– Там – Петровский указывает пальцем в потолок – требуют твоей крови. Чтобы другим неповадно было.

Мы молчим. Я рассматриваю документы, мужчины переглядываются.

– Читали «Город» в Новом мире – ректор кряхтя, расстёгивает пиджак – Молодец, сильно.

– От всех фронтовиков тебе благодарность! – секретарь парткома забирает папку из моих рук.

– А там наверху – я тоже киваю на потолок – Все требуют моей крови, или только один Суслов?

– В том-то и дело, что не все… – Петровский жестом фокусника извлекает из вороха бумаг другой лист – Михаил Васильевич, ты этого тоже еще не видел.

Я успеваю заметить на документе «шапку» Министерства культуры. Ага. Вот и Фурцева нарисовалась. Все, дело – труба. Екатерина Алексеевна, конечно, не простила мне хлопанья дверями в ее кабинете.

Солодовников, улыбаясь в усы, читает бумагу. Я терпеливо жду. Наконец, документ переходит ко мне. Вчитываюсь.

Все! Женюсь на Светке! Фурцева-старшая, умничка, на сложном бюрократическом языке объясняет всем, что, во-первых: ничего крамольного я не совершил. Советским гражданам не запрещено давать интервью зарубежным газетам. И к самому содержанию моего интервью Минкульт претензий не имеет. Во-вторых, это интервью иностранной журналистке мне рекомендовал дать член правления Союза писателей тов. Шолохов М.А. В-третьих, на момент встречи с журналисткой сам я еще не состоял ни в партии, ни в Союзе писателей. А значит, партийные и писательские нормы поведения на меня не распространяются.

Угу. Обращайтесь со всеми претензиями в комитет комсомола. Я мысленно морщусь. Там сейчас рулит обиженная на меня Оля Пылесос.

– Формально, ты кандидат в члены партии – поясняет Петровский – Так что дисциплинарную комиссию мы все-таки соберем. Но парень ты правильный, интервью нормальное, я бы даже сказал патриотическое. Поэтому…

Ректор посмотрел на парторга. Тот кивнул.

– Поэтому отпишемся. Собрались, рассмотрели, ничего не нашли. Приложим к ответу копию бумаги из Министерства культуры.

– А мне что делать? – я как-то даже опешил от той скорости, с которой «деды» меня вытащили из задницы.

– Отдыхать, набираться сил перед новым учебным годом – пожал плечами ректор – Практика в Известиях у тебя как?

– Да все вроде хорошо – промямлил я.

– У Аджубея в больнице был? – подмигнул мне Солодовников.

Знают! Интересно все или частично? И ведь не обсудишь с ними детали заговора против Хрущева. Впрочем, этого не потребовалось.

– Не пускают! – Развожу я руками.

– Сходи к нему, теперь уже пускают – ректор собрал все документы в папку – И Русин! Будь осторожен. Очень многие теперь тебе захотят поставить подножку.

Ошарашенный происходящим, я попрощался, вышел в приемную. Посмотрел на часы. Успеваю еще к Аджубею? Кремлевская больница – в Кунцево, это максимум полчаса езды. Успеваю.

* * *

Приходится признать, что мое решение самостоятельно добраться до Звездного городка на Волге оказалось самонадеянным шагом. А ведь дежурный офицер, позвонивший в общагу, предлагал прислать за мной машину. И когда я гордо заявил, что приеду на своей, он даже попытался объяснить мне, где нужно будет повернуть со Щелковского шоссе. Но Леша Русин же умный, он и сам все знает! Вспомнил указатель «Звездный» из прошлой жизни и решил, что добраться туда не составит никакого труда. Ехать-то недалеко, где там особо плутать? Наивный… Кто же знал, что на деле найти поселок космонавтов окажется не так просто, и живут они пока совсем в другом месте.

