– …Поздравляю вас с Днем Военно-Морского Флота Союза ССР! Да здравствует Военно-Морской Флот Советской державы и его героические моряки! Ура!

Матросы дружно подхватили «ура». Испуганный чайки и голуби взмыли с карнизов Адмиралтейства и Эрмитажа.

Глава 9

Господь – со мной играет ловко, а я – над Ним слегка шучу, по вкусу мне моя веревка, вот я ногами и сучу. И. Губерман

Увидев меня в дверях, Пахмутова расхохоталась. Я растерянно оглядел себя. Да, сегодня я одел «милитари» – решил произвести впечатление на нашу творческую богему. Но вроде пятен на одежде нет, и ширинка застегнута.

– Не обращай внимания! – смеясь, машет рукой Александра Николаевна – Проходи. Чай будешь?

– Буду. А что вызвало ваше веселье?

Мы проходим на кухню, передо мной ставят чайники с заваркой и кипятком, сахарницу.

– Посмотрела сейчас на тебя и вспомнила один забавный случай с Кобзоном – улыбается Пахмутова и достает из буфета тарелку с домашним печеньем. Пододвигает ко мне поближе – Года два назад он исполнял нашу с Колей Добронравовым песню о Кубе. Помнишь: «Куба любовь моя, остров зари багровой…»?

Я киваю. Кто же ее не помнит? Студенты до сих пор у костра поют, недавно в Бородино сам имел счастье слушать.

– Иосиф тогда уже был солистом Госконцерта, но в Госцирке, где он раньше работал, для него специально поставили концертный номер.

– Где?!

– А, так ты же не знаешь, что Кобзон когда-то начинал петь в Цирке на Цветном бульваре! Ну вот: нарядили Иосифа в форму барбудос, дали ему в руки автомат, а чтобы он еще больше стал похож на героического кубинского революционера, приклеили ему черную бороду. И так всем этот концертный номер понравился, что его решили в Огоньке показать, а меня попросили там ему аккомпанировать. И вот сама песня-то вроде серьезная, но я как посмотрю на Иосифа с бородой, так меня прямо смех разбирает! Я вообще человек смешливый, а тут он расхаживает по сцене, грозно размахивает автоматом, да еще эта дурацкая борода приклеенная, которая ему совершенно не идет. Как я не сорвала съемки своим смехом, даже не знаю!

Делаю легкий прокол в памяти Русина, который тоже видел это выпуск Огонька, и смеюсь вслед за Пахмутовой. Да уж, Кобзон в образе сурового барбудос – это нечто! Оказывается, я далеко не первый, кто решил этот образ поэксплуатировать, и утешает лишь тот факт, что и борода, и форма хаки мне идут гораздо больше, чем ему. Но вообще, надо с этим потихоньку завязывать и переходить на образ «старины Хема».

– Печенье сами пекли? Вкусно. – Засовываю я в рот очередной свежайший творожный рогалик. Потом аккуратно меняю тему разговора – А как у нас дела с «Мгновениями»?

– Все готово – тут же радостно откликается Александра Николаевна – Осталось утвердить исполнителя.

– Давайте обсудим кандидатуры.

– Выбор на самом деле не богат – вздыхает композитор – Муслим на стажировке в Ла Скала. Лева Лещенко в армии. Через полгода только вернется. Остается…

– Кобзон – уверенно заключаю я.

– Верно. Поэтому он с минуты на минуту должен подъехать, я его уже пригласила.

Что ж… Выбор не самый плохой, он меня вполне устраивает. И в «моей реальности» именно Кобзон стал лучшим исполнителем «Мгновений». Голос у него глубокий, красивый… Манера исполнения, конечно, подкачала – с этим застывшим, словно помертвевшим лицом – но сейчас на эстраде многие так поют. Времена, когда от резкого движения бровей бюсты певиц вываливались из декольте, а весь первый ряд вынужден рассматривать трусы исполнительницы, еще не наступили. И я надеюсь, что не наступят.

