Все-таки правильно я раскусил Германа Тепписа. Он понимающе кивнул.

— Связь мне понятна, — сказал он.

— Я думаю, Чарли Айтел мог бы помочь мне подобрать на приеме девушку, — добавил я.

На секунду я подумал, что проиграл и Теппис сейчас взорвется. Он метнул на нас обоих гневный взгляд.

— А кто приглашал Айтела? — со злостью спросил он.

— Вы его не приглашали? — сказал я. — А я считал, что пригласили.

Сделав над собой усилие, Теппис милостиво улыбнулся.

— Ты очень верный друг, Джонни. И мужества тебе не занимать. — И практически не переводя дыхания, спросил Айтела: — Скажи мне как на духу, Чарли, ты красный?

Айтел ответил не сразу.

— Ты же все знаешь, Герман, — наконец тихо произнес он. — Зачем спрашивать?

— Да, знаю! — рявкнул Теппис. — Я все про тебя знаю. И никогда не пойму, зачем ты разыграл такой спектакль. — Он выбросил вверх руки. — Ну ладно, ладно, я знаю, что, по сути, ты чист. Приходи на мой прием. — Теппис покачал головой. — Только сделай одолжение, Чарли: не говори, что это я тебя пригласил. Скажи, что тебя пригласил Мак Бэррентайн.

— Ничего себе приглашение, — сказал Айтел.

— Ты так считаешь, что ж, но дареному коню в зубы не смотрят, ты меня понимаешь? Выбери время и очистись перед американским правительством, тогда я, может, стану работать с тобой. Я не возражаю делать деньги на людях, которые мне не нравятся. Это мое мотто, жизненное кредо. — Он взял мою руку и крепко ее пожал. — Согласен со мной, Джонни? Это мой лозунг. Завтра вечером увидимся с вами обоими, ребята.

В хорошем настроении ехал я назад в дом Айтела. Теппис мне понравился. Я был даже сверхвозбужден. И снова и снова рассказывал Айтелу, что я чувствовал, когда впервые солировал. Внезапно до меня дошло, что чем больше я говорю, тем больше он мрачнеет, и, решив переменить тему, сказал:

— Как вы смотрите на то, что нас пригласили? Возможно, при виде вас на лицах появится несколько недоуменное выражение. — И засмеялся.

Айтел покачал головой.

— По всей вероятности, они скажут себе, что я беседовал с комиссией при закрытых дверях, иначе чем объяснить, что Теппис меня пригласил? — И он горько усмехнулся. — Дружище, — произнес он, копируя меня, — неужели недостаточно быть хорошим человеком, чтоб выйти победителем из этой истории? — Но эта фраза наводила на серьезные размышления, и ни один из нас не сказал больше ни слова, пока мы не свернули в гараж Айтела. Тут он резко остановил машину. — Серджиус, я не пойду на этот прием, — сказал он.

— Ну, если вы не передумаете… — А мне хотелось пойти на прием — я считал, что созрел для этого, — но без Айтела мне будет там трудновато. Я же никого не знаю.

— Ты сегодня весьма преуспел, — сказал он. — Вот и иди. Тебе это понравится. А я не могу пойти. Слишком много лет я был мальчиком на побегушках при Тепписе.

Мы вошли в дом, и Айтел сразу сел в кресло и сжал ладонями лоб. Сценарий лежал на столике рядом с ним. Он взял его, пролистал и бросил на пол.

— Никому, Серджиус, не говори, — сказал он, — но от этой рукописи идет вонь.

— Вы уверены?

— Не знаю. Я не в силах достаточно долго отстраненно смотреть на нее. — Он вздохнул. — Если я когда-нибудь ее представлю, напомни мне об этом разговоре, хорошо? Понимаешь, я пытаюсь вспомнить, бывало ли так, что я находился в депрессии, а работал хорошо.

— Я напомню, — заверил я его.

Немного позже Айтелу позвонил Муншин. Илена в порядке, сообщил он. Сейчас она спит. Сегодня он с ней побудет. Но завтра он просит Айтела хорошо провести с ней время.

Айтел сказал: будет исполнено. Когда он окончил разговор, глаза у него так и плясали.

— Знаешь, — сказал он, — я едва ли смогу обвинить себя в том, что бегаю за Тепписом, если пойду на прием с девчонкой Колли.

— Ну а девчонка?

— Лучшего способа забыть мистера Муншина быть не может Она увидит, что незнакомый человек за один вечер сделал для нее больше, чем он за три года.

— Что вы затеваете? — спросил я.

— Да, возьму ее на прием, — сказал Айтел.

