Другие фигуры воинов — с удлиненным торсом, круглой головой, прямой бородой и не такими большими, близко посаженными глазами — несомненно принадлежат представителям балканского типа, или, как говорят этнографы, — альпино-динарического. Во всяком случае, это жители юга Европы. Возможно, кто-то из них и был блондином или рыжим, иначе откуда взялись бы все эти Ксанфы и Пирры, о которых повествуют мифы?

Кое-какие отступления от распространенного типа на золотых масках из могильников позволяют увидеть и другие физиономии, особенно интересна одна — почти круглая, с более мясистым носом и сросшимися у переносицы бровями. Такие лица нередко встречаются в Анатолии, а еще чаще — в Армении, словно нарочно желая дать обоснование легендам, согласно которым из Малой Азии в Грецию перебралось немало царей, цариц, наложниц, мастеров, рабов и солдат. Наконец, часть лиц и фигур не укладываются в столь простую и наивную классификацию. Судя по всему, микенский мир населяло множество людей смешанного происхождения. Вот «настоящие» греки, как описывает их Полемон в эпоху императора Адриана: «Те, кто сумел сохранить эллинскую и ионийскую расу во всей ее чистоте (!) — мужчины довольно рослые, широкоплечие, статные, ладно скроенные и довольно светлокожие. Волосы у них не совсем светлые (то есть светло-каштановые или русые), относительно мягкие и слегка волнистые. Лица широкие, скуластые, губы тонкие, нос прямой и блестящие, полные огня, глаза. Да, глаза греков — самые красивые на свете». Можно подумать, что это синтез всех предыдущих описаний, сочетание древнесредиземноморских, балкано-средиземноморских и анатолийских черт. Не хватает лишь «греческого профиля» — прелестной выдумки современных искусствоведов.

Менее двух поколений назад ученые пытались определить тип жителя Восточного Средиземноморья по черепному индексу, то есть процентному соотношению между длиной и шириной черепа. Если рассматривать Троянскую войну с такой точки зрения, то можно сказать, что высокие белокурые долихокефалы сражались там с маленькими темноволосыми долихокефалами{7}. Но помимо того, что у обеих групп черепной индекс выглядит одинаково — 75,9 и более и что он ровным счетом ничего не говорит ни об умственных способностях, ни о проницательности, ни хотя бы о происхождении, поскольку форма черепа варьируется в зависимости от условий жизни, пищи и числа смешанных браков, мы предпочитаем (и не без основания) любопытствовать, как тот или иной индивидуум выглядит анфас и в профиль, а не сверху. И потом, как быть с многочисленными, составляющими едва ли не треть, мезокефалами? Не говоря уже о том, что у нас под рукой крайне мало хорошо сохранившихся и тщательно измеренных черепов. Разумнее обратить внимание на более характерные особенности — такие, как величина глазниц, верхний и нижний лицевой индекс, ортогнатизм или прогнатизм, костные выступы, позволяющие выделить несколько типов: одни — с высоким черепным сводом, относительно широко расставленными глазами и прямым подбородком, вторые — более узкие и угловатые со множеством различных вариантов лба, носа и челюстей. Зубы в основном остались великолепными, что и немудрено, поскольку в те времена умирали молодыми, не знали синтетического сахара и слишком кислых продуктов.

Все, что можно извлечь из исследования скелетов ранне-эллинского типа (XVI–XIII вв. до н. э.) при современном уровне антропологической информации, только подтверждает и слегка дополняет данные микенской иконографии. Мужчины, похороненные в круге В царских гробниц в Микенах, в среднем достигали 1,675 метра высоты, семеро были выше 1,7 метра. Женщины — в основном на 4–8 сантиметров ниже. В круге А более-менее хорошо сохранились два скелета: первый достигает 1,664 метра, второй (носитель так называемой маски Агамемнона) — 1,825 метра. Изучавший их доктор Лоуренс Энджил заметил, что у обоих на редкость плотный костяк, тела и головы массивны. Эти люди явно принадлежали к отличному от своих подданных этническому типу и были в среднем на 5 сантиметров выше их.

Столь же смешанным было и критское население той эпохи, хотя средний рост мужчин не превышал 1,64 метра, а женщин — 1,57 метра. И тут нечему удивляться, ведь высоколобые эллины, ставшие хозяевами Микен в XVI веке до н. э., помимо этнических особенностей принесли с собой и новые привычки: способы охоты, спорт, обыкновение питаться мясом и молочными продуктами, неизвестными прежним обитателям Средиземноморья. Однако невозможно оценить, насколько вино, оливковое масло, рыба, икра и прочие дары моря, а также теплый солнечный климат меняют состав крови и черты лица, не говоря уже о смешении с местными жителями. У Агамемнона, как у Ахилла и Патрокла, в Азии имелось много наложниц. А царица Клитемнестра нашла утешение в постели прекрасного Эгисфа, кузена своего мужа.

Любопытство заводит антропологов и дальше. В последние несколько лет они изучают отпечатки пальцев на микенских табличках и глиняных сосудах. Писцы и горшечники, случайные прохожие и богомольцы (кто преднамеренно, а кто и нет) оставляли оттиск пальца или ладони на печатях, монетах, сосудах и стенах храмов. Декоративный орнамент на горлышке кувшина мог представлять собой череду повторных отпечатков большого пальца на необожженной глине. Различают восемь типов отпечатков, которые без труда можно свести к трем основным: дуговые, петельчатые, мутовчатые, то есть такие, чьи линии расходятся концентрическими кругами. Первая попытка сравнительного анализа, сделанная в 1971 году профессорами Ролом Астромом и Свеном Эрикссоном на материале двухсот экземпляров микенской эпохи, оказалась обескураживающей. Она показала, что для Кипра и Крита процент дуговых отпечатков (5 и 4 % соответственно) — тот же, что и у народов Западной Европы, например Италии и Швеции; процент петельчатых (51 %) и мутовчатых (44,5 %) очень близок к тому, что мы видим у народов современных Анатолии и Ливана (55 % и 44 %). Правда, остается открытым вопрос о том, какой процент среди ремесленников Греции составляли азиатские эмигранты. И все-таки факт остается фактом: исследование отпечатков пальцев выявило две этнические составляющие греческого народа — европейскую и ближневосточную.

Что же касается групп крови, то общеизвестно, что они передаются по наследству, как и различные другие генетические факторы, но этот фактор еще стабильнее и, если можно так выразиться, более присущ определенному виду. Несколько лет группа ученых из Афин — В. Балоарас, Н. Константулис, М. Пайдусис, X. Сбарунис и Арис Пулианос, — изучая группы крови молодых призывников греческой армии и состав костей, сожженных в конце микенской эпохи, пришла к двойному заключению о том, что бассейн Эгейского моря демонстрирует поразительное единообразие в соотношении групп крови, а немногие исключения, зафиксированные, скажем, в Белых горах Крита и в Македонии, находят соответствие у ингушей и других народов Кавказа (в то время как по всей Греции группа крови «В» приближается к 18 %, а группа «О» с небольшими колебаниями — к 63 %, здесь они отмечаются куда реже, причем последняя порой падает до 23 %). Это следствие древних миграций внутри стабильного и до сих пор преобладающего в Греции средиземноморского типа.

Единство

Потому-то и возникает соблазн говорить о видимом национальном единстве Архипелага с середины II тысячелетия до Рождества Христова, когда волны захватчиков, судя по всему, поутихли и расцвел дом Эллина. Но, пожалуй, это означало бы состарить на тысячу лет чувство, мощно заявившее о себе лишь в классической Греции. Для поэтов, создателей эпоса, принадлежность к греческой нации, или, выражаясь более сдержанно, ионийский патриотизм, определяется на берегах Азии или во Фракии целым рядом противопоставлений тем, кого ахейцы называют варварами и чужаками. Оставаясь среди последних в меньшинстве, несмотря на 700–800 лет колонизации и торговых связей, греки обладали сознанием своего изначального единства. Даже изъясняясь по меньшей мере на четырех разных диалектах, они гордились общностью языка и особенно обычаев — религиозных и нравственных, а также военных и экономических. Они могли воспринять чужую манеру есть и одеваться, могли вступать в браки с представителями народов, у которых нашли приют, и даже поклоняться их богам или включать чужие божества в собственный пантеон, но определенные черты — такие, как разделение на племена, фратрии и семьи с патриархальным и моногамным укладом, культ олимпийских богов и единых предков — в негативном и позитивном плане определяют их как эллинов. А в интересующую нас эпоху на собственно греческой земле, как и на равнинах Троады, всего лишь некоторые военные вожди в испытаниях и только в них начинают ощущать свою принадлежность к единой нации, единому этносу.