– Я не против. Всецело полагаюсь на ваш безупречный музыкальный вкус – галантно целую руку Пахмутовой. Александра Николаевна краснеет и смущается. Грозит мне пальчиком.

Неловкую ситуацию прерывает звонок в дверь. Приехал Кобзон, и мы выходим в прихожую встречать его.

Иосиф одет в модный строгий костюм, невзирая на июльскую жару, и выглядит вполне респектабельно. Густая шевелюра пока еще своя, и забронзоветь будущий мэтр еще не успел – со мной он общается по-простому, без гонора. Что радует. Извиняется, что времени у него в обрез – все силы сейчас брошены на подготовку к Международному конкурсу в Сопоте, на который он улетает в это воскресенье. Пахмутова без лишних слов усаживается за рояль, и по комнате разносятся первые аккорды «Мгновений», заставляя мое сердце дрогнуть.

Аранжировка Александры Николаевны, конечно, отличается от первоисточника Таривердиева. Ее версии не хватает …драматизма что ли, мужской жесткости и законченности. Мелодия не такая напряженная по темпу, да и манера исполнения у Кобзона сейчас более мягкая, похожая скорее на магомаевскую. Хотя красивый тембр голоса в наличии, и в прекрасной дикции ему не откажешь. Для начала вполне сойдет, но замечания свои я им все-таки высказываю. Прошу их обоих представить, что герой находится в сложной, драматической ситуации, слова о бесславии и бессмертии подразумевают важность момента, даже некий трагический пафос. Надо отдать должное, суть пожеланий они схватывают моментально, и в следующий заход наша мелодия достигает, наконец, нужного темпа и резкости, а исполнение Кобзона приобретает необходимую глубину и драматизм. Потом они повторяют еще несколько раз, закрепляя полученный результат. Пахмутова обещает, что когда дойдет дело до исполнения с оркестром, песня будет звучать намного интереснее. Верю. Потому что отличие от них, я-то ее слышал уже сотни раз.

Кобзон, извинившись еще раз за спешку, прощается с нами, а я решаю воспользоваться моментом и расспросить Пахмутову, почему далеко не все люди могут петь хотя бы на любительском уровне.

– Алексей, дело может быть просто в плохом контроле над голосом. Человек слышит ноту, но физически не может воспроизвести звук. Слышит, понимает, каким он должен быть, но попасть в нужный тон у него не получается. Это как в футболе – летящий мяч видишь, понимаешь, как нужно по нему ударить, но …все равно промахиваешься.

– А с особенностями строения связок это может быть как-то связано?

– Конечно, может! Колебания голосовых связок могут быть неравномерными. Иногда связки неправильно смыкаются или могут быть излишне сухими, что мешает им работать нужным образом. На Западе говорят, есть специальные гели-смазки для гортани. Пшикаешь из баллончика в горло, потом распеваешься. Но у нас я такого не встречала в продаже.

Мы еще немного болтаем с Пахмутовой. Композитор советует мне поговорить со специалистом-фониатром. Заверяет, что музыкальный слух у меня точно есть, значит нужно продолжать пробовать петь. Вздохнув, соглашаюсь. Слух есть, даже желание уже есть, а вокальных данных нет. Обидно…

Это обида гложет меня, пока я спускаюсь по лестнице. Замерев на одном из лестничных пролетов, прислушиваюсь к Слову, зазвучавшему в голове. Какие-то новые мотивы вплетаются в божественное послание. И это мотивы… да, «Мгновений», их ни с чем не спутать. Я пытаюсь воспроизвести мелодию, просто банально подпеть. И в какой-то момент у меня вдруг это получается, словно внезапно лопается «обруч», сдавливавший до этого горло! Голос расцветает, распускается, и я, наконец-то, попадаю в мелодию.