Начнем с того, что с указателями на дорогах сейчас вообще плохо, а учитывая повышенную секретность всех объектов, примыкающих к военному аэродрому Чкаловский и к Центру подготовки космонавтов, в частности, там их практически нет. Еду по узкой полосе Щелковского шоссе, окруженной лесом, и с удивлением понимаю, что многих привычных мне ориентиров на нем просто еще не существует. О! Вот указатель на Медвежьи озера. Снова лес… Но я уверенно еду дальше, не снижая скорости, зная, что мимо памятника Покорителям неба уж точно не проскочу. Угу… И вот уже впереди железнодорожный переезд показался, а Сушки-то на постаменте нет и в помине! Делаю легкий прокол – узнаю, что этот памятник только в 80-м году установят. Вот балда…

Чертыхаясь, сверяюсь с картой, вызванной в голове Словом. Бегло копаюсь в памяти насчет информации по Звездному городку. Главный сюрприз – официально даже еще такого названия нет – «Звездный», и сам всемирно известный городок космонавтов пока в стадии строительства. Там только недавно первые дома начали возводить. А что же есть? Есть ЦПК – Центр подготовки космонавтов и есть обычный жилой поселок для космонавтов неподалеку от аэродрома Чкаловский, с немудреным названием Зеленый. Причем Зеленых поселков здесь целых два – один еще до войны был построен для военных летчиков, когда сюда с Ходынки перебазировался полк Валерия Чкалова. А вот второй – чуть подальше – уже находится в введенье ЦПК, тут-то и живут сейчас наши космонавты. Этот поселок потом переименуют в Щелково-3. Мне нужно туда.

Закладываю поворот на пустынном шоссе. На заднем сиденье машины жалобно тренькнула гитара, стукнувшись грифом о мягкую обшивку двери. Покосившись на нее, ощущаю легкий мандраж словно перед трудным экзаменом. Эта подруга семиструнная была позаимствована мною в безвозмездное пользование у одного из соседей по общаге сразу после моего возвращения от Аджубея.

Прорваться в больницу к «главному зятю страны» оказалось нелегко – в список посетителей фамилия Русин, конечно, внесена не была. Выручила, как всегда, хрущевская индульгенция – Аджубею позвонили с поста, и меня пропустили без разговоров. Выглядел главред «Известий» неважно, хоть и уверял, что идет на поправку. Но его бледный, нездоровый вид говорил о том, что до окончательной «поправки» ему еще ой, как далеко. Проговорили мы с ним недолго – врачи постоянно напоминали «пора мой друг, пора» и в основном на отвлеченные темы – понятно, что в таком месте у стен могут быть о-очень больше уши. Но договорились обязательно встретиться в редакции после моего возвращения в Москву и его выписки из больницы. На прощанье Аджубей крепко пожал руку, и его тихое «спасибо» было искренним.

Вечер пятницы я целиком посвятил восстановлению своих гитарных навыков, и, слава богу, никто этому не мешал, не отвлекал и даже не жаловался на шум. Димон где-то пропадал после работы и вернулся ближе к полуночи с неизменно довольной мордой – из чего я сделал вывод, что Юлькой они все-таки помирились. Лева всецело погрузился в ремонт Победы, и даже Индус куда-то свалил. Правда, перед уходом поинтересовался, зачем мне гитара, если я даже не умею на ней играть?

– А кто тебе сказал, что не умею? В армии я неплохо подбирал аккорды, просто никогда этого не афишировал.

– Да?! Ты же вроде и петь не умеешь, сам всегда шутил, что тебе медведь на ухо наступил.

– Я просто стеснялся.

– А теперь перестал?

– А теперь перестал.

На самом деле на гитаре я уже не играл лет двадцать и, казалось, забыл за это время все, что только можно забыть. Но вот вдруг выяснилось, что мозг сохранил мои умения где-то в глубине «чердака» и прекрасно помнит, как надо правильно настраивать инструмент. Как ловко подтянуть струны, как приятно пробежаться пальцами по грифу и извлечь нужные аккорды. И если вечер-два посидеть с гитарой, то вполне можно прежние навыки восстановить. Пусть не в полном объеме – пальцы-то все-таки другие – но… Увлекшись, вдруг замечаю, что Индус с интересом посматривает на мои попытки освоить чужой инструмент.

– Слушай, скажи все-таки, зачем тебе все это?

– Нужда заставила.

Все равно этот репей не отвяжется, так лучше сразу объяснить ему мой интерес к гитаре.

– Мои стихи переложили на песню – и вначале не очень удачно. Так что неплохо бы теперь сразу к стихам какую-никакую мелодию подбирать, чтобы заранее убедиться, что они ложатся на музыку.

Индус понятливо кивает, кажется, мои объяснения его вполне устроили. Вот так пусть и доложит своим кураторам: Русин сошел с ума – начал на гитаре бренчать. Занятие это вполне безобидное, не то, что на Лубянке перестрелки устраивать или на БТРе по столице разъезжать.