Языки

Мы уже видели, насколько смешались и переплелись здесь разные этнические типы, но дело не только в происхождении и составе крови. В конце XIV века до н. э. на Крите насчитывалось как минимум пять народов, и, несомненно, говорили они на разных языках. Одни из них были унаследованы от местных жителей, другие завезены на острова из Анатолии (например, карийский и лувийский), третьи принадлежат к индоевропейским: это иллирийский, македонский, фракийский и тот, что, быть может, ошибочно именуют протогреческим или общегреческим, ибо наиболее архаичные элементы греческого, которые нам удается определить благодаря топонимике, микенским надписям и литературе, позволяют сделать вывод об использовании нескольких диалектов в эпоху Троянской войны. Стоит сравнить протодорийское pheromes «мы несем», phermonti «они несут», pheretai «он несом» с соответствующими формами протоэолийского — pheromen, pheronti, pheretai, протоионийского — phereomen, pheronsi, pheretai и протоаркадского — phereomen, pheronsi, pheretoi! К сожалению, бывает и так, что в разных диалектах одно и то же слово уже не имеет ни одинакового смысла, ни той же эмоциональной окраски. Нет сомнения, что Гомер уже не понимал многих поэтических оборотов и терминов, унаследованных от прежней, далекой эпохи. Идиомы и образы внятны лишь народу, который создал их и ввел в употребление.

Конечно, существовал и административный язык, общий для дворцовых чиновников, составленный из технических терминов и канцелярских формул, близкий к разговорному языку северо-восточной Греции, эолийскому и македонскому. Но что позаимствовали из него покоренные народы? Склоняясь перед дубиной и от налогового гнета, они, самое большее, чувствовали, что господа отлично понимают друг друга.

Классы

Здесь тоже царит разнообразие, особенно среди недавних эмигрантов, ведь бухгалтерия и инвентарные списки микенских лавок поведали нам не только о конфликтах внутри наиболее крупных династий, между имущими и всеми прочими, хозяевами и арендаторами, должностными лицами и теми, кто не имел никакой должности, но и подтвердили все, что говорит сравнительный анализ о социальной структуре наиболее древних индоевропейских завоевателей. Аналогичные представления о мире людей и богов засвидетельствованы в мифологии и эпосе от Ирландии до Индии. Будь на земле и на небе все одинаково, идеальное общество делилось бы на три основные касты или класса с присущими каждому определенными функциями. Такова, по крайней мере, трехчленная модель общества у индо-иранцев и скифов: мудрецы, воины и земледельцы. Именно она породила трехкастовую систему Индии, судя по всему, сохранившуюся до наших дней. Та же схема верна и для Франции до 1789 года: духовенство, аристократия и третье сословие. Однако приходится признать, что термины «мудрецы, воины и земледельцы» слишком расплывчаты и допускают существование множества нюансов. Например, изучая жизнь двух-трех хозяев микенских дворцов, мы заметим, что обязанности царя распределяются по нескольким направлениям: религиозные, юридические, административные и т. д. Эллинские мифы четко различают, с одной стороны, богов — как «инженеров» войны, с другой — героев, ее «мастеров». И всякому известно, что в полукочевом-полуоседлом мире существовало множество разных типов производителей и богатых семей.

Но в XIII веке любые схемы еще более осложнял, порождая бесконечные конфликты, тот факт, что индоевропейцам Архипелага волей-неволей приходилось объединяться с народами, имевшими более сложную и утонченную общественно-экономическую структуру, чем их собственная. У ионийцев и, судя по тому, что мы знаем о минойских законах и обычаях, на Крите и Кикладах важное — вероятно, второе по значимости место — отводилось ремесленникам: мастерам, изобретателям и колдунам одновременно. Древние афиняне, считавшие себя местными жителями (вернее, потомками пеласгов), как пишет Аристотель, «разделялись на четыре касты (жрецы, воины, ремесленники, земледельцы), по числу времен года. Каждая из них, в свою очередь, подразделялась еще на три ветки, чтобы в целом составить двенадцать, по числу месяцев в году, и эти группы назывались, соответственно, триттиями и фратриями». Так мистико-религиозные соображения накладывались на эллинскую иерархию, имевшую три функциональных класса (наследие трех сыновей Эллина — Дора, Ксута и Эола). Добавим к этому необходимость постоянного общения с народами Ближнего Востока, подрывающую условности, плюс всякого рода профессиональную специализацию — и станет ясно, насколько текучи и условны были подобные структуры.

Наконец, концепция выдающейся роли женщины в доэллинском обществе, о чем свидетельствуют культ Великих богинь, множество примеров наследования по материнской линии, защита, предоставлявшаяся на Крите вплоть до классической эпохи супруге, разведенной жене и вдове, столкнулась с концепцией сугубо патриархального общества. Лишь после XII века дорийцы, завоеватели Западной Греции, большей части Пелопоннеса и нескольких островов, наряду со своим диалектом навяжут покоренным землям и социальное разделение на три класса. А до тех пор, помимо деления по признакам пола и возраста, существовало от двенадцати до четырнадцати социальных групп, в зависимости от региона (и это, разумеется, не считая деклассированных элементов).

Отсюда — великое разнообразие обычаев и культов. Определенная часть мифологии, унаследованная позднейшей литературой, пытается внушить нам, будто боги эллинского пантеона походили на добросовестных чиновников с точно определенным кругом обязанностей и знанием правовой системы на римский лад. Афина-Минерва, таким образом, становится богиней мудрости, Афродита-Венера — любви, а Посейдон-Нептун ведает навигацией. Ничего подобного в микенскую эпоху не было, поскольку тогда любое божество относилось не к чему-то, а к кому-то. Каждому поклонялись четко определенные локальные и социальные группы. К примеру, есть основание полагать, что Афина являлась покровительницей обитателей крепостей и дворцов, и особенно их владельцев, культ Афродиты был распространен среди женщин и моряков в Патосе и Кифере, что Посейдон, супруг Земли, имел на суше свои источники и священные рощи, а уж потом превратился в повелителя всадников и мореходов. Эллины верили также, что боги, спустившись с Олимпа, встретили на Архипелаге общих предков — титанов, циклопов, сторуких великанов, нимф — покровительниц деревьев и скал, а потому никогда не переставали поклоняться последним. Теомахии, или войны богов, часто становились отражением религиозных и социальных конфликтов между народами. Неслучайно сам Зевс в конце концов идет на компромисс с противниками, а его сын Геракл освобождает прикованного титана Прометея.

Сплочение

Так что же на самом деле объединило столь разношерстный и переменчивый народ в эпоху Троянской войны? Восхищение Еленой Спартанской, сестрой Кастора, Полидевка и Клитемнестры? Клятва блюсти честь Менелая, данная всеми греческими вождями? Власть Агамемнона, царя Аргоса и Микен? Вот уж вряд ли! Сегодня ученые полагают, что Елена и ее братья Диоскуры некогда были тремя божествами, Агамемнон — один из древнейших эпитетов бога Зевса в Амиклах, лишь впоследствии антропоморфизированный, а Менелай, который, как мы видим, в поисках фортуны и богатства мотался по всей Греции, Азии и Египту, сильно смахивает на типичного авантюриста или пирата (если, конечно, он вообще когда-либо существовал).

Под стенами мощной крепости на унылой Троянской равнине, продуваемой жестокими ветрами, у собравшихся здесь ахейцев возникло ощущение своей принадлежности к единой локальной цивилизации. Среди испытаний и тягот той далекой войны, перед лицом необходимости дать отпор притязаниям азиатов, столкнувшись с чужими свадебными и погребальными обрядами (ликийскими, например), подталкиваемые экономическим соперничеством с сирийско-палестинскими флотами, обитатели Архипелага, похоже, впервые в истории, в XIII веке до н. э. осознали, что у них есть общее прошлое и общие интересы. Кроме того, всем им приходилось иметь дело с одними и теми же опасностями. Без периодически возникающей угрозы голода не объяснить ни миграций, ни захватнических набегов. Мифология и эпос упоминают о частых эпидемиях, уклончиво называемых чумой, что терзали Крит, Арголиду, Лаконику, Троаду времен Тесея или Менелая. Землетрясения и сопряженные с ними катастрофы — часть повседневной жизни грека, как древнего, так и нынешнего. Археологи доказали, что значительная часть домов вне крепостных сооружений Микен (особенно характерны остатки одного из них — в пятидесяти метрах к югу от «Сокровищницы Атридов») была разрушена сейсмическим толчком около 1250 года до н. э. Ионические острова, северное побережье Пелопоннеса, Южные Киклады и район Кносса, расположенные по краям трех глубоких геологических разломов, в этом смысле всегда подвергались наибольшей опасности.

В поте лица обрабатывая скудную землю, страдая от внезапных бурь и землетрясений, греки наконец «сплавились» в единый народ благодаря общей надежде обогатиться за счет завоеваний, торговли и наемничества. Как и другим участникам осады, Ахиллу предлагался выбор между жизнью долгой, но скучной, и короткой, но полной блеска и славы. И что за беда, если придется погибнуть в двадцать лет? И пускай стрела Париса пронзит его пяту!