Слова «не думай о секундах свысока» разносятся по подъезду, бьются в двери, отражаются от стен и окон. Получается мощно, громко, и вроде бы даже ничуть не хуже, чем у Кобзона. Я легко меняю октавы, расширяя и расширяя диапазон своего внезапно прорезавшегося голоса – от тенора через баритон к басу и обратно.

Из дверей выглядывают обалдевшие жильцы, с недоумением смотрят на меня. Очень хорошо понимаю их. Какой-то ненормальный бородатый парень устроил на лестнице концерт. Да еще какой! Резко обрываю свое пение, перепрыгивая через ступеньки, спускаюсь вниз. Выскакиваю из подъезда и несусь к машине. Ошарашено тру виски, а в голове все продолжает и продолжает «петь Слово». Просил у высших сил хорошие вокальные данные? Получи и распишись! Только что ты теперь со всем этим будешь делать?!

* * *

Всю обратную дорогу до МГУ я продолжаю радостно горланить за рулем. Пока вдруг не понимаю, что так по-дурному можно ведь и сорвать непривычное к вокалу горло. И буду я потом сипеть, как та же Фрося Бурлакова из фильма «Приходите завтра…». Усилием воли затыкаю себя, продолжая лишь тихонько мурлыкать под нос разные известные мелодии. Пока еду – решаю сегодня же взять у соседей по общаге гитару и попробовать восстановить некоторые старые навыки.

«Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах». Пылая энтузиазмом и спеша воплотить в жизнь свои смелые гитарные замыслы, паркуюсь на стоянке у МГУ и несусь в общагу. На парадной лестнице чуть не сшибаю с ног Фурцеву младшую. Девушка одела очень облегающее красное платье. Украсилась голубым платком на шею. Все мгушные дамы неодобрительно на нее смотрят. Но кто готов ей хоть что-то высказать? Нет таких. А я, интересно, справлюсь?

– Привет, Леш, а я тебя искала!

– Прости, Светик, очень спешу!

– Ну, пара минут-то у тебя найдется? – меня бесцеремонно хватают под руку – Я надолго не задержу.

Скриплю зубами, но проглатываю. Догадываюсь, о чем она хочет поговорить, но этот разговор точно не для чужих ушей. Где бы нам переговорить… О, Волга же есть!

– Свет, давай тогда в машине посидим поговорим, чтобы в парк далеко не ходить.

Девушка удивленно смотрит на ключи в моей руке, потом кивает. Свидетели ей тоже не нужны, а стоянка у главного входа всегда полупустая, если нас там кто и увидит, так только кто-то из преподавателей.

– Откуда Волга??

– Знакомые одолжили. О чем ты хотела поговорить? – сразу беру я быка за рога и не даю ей времени на раскачку.

– Я хочу извиниться за свою маму. Она не имела права так с тобой разговаривать.

– Не имела. А чего же она сама мне об этом не скажет?

– Так тебя же невозможно застать! Она пыталась позвонить, но тебя вечно нет в общежитии.

– Да, я уезжал на несколько дней.

– Вот! Поэтому я решила сама тебя поискать. Тем более, сегодня у меня были дела в университете.

– Так вроде бы сессия закончилась?

– Закончилась – согласно кивает Света – Но завтра в МГУ приедет Генсек ООН, мама просила глянуть, как идет подготовка к визиту и узнать, что еще не сделано.

Генсек ООН?! Это серьезно… Делаю легкое усилие, пытаясь вспомнить, кто у нас сейчас занимает этот ответственный пост. Выходит, что уже два года у руля ООН стоит нейтральная фигура – бирманец У Тан. Авторитетный политик, ярый противник апартеида и набирающей обороты войны во Вьетнаме, человек, очень много сделавший для Движения Неприсоединения. В принципе, даже интересно было бы с ним познакомиться, может, напроситься завтра в группу принимающих лиц? Думаю, руководство МГУ мне не откажет. Я начал выстраивать многоходовку. Беру сигнальный экземпляр «Города», иду в партком к Салодкову. Давно пора показаться там, напомнить о себе. Потом…

– Русин, ты меня слушаешь? – нетерпеливо прерывает мои размышления Светлана.

