно колонизированных народами, пришедшими из Иллирии и Эпира. На Крите, например, в XIII веке до н. э. сохранялись те же, что и в древности, священные деревья и скалы, те же подземные божества, те же огни, зажигаемые на вершинах, те же экстатические танцы, те же процессии персонажей в масках, те же храмы с их змеями, цветами и стаями голубей, украшенные древними символами двойной секиры и двойного рога. Каждая область Греции почитала свое или свои божества под их местными именами и титулами. Пафос претендовал на то, что видел рождение Афродиты, Лемнос — Гефеста, Афины — девственной Паллады, Патара и Делос — бога Аполлона, Родос — Солнца. Если верить историку Геродоту («История», II, 52), древние пеласги Центральной Греции приносили жертвы, взывая к богам вообще, совершенно анонимно, но тем не менее окружали особым почетом пастушеского бога Гермеса, которого изображали с возбужденным фаллосом. Классический греческий пантеон, на редкость гостеприимный и терпимый, возник из синтеза всех этих культов, существовавших задолго до Гомера и очень медленно ассимилировавшихся и очеловечивавшихся.

Уже давно стало ясно, что предметы культа и культовые места, имена и мифы долговечнее сложного пантеона, где еще до Троянской войны титаны и демоны доэллинов смешались с эллинскими богами-олимпийцами. Археология и микенские тексты подтвердили эту точку зрения. Вот, например, какое количество оливкового масла жертвуют на Крите в течение месяца Девкия (месяц Белой Девы, Левкотеи?) на освещение, умащение, а возможно, и в пищу различным божествам: 12 литров — Зевсу Диктейскому, то есть Богу Священной Горы, 24 литра — Дедалейону (Большому храму?), 12 литров — Пандесу, 36 литра — всем Богам (Кносса), 12 литров — (божественной) Охотнице, 24 литра — Всем Богам (Кносса), 12 литров — Божественной Охотнице, 24 литра — Всем Богам (порта) Амнизос, 6 литров — Эринии («Мстительнице», прозвище Деметры в Аркадии), 2 литра — святилищу Гадаса, 8 литров — жрице Ветров; в общей сложности — 136 литров (табл. Fp 1). Во время месяца Лапатос (Охотничьей Ямы) богиня Пипитуна в Гакинтосе довольствуется двумя литрами масла, но жрица Ветров в Авлимосе получает 36, а жрица Урана — 18 (табл. Fp 13 и 14). Такие календари показывают нам смешение местных божеств и великих всеэллинских богов, относительную взаимную значимость храмов, разнообразие обычаев, а попутно знакомят с названиями ритуальных сосудов и столов-жертвенников (например, outemi — «без ножек»?), сообщают о постах и возлияниях, дают также представление о том, что следует предлагать божеству и, главное, — требовательному жречеству: сосуды с медом, вином и маслом, благовония в больших количествах, ячмень, смоквы, тонко просеянную пшеничную муку. Но как ни жадны жрецы до приношений, они все-таки остаются вегетарианцами. Никаких кровавых жертв не приносилось дюжине богов, перечисленных на критских табличках, в том числе Атане-Повелительнице, Пайавону (эпитет будущего Аполлона), Посейдону, Зевсу и Эвлетии, богине, «освобождающей» рожениц. Литературная традиция сообщает лишь два имени той Охотницы, что каждый месяц получала свой рацион масла: Бритомарпис (Кроткая Дева) на Востоке и Диктинна (Владычица Священной Горы) — на Западе, плюс к тому мы узнаем, что в ее храм было принято входить босиком.

Предполагаемые дочери Миноса — Федра, Ариадна, Акакаллис, Ксенодика — не кто иные, как низведенные до уровня смертных древние божества. Мы знаем также об обычае публично праздновать бракосочетание верховного бога Зевса, или Зана, с его сестрой Герой или Деметрой, чьи роли исполняли царь и верховная жрица. Именно здесь лежат истоки мистических союзов, заключавшихся тысячу лет спустя в греческих Мистериях. Праздник, называемый Теофориями, открывала длинная процессия дарителей, жертвовавших сосуды, одежду, благовония и цветы. А чтобы никого не обидеть, ритуал включал поминовение «всех богов». Добавим, что древние церемонии сопровождались пением и танцами и воздаянием почестей статуям богов — благословляющим, сидящим на троне или стоящим.