Психология

Если верить в неизменность проходящих сквозь века групп крови, продуктов питания, обычаев, конфликтов и амбиций одного народа, если допустить, что греческие писатели, историки и драматурги хорошо знали характер своих предков, если, наконец, судить о людях по их свершениям, может возникнуть соблазн написать портрет греческого солдата и моряка, сопровождавшего атридов под Трою. Самого обычного человека, начинающего осознавать свою принадлежность к эллинам. А поскольку невозможно, делая психологический набросок воина, учесть все многообразие характеров, в значительной мере определяемых происхождением, воспитанием, профессией, возрастом, то придется не учитывать те черты, которые присущи всем народам Средиземноморья: индивидуализм, вспыльчивость, остроту и внезапность эмоциональных реакций, любовь к спорам и зрелищам, привязанность к сиюминутному. Но вот несколько особенностей, которые мы обнаруживаем у греков на протяжении, по сути дела, всей их истории.

В первую очередь это живое и обостренное любопытство, открытый, гибкий и проницательный ум. Во всех участниках великой азиатской авантюры — от героя до второстепенного персонажа, от Одиссея до Терсита, — больше всего поражает страсть к приключениям. Сколько же верных поклонников Музы дальних странствий садилось на корабли и какие лишения они терпели, лишь бы следовать за легендарными персонажами по имени Геракл, Ясон, Тесей, Персей, Беллерофонт, Ахилл — ради не очищенного от соломы «золотого руна» или в поисках городов, где…

золото, пурпур, лазурь пламенеют, доступные толпам лишь в снах, — Тир, Гелиополъ, Солим, Цезарея…

Похоже, никакая вера, никакая мистика не вдохновляла их в отличие от тех странствующих рыцарей, которых воспевает Виктор Гюго. Нет, здесь виден лишь глубокий и страстный вкус к состязанию, к риску, свойственный народу, всегда остававшемуся игроком, воспринимавшему жизнь как азартнейшую из игр. Грек не скажет: «Кто не рискует, не имеет ничего». Его мысль формулируется более мужественно: «Кто не рискует, тот — ничто».

На редкость гостеприимный и общительный, он, подобно Филемону и Бавкиде или свинопасу Эвмею, всегда готов принять в доме путника, тем более что тот может оказаться богом. Хозяин дома или дворца держит в запасе дары для гостей, одеяла и еду для странников. И он готов все отдать за свежую мысль, новость, теплое слово. Он любит открывать неизведанное, размышлять, изобретать. Вспомнив, сколько орудий труда и предметов роскоши «рассеяно» по музеям мира, можно лишний раз и не говорить о том, что ремесленники микенской эпохи были истинными художниками и, даже вдохновляясь сирийскими, кипрскими или критскими образцами, всегда творили нечто свое. Они отвергали копирование, серийность, заданность. Во всех коллекциях не найти двух абсолютно одинаковых сосудов. Так же человек творит и самого себя, не останавливаясь на достигнутом. Таким образом, грек придает собственной судьбе исключительный характер: он превращает ее в оригинальное приключение, достойное эпической поэмы. И это неудивительно: поэт в душе, он спонтанно самовыражается в образах, стихах, музыке.

Герои Троянской войны печальны. Эпидемии, сечи, смерть во цвете лет, тоска по родине, естественно, веселья не внушают. Задолго до Гесиода, первым воспевшего прелести золотого века, люди угасающего века бронзы, на глазах у которых в Малой Азии появилось первое железное оружие, горько завидовали мужчинам и женщинам былых времен, чувствуя себя глубоко несчастными в собственное время. Живя в вечно угрожающем мире, перебираясь с одного островка на другой, они, может, и обретали мудрость, но невольно придавали ей пессимистический оттенок. Неизбывную радость вкушают одни только боги.

А людей Зевс наделил лишь краткими и нечистыми полуудовольствиями да полновесными горестями. Сама надежда — зло, последнее, что осталось на дне свадебного ларца Пандоры, супруги глупого Эпиметея. С тех пор только болезни и смерть бродят по всему свету. Счастье еще, что в тишине. Ведь промысел небес непостижим, а закон — непреложен. Для смертного слово «свобода» само по себе не имеет смысла. Не то чтобы грек был фаталистом или мог повторять, подобно ученикам Лао-цзы: «Предоставьте всему следовать естественным путем и не вмешивайтесь». Нет, он скорее вполне ощущал патетический характер трагедии, в которой играл свою роль. Его экспансивность, многословие, на редкость выразительная мимика и беспрестанные клятвы в чистоте намерений — защитная маска. Что она скрывает? Беспокойство, неуверенность, глубокое внутреннее раздвоение. Агамемнон командовал стотысячной армией, но душ там наверняка было тысяч двести.

Психоанализ

Если бы мы посмели, как уже пытались не раз, приподнять все покровы, угадываемые под золотыми масками из Микен, если бы захотели во что бы то ни стало заняться психоанализом дважды усопшего народа, следовало бы поискать причины любопытства, страсти к игре и беспокойной чувствительности древнего грека в эпоху его «детства». Мы взвесили бы все откровения мифологии, театра и грез, столь характерные, что они подарили имя впечатляющему набору комплексов, в том числе Эдипову, комплексу Антигоны, Электры, Ореста, Пилада и т. д. И к этому мы бы добавили комплекс общей неудовлетворенности. Так чего же не хватало всем этим персонажам{8} (в прямом смысле слова), всем этим людям в масках? Вероятно, нежности обоих родителей. Все они, покинутые и воспитанные либо чужими людьми, либо мужеподобной и сварливой матерью, а то и мачехой, ищут таких отца и мать, каких у них никогда не было. Богиня Гера, неуживчивая супруга Зевса, ничуть не женственнее и не больше годится в матери, чем Елена, Гермиона, Эрифила, Клитемнестра и Пенелопа.

К тому же они, как Тантал, Фиест или поклонники Зевса с горы Ликей, подменяют каннибализмом несовершенный акт любви. Они одержимы материнской кровью, которая одновременно внушает им и ужас, и безумную страсть. И все они однажды понимают, что упустили свою юность. Некоторые, подобно Гераклу, Аяксу, Ахиллу и Амфиараю, тяготеют к самоубийству. Другие (вроде Креонта или Эгисфа) жаждут забыться и компенсировать свою неудовлетворенность безжалостной тиранией. Рожденные в жестоком мире герои четвертой расы, те, кого Гесиод называл полубогами, эти вечно неудовлетворенные создания всю жизнь проводили в битвах, главной из которых оставался конфликт поколений. Это народ, рожденный для театра, трагического театра.

Представления о мире: пространство

Они представляли себе мир иначе, нежели мы, и, без сомнения, иначе, чем современные греки. Передвигаясь пешком, босыми, или путешествуя на невероятно медленных судах, разве могли эти люди обладать таким же, как наше, представлением о земных и морских просторах? Не имея ни настенных, ни наручных часов, разве могли они иметь такое же ощущение времени?

Люди микенской эпохи много путешествовали. Тогда, как и сейчас, пастухи Фессалии шли со своими стадами через Пинд и Парнас до Эпира и Акарнании, за 150 километров от дома. Легенда утверждает даже, будто Гермес, юный бог горы Киллены в Аркадии, отправился красть коров у своего брата Аполлона в туманные горы Пиерии, на самый север Древней Греции, а спрятал их в пещере Пилоса, на крайнем юге Пелопоннеса. Рейды, набеги и грабежи, когда выпадал случай обогатиться, вынуждали постоянные или сколоченные на скорую руку банды совершать многокилометровые переходы, а беглецов и побежденных — преодолевать и еще большие расстояния. До совсем недавнего времени путь измерялся не в километрах и часах, а в днях ходьбы пешком или путешествия на корабле, как это делал Телемах, отправляясь с Ментором из Итаки в Спарту.

Единственными известными верховыми животными были ослики и мулы, неторопливые, зато надежные. Лошадь запрягали только в боевые колесницы, и, если господам случалось отправиться на колеснице в другой город, это имело смысл лишь на равнине. Горные тропы не позволили бы колеснице преодолеть сколько-нибудь значительный отрезок пути. Эдип убил своего отца Лая в овраге, где слишком узкая дорога не давала двум колесницам разъехаться. Произошло это в половине дня пути от Дельф, в месте, которое нынче зовется Стени («ущелье, теснина») и где в 1856 году капитан Мегас уничтожил банду из двадцати четырех преступников. Лай, как повествует легенда, возвращался из паломничества. А сколько других людей ходили на поклон в Центральную Грецию, к устью большой реки, к вершине священной горы, в любые уголки, где можно посоветоваться с усопшими и богами?

Я не раз имел возможность убедиться, как в самой Греции, так и на островах, что для пилигрима расстояний не существует, даже если их приходится преодолевать в наитягчайших условиях. Тяготы лишь придают большую ценность путешествию.

