А вот и Яна Кузнеца глава. Суровый лик, Медвежья челюсть; хмурый взор хранит навек Гранит. Се – узурпатор трона. Что за человек! Перевод Эдуард Юрьевич Ермаков
Бог глазами твари
(Калибан о Сетебосе, или Натуральная Теология на острове)[30]*** Разляжется на солнечном припёке, Погрузит брюхо в лужу липкой грязи, Раскинет локти, подбородок на кулак положит. И так, болтая стопами в воде прохладной И чувствуя, как по спине спешат букашки, Щекочут плечи, руки, вызывая хохот, Покуда его листья лопуха скрывают, Над головой создав подобие пещеры, Склонившись, бороду и волосы погладят; Иль упадёт к нему бутон, а в нём пчела, Иль плод – хватай, бери и хрупай – Глядит на море он: там бродит солнца луч, Другой – навстречу, паутину заплетая света (В ячейки же вдруг выскочит большая рыба), И говорит он о себе и о Другом, О том, кого маманя называла Богом, И, говоря о нём, он сердится – ха-ха, Узнал бы Тот! Ведь время летнее для гнева Приятней, безопасней, чем зима. Пока Просперо и Миранда спят, Уверены, что раб в труде усерден, Ему, всех проведя, насмешничать приятно, Расцветив речью скудный свой язык: "Всё Сетебос[31], да Сетебос, всё лишь о нём! Так думашь – спит он в холоде Луны, Так думашь – сделал Он её на пару с Солнцем, А звёзды – нет; у звёзд иной исток. Он тучи, метеоры, ветры сделал, всё такое, И этот остров, всяку на нём живность, И море гадкое, что сушу обложило. И думашь, от простуды всё случилось: Терпеть не смог, что не унял озноба И боли головной. Заметил нынче рыбу, Что хочет улизнуть из струй ручьёв холодных, Сокрыться в тёплых водах, соли полных, В ленивую волну себя забросив ловко – Сосулька ледяная между двух валов? Да только боль её взяла средь моря, Не для её житья поток тот создан (Зелёный, мутный и прогретый солнцем), И выскочила прочь от чуждого блаженства И в прежних водах утопила горе, Любя тепло и проклиная: тако ж Он. Так думашь – сделал солнце Он и остров, Деревья и павлинов, гадов и зверей: И выдру гладкую, как чёрная пиявка, Сову – горящий глаз средь клока ваты, Что рыскает и жрёт; и барсука придумал – Добычу ночью ищет он, и светят Луной глаза; и муравьеда с длинным языком – Его засунет тот в дубовую кору, ища червей, Урчит, свой приз найдя, а если неудача – Ест муравьёв; и самых муравьёв, Соорудивших вал из сора и семян у входа В дыру свою – Он сделал их и прочих; Всё сделал, даже нас. С досады – как иначе? Не смог слепить Он сам второе "Я", Товарища Себе; и Сам Себя не смог. Не стал бы делать то, что раздражает, Мозолит глаз Ему и не утишит боль; Но от безделья, зависти иль скуки Такое сотворил Он, чем желал бы стать: Слабей, чем Он, хоть в чём-то и сильнее, Вещицы ценные, но, в сущности, игрушки, Забавки, шутки – вот что это всё. И потому, хоть вещи и прекрасны, Надоедят – и будут все разбиты. Смотри теперь – вот измельчил я тыкву, Добавил мёд и те зелёные стручки, Что больно щиплют кожу, словно клювы птиц – Когда же настоится пойло, быстро выпью, Всё разом – и в мозгах бегут мурашки, И тут на спину я валюсь в тимьян, на грядку, Захохочу, быть пожелаю птичкой. Положим, делать не могу что пожелаю, Но вылепить из глины птицу я способен: Так почему ж мне Калибана не слепить, Способного летать? – Ну погляди, вот крылья, Прекрасный гребешок, как у удода, А вот и жало – отгонять врагов, Вот так; и пусть начнёт он жить, Прочь улетит с холма от надоед звенящих, Кузнечиков, что нагло скачут здесь, На жилках крыльев, не боясь меня. Когда же глина хрупкая вдруг треснет, Сломает ногу мой уродец глупый – засмеюсь: И если, меня видя, зарыдает он, Попросит добрым быть, помочь его беде- Тут как придётся – отзовусь я А может, не замечу; если крик услышу, Замест одной ноги дам сразу три, А то вторую оторву и гладким как