Выныриваю из воспоминаний, снова сверяюсь с картой в голове. Чтобы добраться до самого поселка, сначала мне приходится проехать через пару КПП. На каждом предъявить документы ребятам с суровыми лицами, объяснить, куда и зачем я направляюсь. Пропуск на меня заказан, так что проезжаю я без проблем и вскоре уже въезжаю в городок космонавтов.

Сам поселок представляет собой несколько совершенно обычных кирпичных домов в четыре и пять этажей, которых в Москве полным-полно. В центре, на площади трехэтажное здание Дома Офицеров. Оно тоже выстроено из красного кирпича, и выглядит довольно современно. Слева от него памятник Чкалову – уменьшенная копия его любимого самолета АНТ 25 на высоком цементном постаменте. На площади перед зданием выстроились в ряд несколько Волг с черными номерами.

Паркуюсь рядом с ними. А у входа в Дом офицеров меня уже встречают – молодой рыжий парень в штатском приветливо машет мне рукой. За стеклом у дверей висит большая афиша на сегодня: «Вечер музыки и поэзии». Ага… значит не один я буду выступать, уже немного легче.

Гости уже начали съезжаться, но до начала мероприятия еще полчаса. Рыжий парень, представившийся Виктором, ведет меня через просторный холл, сворачивает в длинный коридор со служебными помещениями и оставляет перед кабинетом с табличкой «Директор Дома Офицеров Назаров Н.П.». Вежливо стучусь и захожу.

Навстречу из-за стола поднимается полноватый высокий мужчина средних лет с приятным простым лицом:

– Добрался? Ну, давай знакомиться. Николай Петрович – протягивает он мне руку.

По манере общения в директоре безошибочно узнается отставной офицер. Никаких политесов, все строго по делу, хоть и доброжелательно. Представляюсь в ответ.

– Русин Алексей.

– Служил? Тогда давай сразу по-простому.

По-простому, это видимо, как принято в армии – к младшему по званию на ты, к старшему – на вы. Но я ничего не имею против, меня это вполне устраивает.

– Вы хоть расскажите мне, кто еще будет сегодня выступать?

– Из поэтов Евтушенко обещал приехать, вам на двоих отдано первое отделение. Во втором будет выступать молодой джазовый коллектив. Слушай, Алексей, ты же не в первый раз на концерте, у тебя же есть подготовленная программа?

– Да, конечно. Не беспокойтесь – рассеянно киваю я головой.

Так вот с кем меня сегодня судьба свела – с самим Евтушенко… Что ж, постараюсь не ударить лицом в грязь. Хотя тягаться на равных с таким монстром сложно, на его фоне любой другой поэт будет выглядеть бледно. И аудиторию он держит за живое – в этом ему не откажешь. Что-то я уже начинаю волноваться… Ну, да ладно, где наша не пропадала!

Николай Петрович ведет меня за кулисы, откуда я могу наблюдать, как постепенно заполняется публикой зрительный зал. Он в этом Доме Офицеров совершенно обычный, похожий на сотни других залов в любых советских кинотеатрах. А вот зрители выглядят довольно непривычно – мужчины почти все в военной форме, в штатском – почти никого. Зато женщины в разноцветных летних платьях на фоне строгих мундиров выглядят очень живописно. Лица в зале в основном молодые, людей старшего поколения немного. И все они явно хорошо знакомы между собой – это сразу заметно по дружелюбной атмосфере. Люди приветствуют друг друга, улыбаются, шутят… этакий дружный сплоченный коллектив закрытого военного городка.

Евтушенко появляется за кулисами минут через десять. Стремительный, энергичный, модно и ярко одетый – настоящая звезда эстрады. Узкое немного нервное лицо с тонкими губами и острым взглядом. Не чинясь, первым протягивает мне руку.

– Евгений.

– Алексей.

– Слышал твои «Мгновения» в Огоньке, отличные стихи! Правда, на Робика Рождественского очень похоже, в его стиле написано. Литинститут закончил?

Я отчаянно краснею. Вот зараза…! Угадал прямо «с первой ноты» у кого я «Мгновенья» отжал. Беру себя в руки, делаю вид, что его замечание меня совсем не задело. Отвечаю только на вопрос про учебу.

– Нет, учусь на журфаке МГУ.

– Тоже неплохо – кивает головой Евтушенко и улыбается – Да ты не смущайся так! Начинающие поэты почти всегда грешат подражательством. Это неизбежно, пока у тебя свой собственный стиль не появится. Со временем это пройдет.