Время

Оставим в стороне путешествия на чужбину, военные экспедиции в Азию, вроде Троянской кампании, массовые переселения рабов и пленников, обеспечиваемые чиновничьим аппаратом микенских дворцов — ведь все это, как правило, не предполагало возвращения обратно. Давайте ограничимся лишь временными перемещениями. При слишком короткой жизни (по словам антропологов — в среднем менее сорока лет) расстояния не могли не казаться длиннее, а время — короче. Любопытно, что четыре из пяти спряжений микенской эпохи одинаково выражают представления о пространстве и времени, как будто тогда оба эти понятия смешивали. Пожалуй, подданные Нестора, атридов или Идоменея имели лучшее представление о протяженности, чем о времени. Они хорошо знали солнечный год, чередование сезонов, фазы луны, месяцы, чьи названия нередко указываются на табличках (месяц роз, света (?), навигации, жатвы (?), месяцы различных богов — Зевса, Пеана, Лапатоса, Крейра (?), но все свидетельствует о том, что ритм жизни микенцы отмеряли с помощью иных точек отсчета, нежели мы: время посева, время выгона скота на горные пастбища, дни, когда можно выходить в море, гелиакический восход и заход Плеяд, Гиад или Ориона, гораздо более заметных на небе Греции, чем других частей Европы.

Микенские греки, как доказывает изучение их грамматики, воспринимали продолжительность в виде фаз, с точки зрения момента перехода от одного состояния к другому, интересуясь лишь началом или окончанием процесса, повторяемостью, долготой, постоянством явления, причем намного субъективнее, чем это способны выразить времена наших глаголов. Использование глаголов совершенного вида в бухгалтерии Пилоса соответствует достигнутому результату там, где мы бы воспользовались настоящим временем. Историческим событиям соответствует форма аориста. Во французском языке на сей случай существуют пять форм прошедшего времени, но они не передают всей гаммы оттенков, связанных с продолжительностью. В общем, при такой манере наблюдать за течением времени — целое важнее деталей, а цель — обстоятельств. Медлительный ток звезд на небосводе, неспешные прогулки, длительные переходы, когда пастуху надо приноравливаться к ленивому шагу животных, обстоятельные мужские беседы… Словом, совершенно другой ритм жизни по сравнению с нашим.

Ветер

Для современников Нестора и Менелая мир был полон богов. Не только титанов и олимпийцев, греческих или варварских членов пантеона, чьи имена мы увидим, вглядываясь в жизнь различных микенских социумов, но почти анонимных, присутствующих в каждом элементе Вселенной. Само название ветра anemos приводит на ум два латинских слова, означающих «дух» и «жизнь» — animus и anima.

У обожествленных ветров была своя жрица, и им приносили жертвы неподалеку от Кносса. Могли ли греки — люди, привыкшие жить на воздухе, любители приключений, моряки, поджидающие малейшего бриза, чтобы тронуться в путь, — не усмотреть божественной воли в движении ветров, которые, налетая с запада или с востока, весь год сталкиваются над вершинами Пинда, Гионы или Парнаса, приносят или отгоняют дожди на отрогах Аркадии, грозно бушуют над Киферой и холмами Пелопоннеса, баламутят и подергивают мглой воды Эгейского моря с конца июня до середины августа? Само собой, эти ветры-этесии, эти капризные и холодные порывы, грозящие кораблям от Северной Фракии до Термесского залива на северо-востоке, имели имена. Из того ветра, что современные моряки называют «мельтем», древние сделали бога Борея, сына Эос и внука титанов. Ему приписывалась способность оплодотворять кобылиц. Чаще всего это божество представляли соперничающим с Антибореем (именно последний свирепствовал над Эврипом, парализуя флот, собравшийся в Трою). А иногда мы застаем Борея вместе с братьями: Зефиром — западным ветром, Эвром — восточным — юго-восточным и Нотом — богом южного ветра, знойным владыкой Ливийского моря. Ветры, заключенные в недра земли, которые Эол держит в своем мехе, тоже весьма злокозненны. На Крите и других островах до сих пор бытует поверье, что в пещерах с их ледяным дыханием и стаями летучих мышей бродят неприкаянные души. Мореходы, от которых отвернулась удача, крестьяне, уповая на хороший урожай, горшечники, раздувая огонь или высушивая готовый сосуд, — все молились Его Величеству греческому Ветру.

Море и вода

Сказать, что море божественно, для Ахилла значит сказать слишком мало, ведь Фетида, «среброногая» богиня, морская владычица «в необъятном платье», богиня с «дивными власами» — его родная мать, так же как Тефида, супруга Океана, — и морское божество, и кормилица богини Геры, и мать рек и трех тысяч Океанид, что «питают юность мужей» и «в необозримых просторах блюдут землю и морские бездны». Доэллинские имена этих божеств, переданные нам древнейшими эпическими поэтами, фигурируют на критских печатях уже с эпохи первых дворцов. Участники Троянской войны знали, что водоемам, рекам и морям необходимо поклоняться, поскольку вода божественна: она — источник жизни и бессмертия, например, для Пелея, ибо, омыв его, вода очищает его дух и возвращает молодость, она одновременно и зеркало и образчик совершенства. Ей, всеведущей и всемогущей, греки посвящали коней, обряды инициации и свою любовь.

Итак, водная стихия для греков — наставница и мать, связанная теми или иными узами с бесчисленными божествами, переполняющими эллинский фольклор. Если цитировать только самых древних авторов, то это будут Бриарей или Эгеон — сторукий гигант, морской старец Нерей — отец нереид, Протей — хранитель тюленей Фароса, Тритон, который «в пучине волн морских живет в златом дворце», пророк Главк, прародитель множества чудовищ Форкий. Все образы многоморфных созданий, украшающих наши памятники, родились в Греции задолго до Троянской войны из любви к обожествленным водам и страха перед ними. Филологи, пытаясь уловить возможный смысл названий греческих рек, обращают внимание не столько на эпитеты Белая, Быстрая, Каменистая или Глубокая, сколько на имена духов-покровителей или нимф: Амимона, Аретуза, Тритон, Персея.

Земля

Боги бродят не только по критским горам, где известно десятка четыре священных вершин или гор, не считая таких воплощений святости, как Дикта, Берекинф или Ида. Они появляются на всех примечательных высотах от Олимпа до горных массивов, окружающих Аркадское плато, на пиках, отмеченных особой формой, цветом, опасностями, бурями, а также во множестве ручьистых ущелий и труднодоступных пещер, в лесах и непролазных дебрях. Они живут на Геликоне вокруг долины Муз и на Кифероне, куда женщины отправляются в паломничество. Небожители посещают еще гору Атабирион на Родосе, где у Зевса есть храм, и пещеру горы Зия на Наксосе, где, как говорят, родился Дионис, а заступы археологов то и дело натыкаются на приношения микенского периода.

Не один Крит считает себя родиной Зевса. Мы находим свидетельства о рождении и воспитании Громовержца на Наксосе, в Фивах, Петракосе возле Херонеи, в Мессении, Аркадии и Элиде, не говоря о городах Троады и малой Азии, где с Зевсом отождествляют местного бога гор. Там же, в зависимости от верований и пристрастий сменявших друг друга захватчиков, провели детство Гермес, Гера или Афина.

Несомненный пережиток времен, когда обряды инициации отпрысков аристократического рода проводили в отдаленных, труднодоступных уголках, эти культы и легенды имеют более глубокие корни. Источник их — поклонение Земле, Дее, Гее, Айе, воспринимавшейся как Мать и Кормилица людей и богов. Ее почва, способная покрываться священными оливами и злаками, глубины, где рокочет «колебатель суши» и куда спускаются души мертвых, абсолютно божественны. Иногда земля тепла, как человеческая кожа, и подземный огонь Гефеста, прорывающийся на вулканических островах, доказывает, что она — живая. Там, где мы не желаем видеть ничего, кроме физических и химических явлений, неровностей почвы, впадин и скал, разум древних греков улавливал волю, присутствие, душу.

Огонь

Огонь, неутомимый, живой и пляшущий, akamaton pyr, как называет его Гомер, — дважды божественен: по происхождению и по своим функциям. Это боги — циклопы, титан Прометей, Зевс, Гермес, Гефест — создали или похитили его, чтобы отдать смертным, и весь мир знает легенду о титане, оторвавшем искру от солнечной колесницы и спрятавшем ее в тростник, дабы вручить представителям серебряной расы, людям, не получившим такой милости от владыки Олимпа.

Человечество всегда волновал вопрос, как зовут первооткрывателя дивного элемента, пользуясь которым люди отличаются от животных? Греки знали, что огонь являлся с божественного Неба вместе с молниями, со священных гор — с внезапными лесными пожарами, наконец из земных глубин, — вместе с вулканической лавой. Знали они также, что молния никогда не ударяет в буковые деревья. С острова на остров вплоть до наших дней, наперекор бурям и туманам, переносили священный огонь, медленно тлеющий внутри гигантской губчатой трубки нартекса (Ferula communis L.). Любопытно, что, по их верованиям, Гермес, пастушеский бог Аркадии, еще в детстве открыл искусство добывать огонь из двух кусочков дерева. Для этого надо было взять две палочки: первая — твердая, «мужественная» и активная — называлась трепан, вторая — полая внутри, «женственная» и пассивная — именовалась очагом. Первую вращали в ладонях, вертикально вставив в выемку второй, как правило, плоско лежащей на земле. Трепан делался из прочного дерева, например крушины, довольно распространенной в карстовых горах Греции, а иногда — из какой-нибудь разновидности ракитника. Для очага брали мягкую древесину или имеющую внутри волокна, как у бузины, нартекса, ложного граната. Часть этих волокон удалялась, чтобы обеспечить свободный доступ воздуха и освободить первый порыв горячего дыхания, появление «ослепительной вспышки неутомимого огня».