Глава 8

Зал «Лагуна», который Герман Теппис снял в «Яхт-клубе» для своего приема, был вовсе не зал. Этот так называемый зал лимонно-желтого цвета, как весь «Яхт-клуб», находился под открытым небом; между столиками извивался амебообразный бассейн, обтекал часть площадки для танцев и оканчивался за баром; цветные огни, играя на воде, то окрашивали ее в ядовито-томатный или в цвет желе из лайма, то делали похожей на светлый бульон или на черные чернила. Посреди бассейна на островке меньше двадцати футов длиной сидел оркестр, и музыканты играли, не опасаясь того, что какой-нибудь пьяный, проходя мимо, вдруг решит отбить на барабане дробь.

Поскольку прием устраивал Герман Теппис, руководство «Яхт-клуба» добавило несколько отживших свое специальных эффектов. Большой прожектор, поставленный под таким углом, чтобы не светить в глаза гостям, широким снопом света разрезал воздух, повсюду были расставлены маленькие прожекторы и источники света, что создавало впечатление, будто прием проходит на съемочной площадке, даже была поставлена огромная камера из папье-маше на деревянной треноге, которой манипулировал рассыльный в костюме оператора немых фильмов — в кепке, повернутой козырьком назад, и в гольфах до колен. Весь вечер камера вращалась на своей треноге, то опускаясь чуть не до воды, то поднимаясь ввысь и накрывая своей тенью переливавшийся яркими красками зал.

Я еле попал туда. Айтел рано вечером поехал за Иленой и не вернулся к одиннадцати, поэтому я решил отправиться один, облачившись в свою форму летчика со всеми регалиями. У входа в зал «Лагуна», к которому вели сходни, стоял человек в костюме казначея и проверял приглашения. В списке гостей моей фамилии не оказалось.

Я сказал:

— Может, я значусь как Джон Ярд?

Но в списке у казначея Джона Ярда тоже не было.

— А как насчет Чарлза Айтела? — спросил я.

— Мистер Айтел тут значится, но вы должны прийти с ним.

Наконец он все-таки обнаружил меня. Теппис в последнюю минуту приписал: «Шеймус Как-Его-Там», и в качестве Шеймуса Как-Его-Там я попал на прием.

Около казначея стояло напротив друг друга два дивана, на которых сидели с полдюжины женщин. Все они были дорого одеты и сумели подправить с помощью макияжа такие огрехи, как тонкие губы, маленькие глазки и бесцветные волосы, нарисовав губы с красивым изгибом, обозначив провалы на щеках и придав волосам золотистый или каштановый блеск. Укрывшись, подобно воинам, за своими размалеванными щитами, они напряженно сидели по трое, глядя одна на другую, и вяло поддерживали разговор. Я кивнул, не зная, следует ли представиться или просто пройти мимо, когда одна из них, посмотрев на меня, резким голосом спросила:

— Вы на контракте с «Магнум»?

— Нет, — ответил я.

— О-о, я приняла вас за кого-то другого, — сказала она и отвела взгляд.

Они разговаривали о детях, и я предположил — Айтел позже подтвердил мое предположение, — что это были жены влиятельных людей, а также людей, которые хотели стать влиятельными; их мужья, оставив жен, охотились друг за другом по «Лагуне».

— Как это понимать, что Калифорния никуда не годится? — возмутилась одна из них. — Здесь так хорошо детям.

Мимо прошел какой-то мужчина, и они постарались сделать вид, что не видят его. Я понял, что, проходя мимо со смущенной улыбкой, указывавшей, что я не знаю, следует ли остановиться и поговорить с ними, я оказал им медвежью услугу, подчеркнув нелепость их положения. Еще несколько мужчин появилось после меня, и я увидел, что они либо проходят мимо, даже не взглянув на женщин, либо останавливаются и галантно перебрасываются с ними фразами примерно в таком духе:

— Каролина! — восклицал мужчина, словно не мог поверить, что видит эту женщину здесь.

— Микки! — восклицала одна из шестерки.

— Моя любимая девочка! — говорил мужчина, беря ее руку.

— Единственный среди моих знакомых настоящий мужчина, — произносила брошенная жена.

Микки отвечал улыбкой, качал головой, пожимал ее руку.

— Если бы не знал, что ты шутишь, я бы приударил за тобой, — говорил он.

— Не будь так уж уверен, что я шучу, — парировала дама.

Микки выпрямлялся, выпускал ее руку. Небольшая пауза, затем Микки бормотал:

— Что за женщина! — И уже деловым тоном, означавшим конец разговора, спрашивал: — Как дети, Каролина?

— Отлично.

— Вот и прекрасно. Прекрасно. — И уже собравшись отойти, одаривал улыбкой всех женщин. — Надо будет нам с тобой как-нибудь вдоволь потолковать, — говорил он.