яйцо Его оставлю, показав, что просто глина. Вот удовольствие – лежать в тимьяне, Настой цедить, чтобы в мозгах шумело, Творить и рушить по желанью! Так и Он. Так думашь: ни добра, ни зла не видно в Нём, Не тих и не жесток: он просто Сила, Вождь. Сравненье сильное: вон крабы ковыляют, Спешат вернуться в море от утёсов; двадцать Пропустит Он, а двадцать первого ударит Без гнева и любви – решил Он просто так. Вон, скажем, тот, пятном пурпурным горд, С оторванной клешнёй пойдёт в ряду, А тот, побитый, червячка получит, И двух получит тот, что с красными ногами: Так развлекаюсь часто я; тако ж и Он. Потом, подозревашь, что в – общем, добр Он И милостив, насколько можем путь Его понять; Но крепче, чем Его творенья, будь уверен! О, сделал вещи Он, что лучше Самого, И позавидовал, что его твари могут больше, Чем их Творец! какое ж утешенье? Что Через Него, никак иначе, действовать должны, И подчиняться: да на что же больше годны? Сготовил дудку я из полой бузины, В такую дунешь – плачет словно сойка, Когда из крыльев вырвешь синее перо: Так подуди, и птички, что боятся соек, Слетаются на вражью муку – их ловлю: Положим, эта дудка хвастаться могла б: "Поймала птичку я, вот ловкая какая, Издать подобный крик не смог бы сам творец Своим огромным ртом – использует меня!" Ногой я раздавил её бы: так и Он. Но коли крепок, почему болеет Он? Да, вот вопрос! Его задай тому, Кто знает; кто и Сетебоса выше, Кто Его сделал, или, может быть, нашёл И победил, погнал, слугою сделал. Да, может быть покой над головой Его, Что недоступен, радости не знает, горя – Ведь это всё идёт от слабости какой – то. Попалась перепёлка – рад; а если сами Ловились бы, лишь пожелай – какая радость? А тот, Покой, захочет – всё уже готово! Захочет – звёзды сдвинет с места своего, Но мысль, заботу он не тратит на дела такие. На что глядит – изменит; вот беда для тех, Кого изменит! Зависть Сетебосу, Что многорук, как будто краб морской: Он, в страх придя от собственных деяний, Вверх взглянет – и поймёт, что не достичь Того, владеющего счастьем и покоем; Поэтому глядит Он вниз, и из презренья Игрушку – мир творит, реальности в насмешку; Равнять их – что терновник с виноградом. Безделица, пустяк, но всё – же развлеченье. Взглянул недавно Он, над книгами увидел Небрежного и гордого Просперо, острова владыку: В заботах тот листает книгу со стрелою, В ней что-то пишет – верно, важные слова; Ошкурил палку и назвал волшебной; Для мантии волшебника взял оцелота шкуру, Всю в пятнах, словно круглые глаза; Поймал он самку барса, гладкую как крот, Змею четырёхногую: он скажет – та лежит, Рычит иль, затаив дыханье, смотрит в очи, И превратил её в Миранду – мне жену; Для Ариэля – журавля с огромным клювом, Велел ходить за рыбой, в клюве приносить; Ещё поймал он неуклюжего морского зверя, Хромого и подслеповатого, ему разрезал На пальцах перепонки, обратил в раба, В пещере поселил, назвавши Калибаном: Больное сердце, служит и страдает. Играт вот так, как будто Он – Просперо, Себя Он фокусами тешит, это точно. Мамаша говорила так: Покой – творит, А Сетебос способен только переделать. Кто слабых сделал, тот Ему дал право Тех слабых мучить; захотел бы он иного, Да разве не сумел бы сделать глаз из рога, Чтоб не царапали шипы, иль череп прочный Мне сделать, иль суставы укрепить, Как гоблина доспехи? Тяжелы Его забавы! Теперь Он – лишь один, он и решает всё. Коль скажешь – ценит то, что выгодно Ему, Подумай: почему благое любишь? Оттого, Что не владеешь ты иным. Слепая тварь Того, кто рыбу принесёт под нос, возлюбит; Имей она глаза – не надо помощи, свободна В любви и злобе; так и Он глаза имеет. А также любит Сетебос трудиться, Напрячь ладони, показать своё уменье, но Не из любви к