В каждом поселении, доме, святилище огонь хранила богиня Гестия, покровительница очага, ибо как первой, так и последней задачей огня было приготовление пищи — священное по сути своей действо — и жертвоприношений богам, ведь, по крайней мере, часть жертвенных животных сжигалась. Подобно солнцу или золоту, огонь царственно чист. Словно душа, он нематериален и неуловим. Как молния, он приобщает к сонму богов и освобождает душу от испепеленного тела. Боги — покровители горшечников, литейщиков, красильщиков и парфюмеров обязаны ему всеми почестями, которые воздавались изобретенным ими ремеслам.

Ощущения

Ни одно из ощущений древних не похоже на наше. Напрасно мы надеемся уловить в Темпейском ущелье или между Олимпом и Оссой те свежесть и очарование оазиса, что покоряли поэтов, путешественников и императора Адриана. Плющ, виноградники, ломонос, жасмин, олеандры, авраамово дерево, которыми так восхищаемся мы, не были для эллинов ни столь же прекрасными, ни такими же благоуханными. Купы ив и платанов, рассыпанные по травянистым коврам у подножия рыжих скал, не являли глазам человечества такой красоты, как ныне, когда у него есть академии и романтизм. «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку», — говорил Гераклит, ведь пейзажи меняются, а заодно — и чувства, какие они внушают. Берега Пенея, да и других рек, изменили свои очертания, особенно в устье и дельте. Средиземное море, чей уровень был на три метра ниже современного, оставляло открытой куда большую часть побережья с его бухтами и рифами. Сегодня почти все античные порты скрыты от наших глаз медленным (в среднем — по миллиметру в год) подъемом уровня воды. В определенных точках, к примеру, на побережье Ахайи и в северной части Крита, города или их существенная часть исчезли в морских водах вследствие сейсмических сдвигов или эррозии почвы. В других местах, скажем, в Фаласарне и Биенносе, суша поднялась на 5–7 метров, и ныне древние молы и стапели лишились воды. Аякс, сын Теламона, и защитники Саламина не узнали бы ни своего родного острова, ни соседних островков, чья площадь изрядно сократилась и которые намного ниже, чем в прежние времена, возвышаются над уровнем моря.

Зато горы были тогда более высокими и более влажными, ибо с тех времен прошли века упорного истребления лесов, корчевания, прореживания и неразумной пастьбы. Виды растительности в основном сохранились, но тогда заросли были значительно гуще и благоухали сильнее. Что касается равнин, то мы знаем: они все еще оставались в значительной степени пропитанными влагой после трех потопов, которые легенда относит к правлению царя Огига в Беотии, Девкалиона в Фессалии и Дардана в Троаде. Вот как! Не один потоп, как у всех прочих народов, а целых три!

Греки XIII века до н. э. и цвета видели иначе. Некоторые клички животных, встречающиеся на микенских табличках, мы вроде бы можем перевести: Керано — Черныш, Подако — Белоногий, Томако — Беломордый. В чуть большее замешательство нас приводят Косуто (Желтоватый? Палевый?), Вонокозо (Темно-красный? Цвета темного вина?). Совсем сбивает с толку Айворо и его уменьшительное Айва (отсюда эпический Аякс) — Пестрый, Пятнистый, Крапчатый или Мерцающий, Переливчатый, Лоснящийся. А что сказать об именах лошадей Гектора — Ксанф (Светлый? Рыжий?), Аэтон (Огненный? Рыжий? Пламенно-белый?), Лампос (Блестящий?) и коней Ахилла — Ксанф и Балий (Гнедой? В белых яблоках?). Одного из коней богини Зари зовут Фаэтон — Светозарный. Это имя и многие другие, упоминаемые в микенских архивах и литературе, наталкивают на мысль об иной интерпретации: древних греков, в отличие от нас, интересовали не колористические нюансы цветовой гаммы, а качество света — блеск, яркость, насыщенность. Так что прилагательное xantos, например, пассивно переводимое нами как «светлый», «белокурый», в действительности может соотноситься с самыми разными реалиями и в зависимости от обстоятельств оказываться то золотистым, то красным, то даже зеленым. Пурпурный мог быть фиолетовым, красным, зеленым или желтым, так как оценивалась лишь интенсивность света. Микенцы вовсе не были дальтониками, они разделяли около ста пятидесяти цветовых терминов, унаследованных потом греками, на две основные категории: блестящие, сияющие и матовые, тусклые или «мертвые». Для этих людей свет жил и вибрировал, они улавливали его игру и противоборство с тьмой там, где мы видим лишь медленное перемещение теней.

Мир запахов тоже изменился. Благовония, извлекаемые главным образом из растений (об этом мы еще расскажем), использовались гораздо больше, чем впоследствии. Изрядная их часть использовалась при поклонении богам, культы которых весьма тщательно соблюдались и были широко распространены. Кроме того, сановники и богатые господа, облеченные властью, требовали, чтобы их постоянно умащивали ароматными притираниями, полагая, что это придает им особую значительность, подчеркивает индивидуальные черты и авторитет. Дикая природа края, менее населенного и засаженного садовыми деревьями и кустарниками, благоухала гораздо сильнее, чем сегодня. Для освещения, постройки кораблей и законопачивания щелей древние широко использовали душистую смолу.

Греки классической эпохи не позаботились описать нам, какие запахи они вдыхали, в сохранившихся текстах упоминаются разве что какое-нибудь особое зловоние или нард, любимые духи знаменитых куртизанок. Микенцы, если верить счетам за притирания и за ящички для хранения таковых, а также сообщениям автора «Одиссеи», наслаждались запахами кедровых лесов, виноградников и туи, букетом хорошо выдержанного вина, естественным ароматом роз, фиалок и гиацинтов. Ни жасмин, ни жимолость не привлекали внимания прежних парфюмеров, равно как ракитник, глицинии и ломонос, коими мы восхищаемся теперь в Темпейской долине.

Зрение и обоняние у микенцев были настроены на иные ориентиры, чем у их потомков. Они не презирали, подобно Аристофану, запаха чеснока и лука, своих излюбленных приправ. Все народы Ближнего Востока, от Египта до Вавилонии и от Малой Азии до Пелопоннеса, полагали, что аромат — душа вещей, наиболее ощутимое выражение индивидуальности людей и богов. Любовь или отвращение, внушаемое носу этими «эссенциями»{9}, как их удивительно точно назвали, были отчасти религиозного или мистического характера. И запахи, словно неисчислимые письмена, помогали им осмысливать окружающий мир. Преисполненные символов, значения и смысла, они не ограничивались, как у нас, возбуждением чувств, а взывали к разуму и сердцу.

Специи

Даже продукты, по-видимому, имели для микенцев иной вкус. Микенские таблички серии Ge, кносские таблицы серий Ga и Og, пилосские серии Un и особенно Un-219 дают обильные сведения о приправах и специях, использовавшихся в древних блюдах. Особая идеограмма, похожая на горшочек с заостренной крышкой или перечницу, сопровождает поставки товаров, называемых maratuvo — укроп, kumin — тмин, kono — ароматный тростник, mita — мята, sasama — сезам, serino — дикий сельдерей, koriandana — зернышки кориандра, kanako erutara или reuka — сафлор красящий, красный или белый (возможно, разновидности перца?). Из текстов древних ботаников мы знаем, что сезам добавляли в тесто, укроп (анис, тмин?), ароматный тростник и кориандр — в соусы, различные виды мяты придавали особый запах блюдам из бобов, перец сообщал остроту слишком пресным напиткам, а вино употребляли со специями. Известно также, что с самых отдаленных времен в готовке использовались каперсы, кресс-салат, чеснок, плоды можжевельника, майоран, тимьян, шалфей — все они носят доэллинские названия. Упомянутые микенские тексты свидетельствуют, что приправы взвешивались и поставлялись в больших количествах. В ход шли листья одних растений, зерна других, корни и стебли третьих, цветы четвертых. Иногда, как, например, в случае с шафраном, они и подкрашивали блюдо, и делали его ароматнее. Некоторые слова или сокращения в текстах так и остались для нас загадкой: в Микенах и девяти соседних с Пилосом городах часто встречается слово sapide. Я полагаю, что так называли ароматные зернышки, призванные улучшить и без того острый вкус (сравните латинское sapidus, sapor). Однако другие ученые считают, что это слово обозначало курильницу или ящичек для благовоний.