– Прости, задумался. Интересно было бы взглянуть на Генсека ООН, какой он?

– Хочешь, устрою?

Угу… А глаза-то у девушки такие честные, честные… И чем в этот раз мне придется заплатить за ее помощь? В прошлый, помнится, все обернулось добровольно-принудительным походом в музей Васнецова. Считай, что отделался тогда легким испугом и строгим выговором от Фурцевой-старшей.

– Даже не знаю… пожалуй, что нет. Дел много, мы на следующей неделе уезжаем с друзьями на юг, надо готовиться к поездке.

– Дикарями едете? – с легкой завистью интересуется младшая Фурцева.

– Дикарями. Недели на три – на четыре.

– Везет вам! А я до конца лета на даче буду сидеть… – тянет так, мечтательно.

Родненькая, куда ж тебе с таким маленьким ребенком и неразведенным мужем на юг? Теперь не раньше, чем года через два.

Светлана замолкает, словно набирается духу, чтобы продолжить разговор, и я заранее напрягаюсь.

– Леш… мама вообще-то хотела лично перед тобой извиниться, поэтому приглашает тебя к нам в гости в эту субботу.

Ну, вот мы, наконец, и добрались до самого главного. В гости, значит… То был я голодранцем и сволочью расчетливой, а теперь вдруг удостоен высокой чести переступить порог их дома. Как быстро все меняется. Искушение пойти туда, конечно, велико – очень хочется взглянуть в глаза Екатерины Алексеевны и вообще любопытно посмотреть, как она будет изворачиваться и извиняться передо мной. Да, и вопросы с московскими театрами можно было бы решить мгновенно. Но уступить ей сейчас – себя не уважать. Надо выждать, проявить характер. Больше уважать будут. Да, и отмазка у меня отличная на эту субботу.

– Чего ты молчишь? Не хочешь ее видеть?

– Почему? Рано или поздно нам все равно придется встретиться с твоей мамой. Она же курирует Союз Писателей, куда я вхожу. Но если честно, то да – хотелось бы по возможности оттянуть этот момент.

– Обиделся, да?

– А как ты сама думаешь? Но я не хочу все обсуждать по второму кругу, мы с тобой уже все прояснили в прошлый раз. А в эту субботу я и, правда, не могу – меня ждут в Звездном городке, я обещал Гагарину приехать.

– Ой, ты к Гагарину едешь??

Все. Из машины теперь не выгонишь. Я смотрю грозно на Светлану, молчу. Понимает все с полуслова, опять меняет стратегию.

– Может, тогда в воскресенье? На обед? – не оставляет попытки эта настырная дочь своей настырной матери.

– Нет, прости, Светик, но нам же в понедельник уже выезжать на юг, собраться надо, то, се… Так что в этот раз точно никак не получится.

– А после юга?

Так. Кажется, меня измором решили взять. Доконать, так сказать, морально. И я уже начинаю тихо сатанеть от чужой бесцеремонности. Демонстративно смотрю на часы.

– Светлана Петровна! Ты знаешь, что будет через час, а завтра? А что будет через неделю? А что с нами со всеми случится через месяц?

– Леш, ты просто пообещай, что придешь к нам в гости, и все.

– Ну, как я могу давать тебе такие опрометчивые обещания? Как?! Все, извини, но мне нужно бежать, меня уже заждались.

– Кто?

А-А-А….!

– Свет, …вообще-то тебя мои личные дела не касаются. Но в первый и последний раз я отвечу. В виде исключения. Меня ждет друг, с которым мы должны сдать нашу вторую машину в ремонт. Чтобы в понедельник рано утром спокойно поехать на ней на юг.

– Так вы едете сразу на двух машинах? А сколько человек вас едет, и где остановитесь?