тому, что создаёт. Всего превыше в мире ценит Он такое: Дела в порядке, лето безмятежно – Желаний тогда мало, голод, боль не мучат, Одно заботит ум и волю: что ещё придумать. Тут делает Он что – нибудь: холмы насыпет, Обтёсывает белый камень тут и там, И рыбьим зубом знак луны на них скоблит, Верхушками втыкает в землю несколько дерев, А сверху Он на всё ленивца череп надевает: (Тот умер сам в лесу – кто б мог его убить?) Занятие найти – иной нет в деле пользы. Однажды вмиг развалит всё: таков уж Он. Скажи, что Он ужасен: зри примеры гнева! Надежды полугода ураган один разрушит. Меня Он презирает, это чую точно, Просперо же в фаворе – почему, кто знает? Но всё так обстоит, так понимаю я. Плетни плетёшь ты ползимы, их укрепляешь Камнями, прутьями чтобы не смели черепахи Ползти на берег яйца отложить: одна волна – Почуявши Его стопу на шее, тут пролезет Как будто змей, широкий высунет язык И слижет начисто весь труд: мне навредить! Недавно шаровую молнию я видел (там вон, Как раз где я пред тем лежал, дремал в тени): Они обычно искры брызжут – это сила! Отрой я новую пещеру – из зависти Он может Всё в камень обратить, меня заткнув там камнем. Его развлечь, остаться здесь? – Что делает Просперо? Эх, если б Он сказал, что делать! Не захочет! Забаву эку вымыслил – придумай иль умри! Никто не должен помереть – здесь всяка тварь Или летает, иль ныряет, по деревьям лазит; Он их щадит – за что? Он больше всего рад, Когда… Когда… ага, они не повторяют трюка! То повтори, что забавляло прежде – в гневе Он! Его, не понимая, можно всё же обхитрить, Уж это точно. Сам Он так и поступает: Щадит Он белку, что не знает страха, Орех украсть готова прям из пальцев, А коль поймать хочу – меня кусает сильно; И ёжика щадит, который, всё наоборот, Сжимается, как шар, напуганный до смерти, Меня увидев: вот два способа Его потешить. Но что меня всего сильнее бесит, Так это тварь, считающая, будто в жизни И завтра будет день, и послезавтра точно, Уверена до самой сердца глубины: "Со мной он поступил недавно так, С другой скотиной обошёлся по-иному, А значит, так и дальше должен". – Ай ли? Ну, ты увидишь, умник, что такое "должен"! Творит, что хочет, разве не Господь? Вот так. Считашь, что так дела и будут продолжаться И все мы будем в страхе ползать перед Ним Столь долго, как живёт Он, силу копит; новых Миров он не создаст – что мог, уже соделал, Уж этим не забавится – так мы и ждать не будем; Ну, разве удивит делами самого Покоя В один прекрасный день – иль сам Покоем станет, Как бабочка из куколки: тогда – вот мы, А вот и Он – и помощи не будет ниоткуда. Так думашь: вместе с жизнью кончится и боль. Иначе мамка мнила: будто после смерти Накажет Он врагов и наградит друзей: Пустое! Он всё зло, что мог, уже содеял, Следя, чтоб жили в непрерывной боли мы, И худшую приберегая напоследок, под конец. А между тем, вот лучший способ гнева избежать: Счастливым не казаться. Видишь, там две мухи – Одна на розовых крылах, другая на пурпурных, Сидят на фрукте сладком: Он убьёт обеих. Теперь гляди – вон чёрных два жука уныло Навоз спиной толкают, будто в нём вся жизнь: Для них он даже уберёт соринку, что мешает. Вот так, пусть и не вполне поняв его дела, Старается и страждет Калибан несчастный, Всегда, везде, первей всего завидуя Тому; Когда обычно пляшет он под ночи мраком, Днём хнычет, а смеяться – в тень уходит, И мысли не раскроет, разве что в укрытьи, Снаружи только ноет да бранится. Он меня Поймай за речью и спроси: "О чём кудахчешь?" Чтоб ублажить Его, себя я палец откушу, Иль лучшего из трёх козлят ему заклаю, Иль яблок вкусных соберу с деревьев, Иль гоблину его отдам на зуб скотину, А сам покуда разожгу огонь и песнь сложу, Спев: "Ненавистный, буду слать Тебе