Вроде и слова его вполне доброжелательные, но подляной от них за версту несет. Топит конкурента перед концертом? Мысленно пытаюсь предугадать, на чем еще он меня может поймать. Понадергано у меня из современных поэтов дай боже. От продолжения неприятной темы спасает появление Гагарина. Вот уж кому я рад безмерно! Да и Евтушенко про меня сразу же забывает, бросаясь навстречу первому космонавту. Они явно видятся не в первый раз и здороваются как старые знакомые.

– Алексей, спасибо что приехал! – Гагарин жмет, наконец, и мою руку. – Ребята очень хотели послушать твои стихи, я их заинтриговал своими рассказами.

– Ну, с Евгением мне трудно будет конкурировать.

– Да, брось! Вы совершенно в разных жанрах пишите. К тому же и проза у тебя отличная. У нас твой «Город…» в отряде уже почти все прочитали. И еще очередь в библиотеке на Новый мир на месяц вперед. Кстати, после концерта будет небольшое дружеское застолье – готовься, вопросами тебя там сегодня замучают!

Гагарин улыбается, и не ответить на его обаятельную открытую улыбку просто невозможно. От него исходит такая позитивная энергия, что не хочется его отпускать. Но раздается звонок, предупреждающий о начале концерта, и он уходит. А мы с Евтушенко выходим на сцену, где нас по очереди представляет Николай Петрович.

Первым выступаю я, и это нормально. Понятно, что новичок идет на разогреве у более именитого поэта. Его присутствие за журнальным столиком в углу сцены меня совершенно не смущает, стихи для выступления отобраны такие, что за них не стыдно. И начинаю я, конечно, с «Мгновений», сразу задавая высокую планку концерту. Меня слушают внимательно, тишина в зале стоит оглушительная. После каждого стихотворения зрители громко хлопают, но стоит мне поднять руку, как аплодисменты тут же послушно затихают, и зал застывает в ожидании новых строф. Эта нынешняя любовь публики к поэзии не перестает меня удивлять. И чем ее объяснить, я, если честно, так и не знаю. Искреннее восхищение в глазах людей порой наводит меня на мысль, что такое увлечение поэзией в обществе напрямую связано с отсутствием в нем цинизма. Нет, циники, конечно же, есть и сейчас, но их количество не сопоставимо с тем, что будет в 70-х и 80-х. Просто в людях еще не утрачена способность ярко сопереживать услышанному, прочитанному и увиденному.

Но Евтушенко, кажется, не ожидал от меня стихов такого уровня, и по его лицу заметно, что он в легкой растерянности. Снисходительность на лице будущего классика быстро сменилась напряженным вниманием. Скосив глаза, я вижу, как он задумчиво трет пальцами острый подбородок, откинувшись в кресле.

Выслушав целую овацию, я уступаю место Евгению. Один из самых популярных советских поэтов показывает класс – читает как дышит. Его стихи просты, понятны и доступны для любого слушателя. Не зря его поэзию называют эстрадной. Хотя любовь Евтушенко к игре словами и звуками, иногда доходит до вычурности – этого тоже нельзя не заметить. Как и его пафосную риторику попахивающую иногда откровенной конъюнктурой. Собственно Евгений и войдет потом в историю нашей культуры как уникальный поэт, способный отвечать на любые запросы общества. От прославления Ленина и Сталина в 50-х до антисоветского разворота в 80-х и западноевропейского оппортунизма в 90-х. А сейчас, в середине 60-х, он еще представляет себя трибуном послесталинского периода и верным последователем Маяковского. Сам не замечая того, что пафосная высокопарность в его стихах зачастую соседствует с откровенным прославлением мещанства. И он вступает этим в жесткое противоречие с позицией самого Маяковского, который как раз мещанство люто ненавидел и презирал. Так что с великим пролетарским поэтом Евтушенко роднит только если склонность к эпатажу и скандалам.

Первое очарование выступлением Евтушенко спадает. Его заразительный бодрый оптимизм больше не цепляет меня. Он слишком красуется на сцене, и вскоре я понимаю, как мало в его стихах искренности и глубины. Передо мной вроде бы и романтик, но при этом разочаровывающе расчетливый и прагматичный. Конечно, на нынешнее восприятие Евтушенко накладывает отпечаток и весь мой жизненный опыт, и мое послезнание. Я просто не могу отделить для себя того молодого поэта, что вижу сейчас перед собой, от старого прожженного циника, в которого он превратится на закате своей жизни. А поэтому разочарование постепенно копится, и вскоре я уже перестаю жадно вслушиваться в стихи, раздающиеся со сцены. Нет. Это точно не мой кумир.