Судя по изображениям, найденным в Микенах, Тиринфе, Орхомене и Пилосе, дворцовые государства континентальной Греции восприняли немало религиозных обычаев Крита и островов: маленькие трехчастные святилища с неподвижными скамьями и переносным алтарем, приношение сосудов, ветвей и цветов, процессии, безумные пляски, длинные одеяния с оборками, оставляющие грудь открытой, и всю растительную символику колонн, двояко вы гнутых алтарей, щитов в форме восьмерки, рогов, двойных секир и лент с узелками. Леванту и Египту они обязаны изображениями грифонов, сфинксов и зверей, живущих в пустыне. Но археологические раскопки восстанавливают также иную картину. Вся цитадель предстает если не храмом некоего обобщенного культа, то во всяком случае священным местом, излюбленным жилищем богов. Аполлон обороняет им же выстроенные стены Трои от натиска Патрокла. Афина защищает ахейские акрополи старой Греции и островов. Известно, какую церемониальную роль играли украшенные геральдическими животными врата в городах-крепостях Малой Азии, Алас Гюйюка или Богазкёя, так похожие на ворота твердынь Пелопоннеса. Они олицетворяют мощь, бдительность и подчеркивают момент перехода в священно-грозное пространство. Совершатся ли обряды очищения, будут ли положены в стенные ниши дары — независимо от этого само прохождение под балкой с фигурами львиц-покровительниц твердых монархических устоев вводит гостя или врага в принципиально замкнутый, запретный мир. Двойные рога на фасаде дворцов в Пилосе и Гла, сфинксы — это ангелы-хранители ворот Фив и Асины, переносные алтари царского жилища возвещают о нем, как о святая святых. Это не храм, тем не менее центральный мегарон являет собой своеобразное частное святилище монархии. Справа от входа — трон, среди колонн — переносной алтарь или столик для жертвоприношений, посередине — очаг, дым из которого уходит в отверстие крыши. Именно здесь приносили жертвы, целиком или частично сжигая животных. Здесь богам-покровителям династии и хранительнице очага Гестии совершали возлияния водой, молоком и вином, возносили молитвы и давали обеты. Сюда приносили пе́рвинки урожая и медовые пироги. Любая хорошо организованная трапеза имела целью объединить семью и гостей с отеческими богами. Вероятно, то же происходило и в более скромных домах: у всех индоевропейских народов единственным жрецом бога или богини домашнего очага был глава семьи.

Храмы

Существовали во дворцах и молельни для «партикулярных» культов — маленькие святилища или «часовенки» в удалении от мегарона. Берущие молились более чем двум десяткам богов, как общепочитаемым, так и сугубо местным, о которых мы узнаем из табличек и иконографии конца XIII века. Это восемь богов-олимпийцев: Зевс-громовержец, его гневливая супруга Гера, Дионис, владычица Афина и Apec (последние трое — дети Зевса), причем имя одного из них уже связывалось со словом, обозначающим «вино», а двое других заботились о защите крепости, Посейдон — бог-покровитель всадников, божественная Мать и, вероятно, ее дочь, Госпожа злаков, которых восемь текстов называют «две Богини-царицы». Еще полдюжины других богов остаются для нас лишь именами, скажем, Дивия — дочь Зевса, подобная римской Диане, дочери Юпитера. Есть и различные локальные божества вроде Потинии, чье имя — загадка. Вне всяких сомнений, аркадцы уже почитали Гермеса, киприоты и многочисленные моряки — Афродиту, не говоря о Елене и ее братьях Диоскурах (последние изначально были божествами и лишь потом превратились в героев любовных драм и странствий). Но их, как Гефеста, Аполлона, Артемиду или Деметру, не упомянули на наших табличках.

Отметим, что на верхних террасах микенского акрополя часто попадаются фрагменты алтарей, а также женских и мужских статуэток, вотивных фигурок или идолов, что свидетельствует о невероятном разнообразии ритуалов и культов. Если еще нельзя сказать наверняка, была ли знаменитая группа из слоновой кости — две женщины под большим вышитым покрывалом и стоящий между ними ребенок, — равно как гипсовая мужская голова и два алтаря, собственностью «часовни», расположенной внизу северной лестницы в Микенах, то по крайней мере многие тексты сообщают нам, что сквозь всю греческую историю прошел ритуал доставки и посвящения разноцветных покрывал богине или богиням — покровительницам города. В первом из таких текстов, на табличке Fr 1222 из Пилоса, где во дворе, к востоку от входа во дворец имелось небольшое святилище, читаем: «Для двух Богинь-цариц, на праздник развернутых покрывал, tonoeketetiyo (по-гречески — thonoelkteriois), — 2 меры ароматизированного масла шалфея».

Зная, что будет позже происходить в Афинах во время Панафинеев, в Олимпии и Аргосе на праздниках богини Геры, в Спарте на празднествах Аотис (Артемиды), легко представить, как тщательно выбирали матерей семейства или девственниц, которым предстояло соткать, покрасить и вышить роскошное покрывало или одеяние для богини, как выглядели процессии, двигавшиеся по узким улочкам, а затем по священной дороге, толпы жрецов и чиновников, песнопения, жертвоприношения, облачение и умащивание статуи и, наконец, торжественный молебен.