хвалы и прославлять Твоё величие и стать, С тобою некого сравнять; Зачем на бедняка глядишь сердито?" – Надеясь, что раз беды отступают иногда, Сведу я бородавки или язвы залечить сумею В тот чудный день, когда Покой поймает И сгонит Сетебоса, иль скорее Он От дряхлости заснёт, заснёт, а может, сдохнет. [Что, что! На мир завеса пала! Сверчки умолкли, птицы – в, вот что, Кружится надо мною его ворон-соглядатай! Сглупил я, разболтался, как ребёнок! Ох! Пыль разметал свирепый ветер, смерть несётся, Огни небес напали! Вспышка света – Трещат дерев верхушки – там, и там, и там, Ударил следом гром! Глупец, над кем смеялся! Смотри! Лежит он, славит Сетебоса! Губу зубами закусил, бедняжка, только лишь Пусти Ты эту перепёлку, есть не вздумай Сей месяц Ты кусочек мяса, что спасенья ищет!] 1864
Перевод Эдуард Юрьевич Ермаков
Summum Bonum[32] (Поцелуй)
Все дыханье цветущего лета – одна пчела – Чудеса и богатства мира – один алмаз – Жемчуга сердце – сиянье и тени волн – Истина ярче алмаза, искренность чище чем жемчуг – Все это вместе и многое сверх того В твое поцелуе, женщина. Перевод Яков Фельдман
Ночная встреча
Это серое море и длинная чёрная суша. И большая луна – неподвижная жёлтая груша. Потрясённые волны в кошмарном бормочущем сне. Золотые колечки на моря мохнатой спине. Одинокая лодка в заветную бухту спешит И врезается в берег, и берег под брюхом шуршит. Миля тёплого пляжа, прибоем пропахшего. Одинокая ферма, в долине пропавшая. Стук в оконную раму и шлёпанцев шорох. Синий, спичкой на ощупь зачёркнутый порох. Тихий голос, сладкий и щемящий. Сердце – сердце. Чаще, чаще, чаще. Перевод Яков Фельдман
Ночная встреча
1. Тёмный берег и серый залив, Низко повисла луны половина. Прыгают волны, пугливы, легки, Яркие пляшут их завитки, К бухте толкая мою бригантину, В мокром песке свой бег погасив. 2. Теплую отмель прошёл до конца. Через поля приблизился к дому. Стук по стеклу, скрип, словно треск, Спички зажжённой синий всплеск, И голос, не громче сквозь радость истомы, Чем бьются друг в друга наши сердца. Перевод Александр Лукьянов
Расставание утром
Нахлынул день внезапной пустотою. Блестело солнце, в воздухе звеня. Он уходил дорогой золотою Как мир мужчин, прошедший сквозь меня. Перевод Яков Фельдман
Расставание утром
Из-за мыса море вышло вдруг, И солнце встало над кромкой гор; Лежал ему путь в золотой простор, Мне – в мир людей, мир горя и мук. Перевод В. Исакова
Год добрался до весны (Песнь Пиппы)
Год добрался до весны, День дозрел до утра. Травы влажны от росы – Капли перламутра. На колючие кусты Льются трели сладки. Бог взирает с высоты – В мире всё в порядке. Перевод Яков Фельдман
Как привезли добрую весть из Гента в Ахен[33]
Я прыгнул в седло, Йорис прыгнул потом, Дирк прыгнул за нами; помчались втроем. "Путь добрый!" – нам страж прокричал у ворот; Лишь замерло эхо, рванулись вперед. Закрылись ворота; ни звезд, ни огней, И в ночь мы галопом пустили коней. И ни слова друг другу; мы ехали так: Шея в шею, бок о бок, размеривши шаг, Подпругу стянул я, нагнувшись с седла, Поправил копье, стремена, удила, Ремень застегнул, что придерживал шлем, Но Роланд мой скакал, не тревожим ничем. Мы в Локерн примчались, как крикнул петух, И месяц в светлеющем небе потух. Над Боомом огромная встала звезда, Проснувшийся Дюффельд был тих, как всегда; Колокольная в Мехельне грянула медь, И Йорис сказал: – "Еще можно успеть!" У Арсхота солнце вдруг прянуло ввысь; Мы в тумане как черные тени неслись. И рядом с другими Роланда гоня, Наконец своего я увидел коня, Что грудью могучей, храпя, разрывал Туман, как скала набегающий вал. И гриву, и кончики острых ушей, Ожидающих трепетно ласки моей; И черного глаза разумнейший взгляд, О глаз этот, жарко косящий