Я тяжело вздыхаю и выбираюсь из машины. С этими дамами Фурцевыми нужно иметь железные нервы. Пора свести наше общение к минимуму. Обхожу Волгу и открываю пассажирскую дверь, вежливо подаю Светлане руку.

– Леш, ну мы же друзья…

– Друзья. Но я не обсуждаю с друзьями проблемы других своих друзей. Понимаешь? Все, прости Свет, мне правда, нужно бежать, я уже опаздываю!

Посылаю ей на ходу воздушный поцелуй и срываюсь на быстрый шаг, оставляя за спиной недовольную девушку. До сентября времени еще навалом, а там будем действовать по обстоятельствам.

* * *

Посылаю ей на ходу воздушный поцелуй и срываюсь на быстрый шаг, оставляя за спиной недовольную девушку. До сентября времени еще навалом, а там будем действовать по обстоятельствам. Взбегаю по лестнице центрального входа, толкаю перед собой тяжелую дверь. Кажется, оторвался…

– А ну-ка стой!

Я с обреченным вздохом торможу. Оборачиваюсь. Ко мне идет, прихрамывая, секретарь парткома Универа – Солодовников. Массивный, пожилой мужик с орденскими планками на пиджаке. Фронтовик.

– Михаил Васильевич, здравствуйте – обреченно приветствую я его.

– Что за ерунда, Русин?! Почему тебя с собаками разыскивать нужно? А ну, пошли за мной.

Секретарь парткома резко разворачивается, хромает к лифтам. Я вздыхаю, иду следом. Вот не нужно было приезжать в общагу. Явно не мой день.

Молча, поднимаемся на 9-й административный этаж. Здесь, как и в первый мой визит, царит покой и порядок, в приемной ректора – пусто.

– Иван Георгиевич, поймал – Солодовников заходит в кабинет, жмет руку «шарпею» Петровскому. Тот поднимает очки на лоб, хмуро разглядывает меня. Оторвали занятого человека – вон как в документах закопался.

– Садись Русин – мне кивают на кресло рядом с рабочим столом – Михаил Васильевич, ты тоже.

– Плохо начинаешь, Алексей – ректор копается в бумагах, достает белую папку с гербом СССР – В партию еще не вступил, а из ЦК уже дисциплинарную комиссию по тебе требуют собрать.

Папка перекочевывает в руки Солодовникова, он там что-то разглядывает. Потом отдает мне. Внутри вырезка из английской газеты «Evening Standard», в центре которой заверстано мое улыбающееся лицо. К интервью скрепкой заботливо прикреплен перевод на русский. Кроме того, в папке лежит официальная «телега» из отдела идеологии ЦК с требованием разобраться и покарать ослушника. То есть меня. Низзя без согласования со старшими товарищами давать интервью буржуазным газетам. На «телеге» стоит виза Суслова. Вот сука! Сумел выжить при чистке ЦК и Президиума, теперь продолжает отравлять жизнь всей стране и мне конкретно.

Углубляюсь в чтение интервью, краем глаза следя за Петровским и Солодковым. Мужики хоть и хмурятся, но ожесточения на их лицах не вижу. Может, пронесет?

Материал подан Глорией вполне корректно. Рассказывает про новую поросль советских литераторов и поэтов в моем лице. Упоминает историю «Города», делает реверанс полякам, для которых эта история должна стать большим открытием. Завершает интервью большой «подвал» собственных рассуждений Стюарт о поднимающем голову фашизме в Европе, отголоски которого есть и в СССР (вспоминает «дело предателей» и Семичастного). Да… написано сильно. Но если бы не упоминание в статье экс-председателя КГБ, то дело не стоило бы и выеденного яйца. А теперь все снова закрутится. На больную точку властям надавили. Интересно, Хрущев уже в курсе? Или ему сейчас не до этого?

– Осознал? – Солодовников барабанит пальцами по столу.