Во время осады Трои, решив воспламенить мужество колеблющихся воинов, Гектор попросил мать, Гекубу, созвать всех знатных женщин в храм Афины, «богини со сверкающим взором». «Пышный покров, величайший, прекраснейший из всех хранимых в царском дому, и какой ты сама наиболее любишь, взяв, на колена его положи лепокудрой Афине; и двенадцать крав однолетних, ярма не познавших, в храме заклать обрекайся ты, если, молитвы услыша, град богиня помилует, жен и младенцев невинных…» («Илиада», VI, 271–276). Нечто подобное тысячи раз происходило в истории микенских городов, и многие другие праздники имели единственной целью: сделать богов благосклоннее — праздник начала года, праздник молодого вина, праздники в честь усопших, праздники навигации, праздники цветов — все эти крупные городские торжества классической эпохи проходили по образцу микенских. Об одном из них мы узнали только из текстов двух пилосских табличек, Fr 343 и 1217: во время этого праздника в честь того или иного бога постилали ложе (по-гречески — lekhestroterion, по-латыни — lectisternium). Божество (в данном случае — Посейдон), представленное раскрашенной и умащенной благовониями статуей, как бы участвовало в пиршестве или свадьбе. Предполагалось, что присутствующие делят с ним трапезу или обеденное ложе. А когда им являли бога и богиню, возлежащих на священном ложе, собравшиеся верили, что присутствуют при совокуплении, благодаря которому их маленький мирок должен родиться заново. Подобные ритуалы неизменно сопровождала музыка.

Раз в год жрицы Тиринфа и его окрестностей с величайшей помпой отправлялись на омовение статуи Геры в водах источника Канатос на обочине дороги, ведущей из Навплия в Азину (и тот, и другой — микенские порты): искупавшись в этой живой воде, богиня-мать вновь обретала девственность. Таким же образом жрицы Афродиты на Кипре и Кифере устраивали ритуальное омовение богини в соленых морских водах. Позднее поэты, не понимая смысла древних ритуалов и просто жонглируя словами, объявили, будто богиня родилась из пены морской, aphros, в окружении харит. Однако, подобно своим микенским предшественникам, они продолжали воспевать ее покрывало, румянец и сияние золотых кудрей.

В городе существовали и общинные храмы, где почитали и молили о милости самых разных богов. Греческие небожители — боги не «чего-то», но «чьи-то»: покровители и покровительницы. Каждая группа семей, каждое братство, каждая корпорация ремесленников имели свой храм, отмечали свои особые праздники, обращались к тому или иному заступнику, а иногда к паре, триаде или целой «божественной коллегии».

В южной части крепости Микен и внутри последнего кольца укреплений, возведенного в 1250 году до н. э., известно по меньшей мере три таких культовых места. Первое назвали «домом Цунтаса» по имени греческого археолога, откопавшего его в конце прошлого века (1885–1896 гг.). Он расчистил большой зал со скамьями, где некогда восседали идолы, и очаг, вокруг которого совершались возлияния. Обнаруженные рядом изображения, в частности, священного щита, позволяют предполагать, что здесь, у крепостных стен, поклонялись какому-то воинственному божеству, например Энио — матери, сестре или дочери грозного Ареса Эниалия. В соседнем раскопе среди осколков сосудов и кучи костей лежала раскрашенная гипсовая голова высотой 17 сантиметров. Пряди на ее лбу изогнуты в виде крючков, глаза слегка косят, тонкие губы плотно сжаты, подбородок и щеки испещрены красными точками. Предполагается, что это голова чудовищного сфинкса, охранявшего храм. Что за кровавые жертвы здесь приносили?

В том же секторе, на расстоянии нескольких метров, археологи постепенно раскапывают комплекс, названный «крепостным домом», или «домом Вейса». Уже ясно, что два из тамошних помещений имели сакральный характер. С западной стороны в глубине небольшого зала (5x4 м) лестница поднимается к платформе с дюжиной крупных глиняных идолов — семь мужских и пять женских, установленных на полых цилиндрах и ужасающе размалеванных. Угрожающие и суровые, одни — со скипетрами, другие — с деревянными молотами, они и 32 века спустя впечатляют посетителей Навплийского музея. Найденные в соседнем помещении три идола высотой всего 30 см, в ожерельях и браслетах, имеют, напротив, мирный вид. Десяток глиняных змей, различные маленькие фигурки — приношения богам подземного мира, безымянным существам, коих современные тексты именуют «Жаждущими», или еще более расплывчато — просто «богами».