назад! И пены клочки, что, кусая мундштук, Он с губ окровавленных стряхивал вдруг. У Хассельта Дирк застонал тяжело; Сказали мы: "Время расстаться пришло. Тебя не забудем!" Скакун был хорош, Но в груди его хрип, и в ногах его дрожь; Хвост повис, и мехами вздымались бока, И упал он, едва не подмяв седока. А Йорис и я – мы помчались вперед; За Тонгром безоблачен был небосвод, Лишь солнце смеялось безжалостно там, И неслись мы по жниву, по голым полям. У Далема Йорис совсем изнемог, Он крикнул нам: "Ахен уже недалек. Нас ждут там!" Но чалый его жеребец Споткнулся и замертво пал наконец. И так-то Роланду досталось везти Ту весть, что могла этот город спасти; Но не кровью ли ноздри полны до краев? И глазниц ободок был как ноздри багров. Я бросил ботфорты, и шлем, и копье, И все дорогое оружье свое. Наклонился, по шее его потрепал, Роланда конем несравненным назвал, Захлопал в ладоши, смеялся и пел, Пока в самый Ахен Роланд не влетел. Что было потом, вспоминаю едва. У меня на коленях его голова. Как хвалили Роланда – я знаю одно, Я вливал ему в рот дорогое вино. Он, из Гента привезший нам добрую весть, Заслужил (все решили) подобную честь. Перевод М. Гутнера
Как привезли добрую весть из Гента в Ахен
Я – в стремя, а Йорис и Дирк уж в седле. Хлестнули, взвились и помчались во мгле. "Дай бог!" – крикнул страж у подъемных ворот. Бог! – гулом ответили стены и свод, Ворота упали, погасли огни, И в ночь унеслись мы галопом, одни, – Безмолвны, бок о бок, седло у седла, Пригнувшись к луке, натянув удила. К подпруге склонясь, я ослабил ее, Уставил во тьму боевое копье, Испытанный шлем свой надвинул на лоб. Спокоен был Роланда мощный галоп. Мы близились к Локерну. Месяц погас. Петух возвестил нам предутренний час. Вот Бoом – и большая звезда в вышине. Как сладко покоится Дьюффильд во сне! Вот Мехельн – три раза на ратуше бьет. Тут Йорис дал шпоры и крикнул: "Вперед!" Над Эрсхотом солнце взошло. У пруда Толпятся в тумане и смотрят стада, Как мы пролетаем сквозь тающий пар. И, врезавшись в гущу смятенных отар, Их Роланд рассек, разогнал, разметал. Так делит скала расплеснувшийся вал. Мой смелый! Ты скачешь в степной тишине. Ты ухом прядешь, обращенным ко мне. На зов мой скосил ты свой умный, живой, Свой черный зрачок с голубою каймой. Клокочет кипящею пеной твой рот, И каплет с боков остывающий пот. Мы в Хассельте. "Йорис!" – "Что, Дирк, отстаешь? Не шпорь понапрасну, гнедой был хорош. Ты вспомнишь не раз о лихом скакуне. Но он изменил – по своей ли вине? Измучен твой конь, он дрожит и храпит, И мыло на брюхе и бедрах кипит". Мы скачем вдвоем. О, как чист небосвод! Мы в Лoозе – мимо! Мы в Тонгре – вперед! Мы желтое жнивье копытами бьем, А солнце смеется и жжет нас огнем. Вон Далем в горячей полдневной пыли. "Гони! – услыхал я. – То Ахен вдали!" Так Йорис мне вслед прохрипел, и за мной Пал камнем на землю его вороной. Лишь Роланд мой скачет, он Ахен спасет, Он гибнущим добрую весть принесет, Хоть кровь выкипает из жарких ноздрей. Хоть глаз ободки все мутней и красней. Швырнул я доспехи в клубящийся прах, Я скинул ботфорты, привстал в стременах, Трепал его гриву и с ним говорил, Молил, заклинал, и ласкал, и корил, Я пел, я смеялся, кричал и свистел, И весело в Ахен мой Роланд влетел. Что было потом – вспоминаю с трудом. Сидел меж друзей я на пире хмельном. Мой Роланд прижался ко мне головой, – Вином я поил тебя, конь боевой! И каждый воздал победителю честь, Из Гента примчавшему добрую весть. Перевод В. Левика
Токай