* * *

Поэтическое отделение концерта заканчивается, и под бурные овации мы с Евтушенко покидаем сцену. Перемещаемся в зрительный зал, где в первом ряду оставлены два места. Пока идет небольшой перерыв, и музыканты расставляют свои инструменты, нас окружают зрители. Евтушенко большой мастер в живом общении с публикой – поэт улыбается, сыплет остротами и вообще испускает вокруг себя флер очарования, под который тут же попадают особы женского пола. Женя просто купается в дамском внимании и восхищении, щедро раздает автографы – явно наслаждается всем этим. Я же держусь намного скромнее, как и положено начинающему автору и, отвечая на вопросы публики, веду себя не в пример сдержаннее. Аудитория вокруг меня собралась по большей части мужская, оттого и сами вопросы серьезные – почти все они относятся к «Городу». Кто был прототипом главных героев, живы ли они, какова их дальнейшая судьба? Еще раз мысленно даю себе слово позаботиться об Асе.

Наше общение с публикой прерывается с продолжением концерта, вернее с его второй, музыкальной частью. Молодые ребята из джаз-бэнда играют с огоньком, задорно, много импровизируют, это настоящее живое выступление. Исполняют они известные современные песни, что-то я слышу впервые – в общем, впечатления остаются приятные. Но …не более того. Не цепляет. Мне трудно восхищаться музыкой, которую слышал по радио все свое детство, и которая изрядно приелась еще тогда. Восхищаться песнями времен молодости наших мам и пап, над которыми мы снисходительно, а иногда и зло посмеивались в юности. Оказалось, что в моей второй жизни и супер-памяти есть свои большие минусы – я не могу воспринимать сто раз виденное и слышанное как что-то новое и уж тем более новаторское. Невозможно получить первое, даже самое яркое впечатление дважды. Потому что я уже знаю – на смену этой музыке, этим фильмам, этим спектаклям придут более свежие, интересные, и более профессионально сделанные. Сейчас же мне остается только вежливо хлопать.

После концерта большая часть публики расходится, а нас с Евтушенко ведут в офицерскую столовую, которая на время превращена в банкетный зал. Отдельные столики сдвинуты буквой П, как на свадьбе, и накрыты белыми скатертями. В роли двух свадебных генералов видимо выступаем мы с Женей. Ему-то, наверное, не впервой такая ситуация – застолье для артистов после концерта вполне привычная практика – а вот мне как-то неловко. Впрочем, первое смущение быстро проходит. Гагарин, как командир Отряда, знакомит нас со своими товарищами, по очереди представляя их. Я волнуясь, пожимаю руки Титову, Быковскому и Поповичу, на их кителях, как и у Юры, Звезды Героев Советского Союза… Слышать по радио и телевидению прославленные имена первых космонавтов – это одно, а видеть этих людей рядом с собой, говорить с ними – совсем другое. Ощущения непередаваемые!

На данный момент по программе Восток в космосе побывали уже шестеро космонавтов, но семейной пары Николаева и Терешковой на концерте не было – у них недавно родился ребенок и им явно не до развлечений. Зато здесь присутствуют все остальные летчики из Первого отряда – те которые тоже скоро отправятся в космос, но в рамках новых космических программ – «Восход» и «Союз». Вот они стоят передо мной – герои, имена которых никому пока не известны: в форме – Комаров, Леонов и Беляев, рядом с ними в штатском – Феоктистов и Егоров – один инженер-конструктор, другой врач. Полет «Восход–1» с тремя космонавтами на борту состоится совсем скоро, уже в октябре, «Восход-2» в марте, и тогда впервые человек выйдет в открытый космос. Экипажи видимо, уже сформированы, потому что космонавты держатся вместе.

Рассаживаемся за столом, я оказываюсь между Гагариным и круглолицым, загорелым Леоновым. Последний постоянно улыбается, весело шутит. Все окружающие смеются, шутят в ответ.