Что касается зала с настенной росписью, то это мегарон, расположенный в десяти метрах к востоку, размером 5,30x3,50 метров с очагом в центре, колоннами, ложем и купальней в форме ванны. Необычно лишь дивное живописное изображение сидящей богини с букетом крокусов в нише над алтарем. Компанию ей составляют готовый к прыжку зверь, еще одна богиня, на сей раз — с колосьями в обеих руках, бог-громовик со свитой почитателей. По соседству, в ризнице, найдены сосуды, изделия из слоновой кости, большое ожерелье и маленькая статуэтка богини, простирающей руки в знак благословения. Думаю, здесь снова можно вспомнить о древнейшей триаде элевсинских мистерий: Богине-матери Рее «в сверкающем венце», Богине-дочери, «Госпоже злаков», и страшном боге, который похищает последнюю и делает ее своей супругой. В общем, это три божества, связанные с жатвой и земледельческим культом.

Жертвы

В других городах — Кеосе, Дорионе, Гортине — богомольцы посещали странные анфилады комнат, столь же мало похожие на храмы классической эпохи, как и на микенские молельни. Они оставляли там статуи и статуэтки из раскрашенной глины, сосуды, полные вкусных жидкостей, первинки урожая, ветви и букеты. Сакрификаторы убивали на алтарях животных, потом жрецы делили несожженное мясо между жертвователями и участниками ритуала, не забывая и себя. Владыкам подземного мира приносили в жертву собак, черных баранов, а иногда и людей. Женщины и мужчины, рогепа, продавали себя или считались проданными в храм того или иного бога и становились doero, doera teoyo, то есть «божьими рабами». Они возделывали землю бога, отправляли его культ, подчинялись всякого рода запретам, но могли пользоваться доходами святилищ, часто — весьма значительными. В некоторых портах священные проститутки отдавались морякам в обмен на небольшой подарок себе лично и принесение в жертву богине голубя, голубки или крольчонка. В случае какой-либо опасности весь город участвовал в процессиях и приносил жертвы, стараясь умилостивить богов.

Именно это можно было наблюдать в Пилосе в ясный весенний день 1210 года до н. э. или около того, накануне пожара, охватившего Пилосский дворец. Враги-пираты снова вышли в море. Сбор продовольствия, войска и налогов шел плохо. Власти ссорились, а за ними ссорились и вассалы. Царь Мессении умирал или был настолько стар и дряхл, что на него обращали не больше внимания, чем на покойника. Недаром гомеровская традиция ничего не сообщает нам о последних днях Нестора, сына Нелея. Кто-то во дворце (канцлер, управляющий, военачальник или глава коллегии жрецов) решил, что пред лицом грозящих бедствий город должен любой ценой отвести от себя гнев богов. Всех без исключения. И вот один из смотрителей сокровищницы взял в руки табличку из необожженной глины, поспешно расчертил обе стороны, прикинув, что надо написать шесть параграфов по четыре строчки, и принялся за дело. Он писал, стирал написанное, по памяти перечислял святилища и размеры приношений, делал множество ошибок и, наконец, так и оставил пустыми два параграфа в нижней части таблички. Этот путаный документ мы называем Py, Tn 316. Хотя все его термины далеко не ясны, все же наиболее вероятна следующая интерпретация:

«В месяц Бога мореходов.

П. 1. Приношения от дворца Пилоса Граду Жертв.

Принести в дар и посвятить лично:

Богине-Владычице (Атана) — 1 золотой кратер, 1 женщину;

Мнасе — 1 золотую чашу, 1 женщину;

Посидайе — 1 золотую чашу, 1 женщину;

Трем героям — 1 золотую дароносицу;

Господину жилища — 1 золотой кратер;

П. 2. Приношения от дворца Пилоса в… (пять строк остались пустыми).

П. 3. Приношения от дворца Пилоса в святилище Посейдона и посвящение от Города. Дары следует принести и лично посвятить: 1 золотой кратер, 2 женщины Бойя и Налис (?), обе — служанки Комавена.

П. 4. Приношения от дворца Пилоса святилищам Пересы, Ифемедей и Дивии. Дары следует принести и лично посвятить:

Пересе — 1 золотая чаша, 1 женщина;

Ифемедей — 1 золотая чаша;

Дивии — 1 золотая чаша, 1 женщина;

Холму Ареса — 1 золотая дароносица, 1 мужчина;

П. 5. Приношения от дворца Пилоса святилищу Зевса. Дары следует принести и лично посвятить:

Зевсу — 1 золотая чаша, 1 мужчина;

Гере — 1 золотая чаша, 1 женщина;

В Дримион («Апремонт»?) для Сына Зевса — 1 золотая чаша, 1 (мужчина?).