К нам вскочил Токай на стол, Кастелян у гномов, право, Мал, но и ловок и тяжел, Оружие нацеплено браво; На север, на юг глаза скосил, Вызов засухе протрубил, Нахлобучил шляпу с пером для задора, Пальцем рыжий ус крутнул, Сдвинул со звоном медные шпоры, Туже будский кушак стянул, И нагло – за пояс всех бы заткнул – Плечо сгорбатил, знай-де, приятель, Ему ли бояться, да этакой шатьи ль – И так, эфес отважно сверкает, И правой рукой он бок подпирает, Малютка герр Аусбрух выступает. Перевод Т. Левита
Потерянная возлюбленная
Конец. И горько лишь заранее, Уляжется потом? Вот на ночь воробья прощанье На крыше, под коньком! И на лозе пушисты почки, Сегодня я мимо шел; Лишь день – и лопнут оболочки, И посереет ствол. Так завтра встретимся так же, подруга, Дашь руку мне твою? Друзья мы только; больше другу Остается, чем отдаю. И хотя твой блестящий черный взгляд Мое сердце не позабыло, Твой голос, весну зовущий назад, Душа навек сохранила, – Но скажу лишь то, что сказали б друзья, Или самую малость больше; Точно всякий, пожму тебе руку я, Или только чуть-чуть дольше. Перевод Т. Левита
Встреча ночью
Стальное море и берег вдали; Большой полумесяц желтой луны; Удивленный плеск маленьких волн – Их дрему дерзко встревожил мой челн, И в бухте я по глади волны Врезаюсь в грудь песчаной земли. Теплый берег морем пропах; Три поля пройти, и вот уже дом; Стук в ставню, слышен короткий треск, Чиркает спичка, внезапный блеск, И, тише сердец, что бьются вдвоем, Голос звучит сквозь радость и страх. Перевод В. Исакова
Токката Галуппи
О Галуппи[34], Бальдассаро, очень горестно узнать! Но чтоб не понять вас, нужно слух и зренье потерять; И хотя я вас и понял, очень грустно понимать. Ваша музыка приходит, – что же вы в ней принесли? Что в Венеции торговцы жили точно короли, Где Сан-Марко стал, где дожи море звать женой могли? Да, там вместо улиц море, и над ним дугою стал Шейлоков тот мост с домами, где справляют карнавал. Англии не покидал я, но как будто все видал. Молодежь там веселилась – море теплое и май? Бал с полуночи, а утром: "Музыка, еще играй!"? Да уславливались: – "Завтра будет то же, так и знай!"? Дамы были вот такие: круглы щеки, красен рот, Личико ее на шее колокольчиком цветет Над великолепной грудью, что склонить чело зовет? Так любезно было, право: оборвать им речь не жаль, Он поигрывает шпагой, а она теребит шаль, Вы ж играете токкаты, и торжествен ваш рояль! Эти жалобные терцы слышали они от вас? Говорили эти паузы, разрешенья: "Смерти час!"? Септимы жалели: "Или жизнь еще цветет для нас?" "Счастлив был ты?" – "Да". – "Еще ты счастлив?" – "Да. Ты разве нет?" "Поцелуй!" – "А на мильонном оборвать – был мой совет?" Настоянье доминанты требует себе ответ! И октава отвечает. Хвалят вас, благодарят: "Вот Галуппи! Вот так звуки! Может он на всякий лад! Если мастер заиграет, я всегда замолкнуть рад!" А потом вас покидали для веселий. А в свой день – Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась как тень, – Смерть туда их уводила, где бессолнечная сень. Но когда сажусь подумать, как на верный путь ступил, Торжествую над природой, что секрет ее открыл, Холод ваших нот приходит – и лишаюсь всяких сил. Да, вы как сверчок загробный там, где дом сгорел дотла. "Прах и пепел! Все Венеция расточила, чем жила. Правда, что душа бессмертна… если здесь душа была. Ваша, например; вы физик, изучили путь планет, Вы любитель-математик; душу манит знанья свет. Мотыльки боятся смерти, вы же не умрете, – нет! А Венеция лишь цветеньем оказалась хороша. Жатва вся ее – земная: смехом радости дыша, Кончили они лобзанье, – уцелела ли душа? Прах и пепел!" – вы твердите, и неотвратим удар. Дамы милые, что с ними, и куда исчез пожар Их кудрей над пышной грудью? Зябну, чувствую, что стар. 1855
Перевод Т. Левита
Моя звезда
Есть, я узнал, Звезда одна; Как острый кристалл Сверкает она. То брызнет огнем, То блеснет синевой, Чтобы люди кругом Изумились такой Звезде, горящей огнем, синевой.