Древние не питали отвращения к запаху лука, растения, дающего силу и бодрость, символа долголетия; его не только добавляли во все соусы, но и с удовольствием ели сырым. Подобно современным крестьянам Крита, тогда не отказывались и от клубней гиацинта, Muscardi comosum Mill, чей острый вкус кажется сегодня нестерпимым. Наконец, вероятно, что к тяжелому чесночно-луковому духу примешивались более нежные ароматы: терпентинной смолы фисташкового дерева (в надписях — te) и иссопа (u-). Неизвестно, считали ли они ягоды черники и крушины благовонием, слабительным или красителем. В системе восприятия вкусов и цветов, столь отличной от нашей, кухня, медицина и магия сталкиваются и меняются ролями. Даже для Платона это — три искусства или ремесла, которые довольно трудно различить.

Пища

Разве могли они не обладать особыми вкусовыми ощущениями, коли сама основа питания так отличалась от нашей? Почти сплошь вегетарианцы, эти ремесленники и земледельцы, обслуживавшие микенские дворцы, — мужчины, женщины и дети, в силу обстоятельств не склонные к обжорству, получавшие жалованье зерном (ячменем и пшеницей), сушеной смоквой и солеными оливками. Лишь в праздник им удавалось поесть немного мяса (баранины, козлятины или говядины) жертвенных животных, принадлежавших хозяевам стад, вождям и жрецам. Последние, несомненно, потребляли мяса несколько больше, но и тут определяющую роль играли религиозные запреты и некие обстоятельства.

Время от времени благородные господа добывали немного дичи на охоте. Жители побережья и моряки ели больше лепешек, бобовых и фруктов, чем моллюсков и рыбы — о такого рода добавках к рациону почти не упоминается до эпохи эллинизма. В те века, когда не знали картошки, артишоков, помидоров, почти всех наших овощей и фруктов, заботливо селекционированных за долгие тысячелетия, населению Греции приходилось питаться мукой, которую они добывали из растений семейства мотыльковых и зерновых, известных людям с эпохи неолита (чаще всего из нее готовили кашу, лепешки и галеты). К этому, естественно, присовокуплялось оливковое масло, мед одомашненных пчел, мелкие яблоки, груши-дички, смоквы и орехи из сада и виноград с огороженных каменной стеной виноградников. На Крите, издревле более утонченном, готовили также тесто из айвы и сахар из плодов цератонии. Везде женщины и мужчины с благодарностью собирали дары всех времен года. Вспомним длинный перечень растений, виденных нами в лесах и зарослях на горных кручах: орехи, терновник, тутовые ягоды и т. д.

На огороде вместо наших салата, лука, портулака, рапунцеля, опунции выращивали съедобный подорожник, вместо моркови, красной свеклы, редиски греки знали пастернак, репу, хрен, чьи названия сохранились еще с доэллинской эпохи. То же касается разных видов более или менее горькой тыквы и огурцов. Но овощем с большой буквы была белая, или лиственная свекла — lakhanon. Понятно, что хозяйкам и их гостям очень хотелось сделать поострее вкус этих нередко слишком пресных (или «холодных», как определяет их греческий язык) растений. Ясно, почему они использовали тысячи приправ и предпочитали дикий сельдерей и цикорий луку-порею и кольраби своих огородов.

Искусство принимать гостей

В числе прочих признаков цивилизацию прекрасно характеризуют излюбленные растения, пища и напитки ее представителей. Каждый знает, что рис, просо, соя, манго распространены в Восточной и Юго-Восточной Азии, сорго и ячмень — в Экваториальной Африке, маис и батат — в Центральной, арахис и маниока — в Южной Америке. К ячменю, пшенице-однозернянке, крахмалосодержащим растениям, чечевице, гороху и бобам Ближнего Востока эгейский мир мало-помалу присовокупил оливы, виноград, смоквы, плоды привитых и тщательно обрезаемых розоцветных — яблоки, груши, сливы и т. п.

Во время Троянской войны ахейцы пили вино из больших двуручных чаш, ели пшеничный хлеб с кусочками свинины и баранины, в то время как ближайшие к ним цивилизации на свинину наложили запрет, а из напитков признавали в основном пиво и мед. Но каков особый вклад микенцев в весь ассортимент человеческой пищи и питья? Дело не в том, что они предпочли культурные растения желудям и диким ягодам предков, а мясо жирных волов — диким козам и каменным баранам.

Заслуга микенцев в том, что они раз и навсегда научили потомков искусству превращать еду в трапезу, благоухающую всеми ароматами греческой земли, и подавать к ней вино со специями, о котором сразу и не скажешь, напиток ли это, живительный нектар или кровь бога Диониса. Пожалуй, они изобрели не способ накормить людей или дать им подкрепиться, а средство сделать их ближе друг другу и человечнее. Речь идет об искусстве радушного приема гостей. Достаточно перечитать отрывок из XI песни «Илиады», где прекрасная Гекамеда готовит аперитив пилосскому царю старцу Нестору (между прочим, большую часть компонентов этого напитка мы находим на табличках Un 02 и 718 его дворца): «Прежде сидящим поставила стол Гекамеда прекрасный, ярко блестящий, с подножием черным; на нем предложила медное блюдо со сладостным луком, в прикуску напитка, с медом новым и ячной мукою священной; кубок красивый поставила… в нем Гекамеда, богиням подобная, им растворила смесь на вине прамнейском, натерла козьего сыра теркою медной и ячной посыпала белой мукою…» («Илиада», XI, с. 628–640). Пилосские тексты ограничиваются добавлением к этому перечню сухих фруктов, олив и больших количеств мяса. Готов поспорить, что редакторы сознательно опустили зернышки майорана, садового чабера и тимьяна. Для любого греческого дома они были столь же естественны, как любезность и неподдельное радушие.

Древние тексты и пережившие свое время обычаи создают у нас впечатление об утонченности цивилизации и народа. Мир здесь не превалирует над человеком. Скорее, наоборот.

Следуя за взглядом Зевса или летящим в крылатых сандалиях Гермесом, мы промчались по скудной земле и почти бесплодным скалам страны, окруженной морем, «где ничто не растет», по пустошам и болотам. Казалось бы, довольно безотрадное зрелище по сравнению с соседними империями. Но, однако, их владыки называли царя «ахиявов» «брат мой», принимая в расчет военные корабли ахейцев и их закаленных бойцов. В XIII веке до н. э. древняя земля Ахайя была богатой и могущественной, сильной людьми, урожаями, золотом. Государи требовали, чтобы их хоронили вместе с баснословными сокровищами, отобранными у подданных посредством разнообразных видов дани, в том числе дани кровью. Как же объяснить такой расцвет? Каким образом маленькая страна достигла подобного величия? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно понаблюдать, как день за днем живут и умирают ее обитатели.

ВОССОЗДАНИЕ НАРОДА

Любого, кто занимается изучением микенской цивилизации в апогее ее развития, не могут не поражать четыре специфические черты, которые нигде более не встречались вместе, ни прежде, на минойском Крите, ни после, в том греческом мире, который описал Гомер: изобилие крепостей, власть, сосредоточенная в руках людей войны, эксплуатация тех, кто работал на земле, и успехи тех, кто ходил в морские походы. И так было независимо от этноса, правящей династии, языка, географического местоположения. А удерживали их вместе, этот букет из четырех более или менее ядовитых цветков, презренные экономические обстоятельства. Несколько родов, прочно обосновавшихся в городах, от имени богов правили всем народом, состоявшим из солдат, земледельцев, скотоводов, ремесленников, моряков, искателей приключений и разбойников. И море испытывало их всех. Крепости со своими дворцами, храмами, мастерскими, торговыми лавками тщетно претендовали на заглавную роль в этом действе: Средиземное море, такое близкое, со своими флотилиями, предназначенными для разбоя, и землями, предназначенными для захвата, со своими не знающими удержу захватчиками и пиратами, подтачивало социальные связи, как вода подтачивает прибрежные утесы, поглощая берега. И хотя стена крепости кажется громадной и из века в век растет ее мощь, крепость все равно опустеет, и жители оставят ее, едва решат, как троянцы, что сопротивление бесполезно.

Обитатели цитаделей

На Крите и на других островах город микенской эпохи с первого взгляда отличается от поселения более ранних времен. К склону пригорка или холма на небольшом расстоянии от моря лепятся тесно прижатые друг к другу глинобитные домики, а их крыши террасами поднимаются к вершине, увенчанной царским дворцом. Одна, а то и две крепостные стены из огромных блоков песчаника, надстроенные сооружением из кирпича-сырца с деревянными скрепами, надежно оберегают хозяев города, царей и богов, а также их слуг. Воины охраняют ворота или расхаживают по крепостной стене. Однако множество домиков оставалось вне цитадели, гробницы же высекали в скалах вдоль дороги. Рядом с крепостью под курганами (иногда — высотой с четырехэтажный дом) скрываются сводчатые могильники, куда ведет выложенный камнем коридор. Это толосы (tholoi), или купольные гробницы. В глубине за дверью и треугольной аркой, облегчающей конструкцию, покоятся останки высоких особ, лиц царской крови или жрецов и членов их семей — всех тех, кто повелел эти гробницы возвести.