— Ты знаешь, где меня найти.

— Отличная девочка Каролина, — возвещал Микки непонятно кому и исчезал в толпе.

По «Лагуне» в разных местах стояли диванчики, и на каждом сидели по три жены. А мужчины, поскольку многие пришли без дам, общались, стоя у бассейна, возле площадки для танцев, у столиков или у стойки бара. Я взял себе выпивку и стал бродить по залу в поисках какой-нибудь девушки, с которой можно было бы поговорить. Но все хорошенькие девушки были окружены — правда, меньшим числом мужчин, чем те, что толпились вокруг кинорежиссеров и сотрудников студии; к тому же я не умел завязывать разговор. Все говорили о чем-то сугубо личном. Я считал, что моя внешность и мундир могуч оказать мне услугу, но почти все девушки, видимо, предпочитали беседовать с толстыми или костлявыми пожилыми людьми, призером среди коих был немецкий кинорежиссер с большим животом, обнимавший двух начинающих звездочек. Вообще-то я не так уж и рвался знакомиться. Будучи трезвым, я легко переходил от одной группы мужчин к другой.

В уголке бара, где у оконечности одного из щупалец бассейна стояло два столика, я увидел Дженнингса Джеймса, рассказывавшего анекдот нескольким не особенно известным актерам. Джей-Джей говорил не закрывая рта, глаз его не было видно за мутными стеклами очков в серебряной оправе. Когда он умолк, другие начали рассказывать анекдоты — и каждый более смелый, чем предыдущий. Постояв с ними, я отошел, и Джей-Джей нагнал меня.

— Надо же, какой отвратительный прием, — сказал он. — Я должен был сегодня вечером работать, дать операторам как следует потрудиться. — Он закашлялся чуть не до рвоты. — А все операторы сейчас толпятся у стола с закусками. Знаете, это правда: операторы предпочитают не пить, а есть. — Рука Джей-Джея лежала на моем плече, и я понял, что он пользуется мной как подмогой для того, чтобы дойти до уборной. — Знаете вы такую строку: «Мне мнится, я видел могилу, где Лора лежит»? — произнес он. Но забыв, к чему он это процитировал, сконфуженно уставился на меня. — Ну, словом, прекрасная поэтическая строка, — заключил он и, как мальчишка, вскочивший на подножку трамвая, пока тот шел в гору, и соскочивший, как только трамвай добрался до верха, Джей-Джей снял руку с моего плеча и, накренясь, чтобы не упасть, двинулся, шатаясь, к писсуарам.

А мне предоставил стоять возле той или иной группы. Какой-то режиссер заканчивал рассказ, из которого я уловил лишь несколько последних фраз:

— Я сел и сказал ей, что, если она хочет быть хорошей актрисой, надо всегда стараться отразить правду, — говорил режиссер не без самолюбования, — а она спрашивает: «Что понимать под правдой?», и я сказал, что это может означать подлинные отношения между людьми. Вы видели, что я из нее выжал. — Он умолк, рассказ был окончен, и мужчины и женщины, стоявшие вокруг, закивали с умным видом.

— Замечательный совет вы ей дали, мистер Снил, — сказала какая-то девушка, и остальные что-то пробормотали в знак согласия с ней.

— Говард, расскажи, что у тебя было с мистером Тепписом, — попросил кто-то.

Режиссер издал сдавленный смешок.

— Ну, это должен рассказывать Герман, но я знаю, что он не стал бы возражать. Немало ведь рассказов и про меня, про то, как я веду с ним дела. У Г.Т. почти безошибочное чутье. Потому он такой великий кинопродюсер, потому так творчески подходит к производству картин.

— Совершенно верно, Говард, — произнесла та же девица.

Я отошел от них, не желая больше слушать, и тут же наткнулся на объект разговора. В уголке стояли, бурно беседуя, Герман Теппис и двое мужчин, почти таких же, как Теппис. Мне уже называли их — это были Эрик Хейслип, глава «Магнум», и Мак Бэррентайн из «Либерти пикчерс», но, думается, я в любом случае догадался бы, так как к этой троице никто не подходил. Если бы я медленнее поглощал спиртное, то понял бы всю парадоксальность ситуации: ведь только эти люди могли разговаривать на приеме, не собирая вокруг себя толпы, тем не менее я пристроился у локтя продюсера по имени Мак Бэррентайн. Троица продолжала разговор, не обращая на меня внимания.

— Сколько ты думаешь выручить на «Тигрице»? — спросил Эрик Хейслип.

— От трех с половиной до четырех, — ответил Герман Теппис.

— От трех с половиной до четырех? — повторил Эрик Хейслип. — Г.Т., ты же не с нью-йоркской конторой разговариваешь. Тебе повезет, если ты выручишь те деньги, что вложил в нее.