Еда на столе вполне обычная, как в любом рядовом ресторане, никаких особых изысков. Тосты произносятся и в нашу честь, и за здоровье принимающей стороны. Но пьют за столом мало, рюмки и фужеры поднимают скорее чисто символически. Не похоже, что спиртное здесь под запретом, просто ребята из отряда космонавтов знают свою норму. Я вообще не пью, помня, что мне потом еще за руль садиться, а вот Женя, которого привезли на служебной машине, ни в чем себя не ограничивает, и на его поведении это сильно сказывается. Он становится шумным, громко смеется и с жаром рассказывает о своей недавней поездке на Братскую ГЭС. С видимым удовольствием выслушивает похвалы в свой адрес. Комплименты Женя любит. Как и всеобщее внимание. А мне это только на руку.

Мы сидим и тихо разговариваем с Юрой. Он тоже собирается в отпуск, и сейчас решает, куда ему с семьей поехать. Да уж… с его известностью со спокойным семейным отдыхом могут возникнуть проблемы. Если только на необитаемом острове ото всех скрыться? Гагарин смеется, говорит, что этот вариант он тоже рассматривал. Неожиданно выясняется, что Юра большой фанат водных лыж и даже принял участие в организации Всесоюзной Федерации этого вида спорта. В следующем году они уже собираются проводить первые официальные соревнования. Уговаривает меня хотя бы раз прокатиться на водных лыжах, чтобы почувствовать как это здорово. Его увлечение мне понятно – человека отстранили от полетов на самолете, берегут его как национальное достояние, а душа-то по-прежнему требует риска и выплеска адреналина. Не удивительно, что его страсть к катанию на водных лыжах разделяют и многие другие товарищи по Отряду – эти парни привыкли жить на грани риска.

Рассказываю в ответ о серфинге. Мол, на Западе стало модным кататься на доске на волнах. Попутно выполняя разные пируэты.

– Там наверное, специальная доска нужна – вздыхает Гагарин – У нас такую без чертежей не сделаешь.

– Да и волн таких на Черном море нет – соглашается Леонов – Американцам хорошо, вокруг них аж два океана.

– Волны есть. Например, на пляжа Джемете – возражаю я, дочищая тарелку.

– Это где? – удивляется Юра.

– Недалеко от Анапы.

Этот небольшой городок на Черном море постепенно становится главной детской здравницей. А рядом с ним – Джемете, песчаное дно, которого дает отличные волны.

– Ну разве что там… – недоверчиво тянет Леонов.

– Не верите? – меня цепляет скептицизм на лицах космонавтов – Я через три дня еду на юг. Сделаю доску и встану на волну. В доказательство – пришлю вам фотографии.

Ага. Алексей Русин – первый советский серфингист. Так спасем СССР!

Гагарин смеется, Леонов одобрительно хлопает по плечу.

Дальше разговор за столом неизбежно заходит о фантастике и прогнозах на будущее. Оптимизм присутствующих по этой злободневной теме просто зашкаливает. Все свято уверены в том, что полет советских космонавтов на Луну – дело ближайших пяти лет (Челомей уже и ракету Н1 для этого дела готовит) и там мы снова будем первыми. Для меня это странно слышать не от простых обывателей, а от людей сведущих в космонавтике. Учитывая слабый уровень нашей автоматики и электроники. Этот факт тщательно скрывают, но ведь практически каждый полет что-то случается и возникает нештатная ситуация – то автоматика откажет, то еще какие-нибудь инженерные огрехи вылезут. Власти при этом беспрерывно подгоняют Королева, требуя от него невозможного, а при такой нервной гонке крупные ошибки неизбежны. Для первого полета на Марс эти оптимисты отводят лет десять. Представляю их разочарование, если бы они сейчас узнали, что даже и через пятьдесят лет эти полеты так и не будут осуществлены.

– Алексей, а ты что думаешь? – улыбается Леонов, вырывая меня из раздумий.

– Вам виднее. Но мне кажется, что будущее все же за орбитальными станциями. А Луна и Марс – это скорее дело престижа. Потянет ли страна такие громадные затраты на космическую программу?

– Конечно, потянет, даже не сомневайся!

– Может тогда для начала хотя бы выпустим человека в открытый космос?

Внезапно Слово в моей голове взвывает оглушительным реактивным двигателем. Чувствую, еще чуть-чуть и опять из носа польется кровь.

Тем временем космонавты переглядываются. Леонов тихо произносит:

– Вообще, это секрет пока. Но в мой полет весной планируется выход.

– В скафандре? – я начинаю «понимать», что хочет Слово.

– Нет, в плавках – смеется опять Гагарин.

– Да… – тяну я – Это будет еще одна победа советской космонавтики. Конечно, если все пойдет штатно.