Даже домики, находившиеся за укреплениями, зависели от дворца. Порой это были связанные с дворцом службы, как в Микенах, где дом, неверно называемый «лавкой торговца маслом», со всеми его счетами и громадными кувшинами, в которых хранились масла и благовония, наверняка являлся одним из царских складов, и управляли им по меньшей мере шесть разных писцов. Остатки стенной росписи в коридорах и нескольких комнатах доказывают это столь же неопровержимо, как печати на сосудах и содержание найденных там тридцати одной таблички. Это список восемнадцати служащих и многочисленных поставщиков масла и сопутствующих товаров, включая пряжу и ткани, в совокупности насчитывающий более восьмидесяти человек. В 1953 году, откопав соседний дом к северу от «лавки», археологи наткнулись на уникальную коллекцию изделий из слоновой кости. Изображения микенских щитов в форме восьмерки побудили исследователей назвать находку «домом со щитами». Здесь также были выточенные из камня сосуды и список двойных комплектов одежды. В 1954 году ученые открыли еще одну «лавку» к югу от первой. Ее окрестили «домом со сфинксами», поскольку на обнаруженной здесь пластинке из слоновой кости эти мифические чудовища красуются по обе стороны изображения священной колонны. Печатки с геральдическими фигурами, очередные списки поставщиков, перечисление разных сосудов и благовоний свидетельствуют о том, что это был еще один дворцовый склад. Короче говоря, именно на пути к дворцу располагались лавки всевозможных ремесленников, которые обеспечивали его всем необходимым.

Строители

Стены Микен расширили и укрепили как раз около 1250 года до н. э., после сильного землетрясения. По дороге к вершине холма целыми днями сновали мастера, архитекторы и предприниматели, плотники, каменщики, кузнецы, а также их помощники и рабы. В пригородах обзаводились жильем ремесленники-переселенцы и чернорабочие, чьи занятия казались богатым господам из цитадели слишком дурно пахнущими или опасными: литейщики, металлурги, кожевники, красильщики, торговцы маслом, горшечники, чесальщики… К тому же «все эти люди» нуждались в пространстве и определенном количестве воды, не доступной для них в крепости. Аргос, Коринф, Микены, Тиринф, Мидеа, Афины и Фивы не составляли исключения из общего правила.

Греция классической эпохи сочла, что эти гигантские укрепления возвели пришлые мастера, циклопы, трудившиеся под надзором специалистов из далекой Ликии. Цари Тиринфа, Коринфа и Аргоса — Прет, Беллерофонт и Персей — лица, несомненно, исторические и жившие в конце XIV — начале XIII века до н. э., — по-видимому, пригласили для строительства укреплений целую армию наемных рабочих, которых традиция именует еще сторукими, гастрохирами или хирогастрами, то есть «теми, кто состоит лишь из рук и желудка».

Та же традиция различает четыре вида циклопов, сплошь чужеземцев и варваров, абсолютно необходимых микенскому миру: гиганты, несравненные металлурги, по легенде, сковавшие оружие богам-олимпийцам для битвы с местными божествами; чернорабочие и каменщики из Ликии, строители всех колоссальных памятников зодчества Греции и Сицилии; невиданно могучие пастухи, знаменитые скотоводы, державшие свои стада в пещерах, они же — великие любители поесть и выпить, а заодно превосходные музыканты; наконец, нечеловечески мощные воины — обитатели Горнего Края, древние угнетатели феаков. Мастера-кузнецы, мастера-каменщики, мастера-пастухи и мастера-воины слыли необычайными умельцами, якобы объединились в тайные братства и установили особые обряды инициации для молодежи. Считалось, будто могуществом и умом циклопы были обязаны необычно расположенному глазу, наделявшему их ясновидением и мудростью.

Античные мифы бронзового века еще не совсем канули в Лету: в горах Кипра, Додеканезских островов и Крита мне удалось собрать около шестидесяти легенд о Триоматах, Триматах или Триаматах — хитрых и опасных гигантах, имевших, подобно Зевсу в Лариссе и цитадели Аргоса, три глаза. Тем не менее их легко обводили вокруг пальца гораздые на хитрости мужчины и даже дети. Слава об этих гениальных мастерах древней цивилизации родилась еще задолго до Троянской войны: многие таблички Оружейной палаты Кносса (ок. 1300 г. до н. э.) упоминают о некоем Тириоке, то есть Триопе, или «Трехглазом».

Глядя на циклопические памятники, невозможно не думать и о чернорабочих. Гигантские блоки известняка или брекчии, обтесанные и необработанные, весят, как, например, ригель в «Сокровищнице Атридов», более 120 тонн и имеют 8,5 метра в длину. Четыре трехметровых каменных куба, обрамляющих знаменитые Львиные ворота в Микенах, весят никак не меньше. И все-таки именно во времена Троянской войны или незадолго до нее, благодаря знаниям и энергии легендарных циклопов, инженеров и ремесленников, был найден способ, как доставить эти махины из каменоломен Карвати в двух километрах к юго-западу от цитадели, поднять их более чем на 200 метров, обтесать, поставить и укрепить таким образом, чтобы стены устояли перед яростью стихий и натиском врагов.

Изучив египетские рельефы, микенскую отчетность, античные трактаты по архитектуре и античные надписи после археологических реконструкций и реставрационных работ, проводимых греческой Службой Древностей, можно хотя бы приблизительно представить, как работали строители малых и крупных сооружений микенской эпохи. В первую очередь бросается в глаза, как мало наши представления о специализации и разделении труда подходят к труженикам бронзового века. В отличие от чернорабочих, чьи усилия под раскаленным солнцем сводились к трем изматывающим операциям — идти, нести и тянуть, — бригадиры, старшие мастера и прорабы различных строительных работ должны были обладать умением обрабатывать как дерево, так и металл, глину или камень, быть одновременно макетчиками, угольщиками и плотниками, прокладывать дороги, возводить у стен крепости леса, строить печи, использовать известь, гипс, строительный раствор, мять глину, изобретать, обдумывать и управляться с разными инструментами — эталонами мер, транспортными средствами, ремесленными орудиями, приспособлениями для подъема и тяги.

Если Египет обожествил Имхотепа, строителя пирамиды в Саккара, а Финикия назвала Котара-ва-Кази («Ловкий и хитроумный») Повелителем всех ремесел, то микенская Греция знала длинную череду демиургов, одни из которых превратились в богов (Прометей, Гефест, Афина), другие — в полумифических героев вроде Эвпалама («Ремесленника с ловкими руками»), Дедала («Мастера»), Эпея, сына Панопея, — художника, плотника и создателя Троянского коня. Но все эти легендарные изобретатели, что символично, владели многими ремеслами, и в их руках сосредоточивались все работы, которые в наши дни выполняют разные специалисты узкого профиля.

Предполагается, что строители циклопических стен пришли из Ликии, как Гефест, бог подземного огня, металлург, резчик, но также и скульптор, изваявший из глины первую женщину. Во всяком случае, именно в Ликии мы встречаем некоторые здания, святилища и гробницы с систематическим использованием деревянных скреп, которые, скорее всего, вдохновили творцов микенских памятников зодчества. Деревянные балки составляли каркас, арматуру зданий. Деревянная балка закладывалась в основание, на нее — вставленные в пазы угловые столбы и стойки. На разных уровнях — поперечины, лежни или горизонтальные балки поддерживали и выравнивали внешнюю поверхность камня, кирпича-сырца или глины. Кирпичные стены по углам укреплялись деревянной обшивкой. Между этажами дворца с ребра можно видеть пояса бревен. Другие бревна выступают с фасада под горизонтальными брусьями карниза. Дерево использовалось для изготовления дверных и оконных рам, обшивки стен внутри дворца, потолков, крыш, архитавров, опор и лестниц. Из него же делали сани, повозки, катки для перетаскивания камня, подъемники, приставные лестницы, леса и наклонные плоскости, по которым каменщики поднимали блоки и штукатурку.