— Да на то, что я выручу, я смогу купить твою студию, — фыркнул Теппис.

— Я считаю, — медленно произнес Мак Бэррентайн, передвинув сигару в уголок рта, — что ты просто не в состоянии сейчас ничего предвидеть. Было время, когда я мог сказать: «Сними эту картину за полтора, и мы наживем на ней миллион». Сегодня в киноделе ничего не поймешь. Грязный боевик, за который мне стыдно, собирает кучу денег, а классический мюзикл вроде «Пойте, девочки, пойте» с треском проваливается. Вот и поди предугадай.

— Ты ошибаешься, — сказал Герман Теппис, ткнув в него пальцем. — Знаешь, в чем загвоздка? Люди нынче сбиты с толку. Чего же они хотят? Они хотят смотреть картины, которые еще больше сбивают их с толку. Дождись, пока они окончательно не будут заморочены. Вот тогда они захотят смотреть то, что наставит их на правильный путь.

— Теперь требуют показывать в кино реальность, — со вздохом произнес Эрик Хейслип.

— Реальность? — взорвался Теппис. — Вот мы и преподносим им реальность. Реализм. Но если герой в итальянском фильме блюет, загаживая все вокруг, и им нравится на это смотреть в кинотеатре, где нет даже кондиционеров, мы что же, должны довести их до такого состояния, чтоб и они блевали?

— Никакой дисциплины на площадке, — вставил Мак Бэррентайн. — Даже режиссер, у которого вся власть в руках. Как он себя ведет? Буйствует точно гангстер.

— Чарли Айтел перерезал тебе горло, — сказал Эрик Хейслип.

— Они все перерезают мне горло, — убежденно сказал Теппис. — Только знаешь что? Горло-то мне не перерезать. — И он так посмотрел на своих собеседников, будто вспомнил, что было время, когда каждый из них пытался разделаться с ним бритвой. — Дело прошлое. Что было, то прошло, — сказал Теппис. — Я сейчас со всеми в ладу.

— Никакой дисциплины, — повторил Бэррентайн. — Я заполучил звезду — не буду называть ее имя. Она явилась ко мне — знала, что через два месяца мы запускаем в производство по-настоящему важную для нее вещь, — и что, вы думаете, у нее хватило наглости мне сказать? «Мистер Бэррентайн, мы с мужем решили завести ребенка. Я уже на седьмом месяце». — «Вы решили завести ребенка? — переспросил я. — Куда девалась твоя преданность делу? Я же знаю тебя: ты эгоистка. Ты мне не задуришь голову, говоря, что хочешь иметь головную боль и растить ребенка». — «Мистер Бэррентайн, но что же, по-вашему, мне делать?» — взвыла она. Я сурово на нее посмотрел и сказал: «Я не могу взять на себя ответственность, дав тебе совет, как быть, но, черт побери, давай что-нибудь делай».

— Я слышал, она будет сниматься, — сказал Эрик Хейслип.

— Конечно, будет. Она девица амбициозная. А вот насчет дисциплины и способности считаться с делом… Хоть у одной из них это есть?

Эрик Хейслип вдруг уставился на меня.

— А ты кто такой? Чего тебе, парень, здесь надо? — неожиданно спросил он, хотя я уже несколько минут стоял возле них.

— Меня пригласили, — сказал я.

— Разве я приглашал тебя сидеть у меня на коленях? — спросил Мак Бэррентайн.

— Вы будете первым, кто меня пригласит это сделать, — пробормотал я.

К моему изумлению, Теппис вдруг произнес:

— Оставьте парнишку в покое. Я знаю его. Он славный малый.

Бэррентайн и Хейслип уставились на меня, а я в ответ скорчил рожу. Мы все стояли нос к носу, как четыре грузовика, встретившиеся на перекрестке проселочной дороги.

— Молодежь, молодое поколение, — объявил Теппис. — Вы думаете, будто что-то понимаете? Послушайте, что вам скажет человек молодой. А он может кое-что вам сказать. Этот парень может внести свой вклад.

Бэррентайну и Хейслипу было явно неохота слушать мой вклад. Разговор еще какое-то время, скрипя, продолжался. Затем оба решили отойти под предлогом пополнить спиртное.

— Я позову метрдотеля, — предложил Теппис.

Но они отрицательно покачали головой. И заявили, что хотят немного поразмяться. После того как они удалились, настроение у Теплиса явно улучшилось. И я заподозрил, что он встал на мою защиту, желая их позлить.

— Первоклассные мужики, — сказал он мне. — Я их уже много лет знаю.

— Мистер Теппис, — не без раздражения спросил я, — почему вы пригласили меня на ваш прием?