Камня в Греции — изобилие, будь то гнейс, известняк или песчаник, ходить за ним далеко не надо. Дома обычно строили из глины на фундаменте из твердого камня, найденного неподалеку. Но если были нужны крупные блоки для строительства храма или царского дворца, различных слоев укреплений или мола, приходилось поднимать и перевозить многотонные грузы. У нас нет оснований предполагать, что современники Агамемнона знали лебедку на шкиве, козловой подъемный кран, рычаги для переноски тяжестей, волчью лапу, распространенные в классическую эпоху. Самое большее, они использовали ворот и кабестан, то есть подвижный деревянный цилиндр на оси, грузовую стрелу вроде тех, какими пользовались корабелы Эгейского моря, да колодезные журавли. Поставив рядком, ими поднимали тяжелые глыбы камня, опутав которые канатами и обложив соломой, устанавливали на особого рода сани, если двигаться предстояло вниз, или на ломовые дроги, если требовалось перемещаться в обратном направлении. В первом случае сопровождающие придерживали сани канатами. Во втором — в дроги с двойной осью запрягали несколько пар волов или мулов, а то и людей: каждый такой чернорабочий, перекинув канат через плечо, тянул изо всех сил. Ксенофонт в «Киропедии» уверяет, что упряжка тягловых животных по хорошей дороге могла перевезти около 900 килограммов. Диодор Сицилийский (Историческая Библиотека, IV, 80) сообщает, что для перевозки на 19 километров тяжелых камней на строительство храма двух Богинь в Энне{10} понадобилось 100 пар быков. Счета крупных святилищ показывают, что иногда 40 пар тягловых животных волокли всего один барабан для колонны. Бухгалтерия Пилоса отводит важное место производителям канатов и сетей. Но совместных усилий людей и животных не хватило бы, чтобы поднять 120-тонные каменные блоки некоторых циклопических укреплений приблизительно на 15 метров над землей, если бы инженеры не догадались установить, как в Египте, временные земляные платформы и опоясать, как на Сицилии, крупные глыбы, требующие транспортировки, множеством деревянных ободов. Таким образом, их заключали в гигантское колесо, а то и в цилиндр, и потом катили, словно исполинские бобины. В конце пути доставить груз на место помогала система деревянных катков и рычагов. Наконец, камень помещали между других блоков, а пустоты замазывали глиной.

И что получали эти тысячи наемных работников, вкалывая с рассвета до заката под крики погонщиков, под песни, задававшие ритм движению, и позвякивание инструментов о камень? Безжалостная дворцовая бухгалтерия просвещает нас и на сей счет: в то время как в Пилосе женщины зарабатывали чуть меньше литра зерна для помола и 1 литр смокв в день, а мужчины в Кноссе — всего лишь 1,5 литра зерна, 12 каменщиков, трудившихся в Мессении и перечисленных на табличке счетовода An 35, делили между собой 6 килограммов грубой шерсти, четыре козы, три штуки ткани, 360 литров вина и 480 литров смокв. Таково их жалованье, их «выгода» (ono): литр вина и около полутора литров фиг в день на брата, немного мяса плюс крохотное вознаграждение, достаточное, чтобы не ходить нагишом. А ведь приходилось еще и содержать семью! Так, может, не зря потомки считали, что у этих людей не было ничего, кроме рук и желудков? И случайно ли коварного Сизифа, основателя Акрокоринфа, приговорили вечно катить по склону горы в подземном царстве огромный камень, который у самой вершины неизменно скатывается вниз?

Ремесленники

У ворот крепости устраивались все ремесленники, кому приходилось иметь дело с огнем, — главным образом изготовители благовоний, красильщики, кузнецы и горшечники. В Афинах, как и на островах, мифология тесно связывает Гефеста, хозяина кузни, и Афину, покровительницу всех керамистов. В мифах первый помог второй родиться из головы Зевса или же преследует ее своими домогательствами. И оба они остаются девственниками, ибо слишком непоседливы и независимы, чтобы создать семейный очаг.

Как правило, все, кто работал с металлом и занимался обжигом, были столь же не склонны к оседлой жизни, как туристы наших дней. Пригород они предпочитали центру города, жители которого помимо прочего опасались пожаров, не любили дыма и шума. А «пахучее» кожевенное ремесло, кроме шкур, требовало больших количеств соли, воды, дубильных веществ и красителей.

Кузнецы

Из всех ремесленников именно кузнецы имели наибольший общественный вес, авторитет и как никто другой были обласканы властью. В них явно нуждались. Кузнецы своими руками ковали могущество дворцов, снабдив вождей боевыми колесницами, вооружив их армии, экипировав торговые и военные корабли, покрыв броней ворота, создав самые разнообразные бронзовые орудия и сосуды, позволявшие больше производить и лучше хранить запасы, украсив мебель и осыпав великих мира сего драгоценностями. Не одна сотня табличек, исписанных в Пилосе, Кноссе и Микенах, повествует об их многогранной деятельности. Именно к кузнецам накануне катастрофы обратились владыки Пилоса, чтобы спешно переплавить медь и бронзу, содранные с храмов, и выковать оружие: «Смотрители и интенданты, прокураторы и ключники, надзирающие за плодами и урожаями, поставят бронзу из храмов, чтобы сделать дротики и лезвия мечей, в следующих количествах: смотритель Писы — 2 кг, прокуратор — 750 г и т. д.». В общей сложности тогда реквизировали 51 килограмм скатов крыш и обломков металла. Таким образом, можно было расплавить и выковать по меньшей мере 400 мечей или, затратив больше времени, — 34 000 наконечников стрел (табличка PY, Jn 829). Удалось даже подсчитать, что вся расплавленная бронза, распределенная в ту эпоху дворцом между ста девяносто тремя кузнецами Мессении, составляла чуть больше тонны, а это позволило вооружить двухтысячное войско. Да. Афина и впрямь вышла из-под молота Гефеста в полном вооружении!

Силлабические тексты микенской эпохи определяют кузнецов общим названием kakewe, но читалось это, вероятно, «халкевес». Часто встречаются также личные имена, и мы можем сделать вывод о том, что большинство этих мастеров бесспорно были греками, и лишь около трети, похоже, явились на Пелопоннес со стороны: Ксутос (Рыжий), Петалос (Длинный), Филург (Работяга), Плутос (Богач), Халкий (Медник, что соответствует французским фамилиям Лефевр, Фабр или Фор), но также Водоно, Пиериец, Ликиец, Сами(н)тай или Тетрий, чьи имена, вернее, прозвища происходят из Македонии, Ликии или с островов. Кузнецы часто путешествовали, как тот мастер-бронзовщик, что, отправившись из Сирии с целым грузом слитков, минералов, посуды и инструментов, затонул в открытом море у Хелидонского мыса около 1250 года до н. э. Среди них было немало вольных мастеров, хотя некоторые работали при храмах как «служители божества». Они владели землей и брали ее в наём. При этом их освобождали от многих налогов. Мастеру помогали ученики, или «компаньоны» — kasikono и рабы — doero. Некоторые получали право на поставки металла во дворец, tarasiya, что было обязанностью и должностью. Другие такой привилегией не обладали и звались atarasiya. Третьи, именуемые a(s)ketere(s), скорее всего специализировались на драгоценных металлах или были декораторами, мастерами орнамента, выполняя тонкую работу по бронзе. Pyriyetere, или медники, делали котлы, pyriye, а при случае — и оружие. Короче говоря, мастера, обрабатывавшие металлы, составляли богатую и могущественную касту, были ходовым или маховым колесом цивилизации.

Нетрудно представить их живущими в больших городах неподалеку от значительных месторождений вроде Фтии, Халкиды, Коринфа, Торикоса, Феста. Они забирают у плавильщиков штейны черной меди, которые предстоит очистить древесным углем, многократно раздувая меха из воловьей кожи. В горнило добавляют 10 % олова, необходимого для получения бронзы; это олово привозят из Эдремитритского залива, Милета и портов Сирии. Столь же просто вообразить их и в двадцати четырех городках Мессении, где, как показывают таблички, 400 кузнецов трудились, выковывая оружие, ободья колес, накладки, инструменты, сосуды: великое разнообразие котлов на трех ножках, кувшинов для воды, с ручками и без ручек, любых размеров, на любой вкус. Один из первых пилосских текстов, который нам удалось расшифровать, PY, Ta 641 перечисляет и иллюстрирует картинками следующие изделия: «два котла в форме меха с тремя ножками критского образца; чаша с одной ножкой и двумя ручками; чаша критского образца со следами пожара на ножках; большой кувшин с четырьмя ручками; два кувшина той же величины с тремя ручками» и т. д. Археологи, раскапывавшие захоронение Зафер Папуры на Крите, копавшие в Микенах, Мидеа или Мессении, подтверждают впечатление об обилии, роскоши и разнообразии металлической посуды, выходившей из местных мастерских. Впрочем, в те времена ни стекло, ни алюминий, ни пластмасса в посудных лавках не продавались.

Медники

До 1970 года во многих городах Крита и даже в афинском квартале Монастираки можно было увидеть, как молотобойцы, литейщики и лудильщики работают, в точности повторяя действия господ «Копоть» и «Дымовик» из поселения Азиатия, живших почти 3200 лет назад. С рассвета до сумерек раздавался грохот их молотов, усиливавшийся тем, что мастерские были расположены рядом.

В полутьме и дыму пробиваются то рыжие всполохи жаркого костра, то матовый отсвет красной меди, а вот четверо подмастерьев в кожаных фартуках превращают лепешку раскаленного металла в котелок с двумя ручками и тремя ножками. Под размеренными ударами то кувалды, то бронзового молота с закругленной головкой диск становится плоским, занимая всю поверхность плитки серого известняка, закрепленной на оливковом чурбаке. И пока помощники снова загружают горн, складывают инструменты, освобождают место, пропускают по стаканчику вина, выделывают ушки, стыки или заклепки, мастер колотушкой заканчивает выравнивать толщину листа, кровельными ножницами придает ему нужные размеры и округлость, срезает все лишнее, а поскольку металл после тысячи ударов молота утратил податливость, снова разогревает его на углях с помощью мехов.