— Я этого не планировал. Я часто беру ее с собой в поездки.

— И поселяешь в другом отеле?

— Ну я же объяснил ситуацию.

— А твоя жена когда должна приехать?

— Она будет здесь завтра. — Муншин высморкался. — Я понятия не имел, что все так произойдет. Я уже много месяцев понимал, что не могу продолжать отношения с Иленой, но не ожидал, что это произойдет сегодня.

Айтел покачал головой.

— А от меня ты чего хочешь? Чтобы я подержал ее за руку?

— Нет, я думал… — Вид у Муншина был несчастный. — Чарли, она ведь не знает здесь ни души.

— Так пусть едет назад в город.

— Мне невыносима мысль, что она одна. Она может что угодно выкинуть. Чарли, я просто с ума схожу. — Муншин уставился на носовой платок, который сжимал в кулаке. — Это ведь Илена сказала, что мы должны расстаться. Но я-то знаю, каково ей это. Всю вину она взвалит на себя. Будет считать, что недостаточно хороша для меня.

— А ведь это так, верно? — сказал Айтел. — Ты тоже так считаешь.

— Ну хорошо, прогнивший — это я. Никчемный — тоже я. — Муншин остановился перед Айтелом. — Чарли, я помню твои слова, воспроизвожу их в точности. Ты сказал мне, что, когда был мальчишкой, только и думал о том, как добыть себе женщину, а теперь не знаешь, как от нее избавляются.

— Я тогда просто занимался болтологией.

— Неужели ты не способен посочувствовать человеку?

— Тебе?

— Не мог бы ты зайти к ней?

— Я же с ней не знаком, — возразил Айтел.

— Можешь представиться как мой друг.

Айтел выпрямился в кресле.

— Скажи, Колли, ты поэтому одолжил мне деньги две недели назад?

— Какие деньги? — сказал Муншин.

— Не волнуйся по поводу того, что Серджиус присутствует при нашем разговоре, — сказал Айтел и рассмеялся. — Мне стыдно за тебя. Две тысячи долларов — немалая для Карлайла Муншина сумма для расплаты с безработным режиссером, который избавит его от девчонки.

— Чарли, ты испорченный человек, — громко произнес Муншин. — Я одолжил тебе деньги, потому что считаю тебя своим другом, и мне не следовало бы говорить тебе, что надо проявлять такт. Если об этом пойдет слух, мне каюк. — И продюсер провел пальцем по горлу. — Сейчас же я думаю прежде всего об Илене. Пусть этот мальчик будет свидетелем. Если с ней что-то случится, виноват в этом отчасти будешь ты.

–. С тобой не соскучишься, Колли, — начал было Айтел, но Муншин прервал его.

— Чарли, я не шучу: эту девочку нельзя оставлять одну. Разве я говорю, что я прав? Чего ты хочешь — моей крови? Предложи по крайней мерс какое-нибудь решение.

— Перебрось ее Мэриону Фэю.

— Ты просто камень, — сказал Муншин. — Человек страдает, а ты говоришь такие вещи.

— Я схожу к ней, — вдруг вырвалось у меня.

— Ты отличный малый, — усмехнулся Муншин, — но эта работа не для тебя.

— Не встревай, — рявкнул на меня Айтел.

— Даже мальчик готов к ней пойти, — сказал Муншин. — Скажи мне, Чарли, у тебя совсем вырезали сердце? Ни капельки не оставили? Или ты стал слишком стар, чтобы справиться с настоящей женщиной?

Айтел развалился в кресле, раскинув ноги, и уставился в потолок.

— О'кей, Колли, — медленно произнес он, — О'кей. Всякое одолжение требует встречного. Напьюсь с твоей девчонкой.

— Ты просто золото, Чарли, — прохрипел Муншин.

— А что, если произойдет сам знаешь что? — проронил Айтел.

— Ты что, садист? — спросил Муншин. — Я даже не думаю о таких вещах.

— А о чем ты думаешь?

— Что тебе понравится Илена и ты ей понравишься. Ей будет приятно, что человек твоей репутации и такой внушительной внешности любуется ею.

— О Господи, — вздохнул Айтел.

Зазвонил телефон.

Муншин хотел сказать что-то еще, словно боялся, что Айтел может передумать, но телефон звонил, и это отвлекало. По прихоти телефонистки он умолкнет, наступит тишина, потом он снова зазвонит.

— Да ответь же, — раздраженно бросил Айтел.

Муншин прижал трубку щекой. Он готовил нам новый коктейль, но услышанное заставило его прекратить всякую деятельность. До нас донеслись рыдания, а потом смех женщины — страх волнами катился по комнате. В ее голосе был такой ужас и такая боль, что, потрясенный, я уставился в пол. Затем она вскрикнула, так громко в своем одиночестве — слышать это было невыносимо.

— Откуда ты звонишь, Илена? — резко произнес Муншин в трубку.

Кульминационная точка была пройдена. Теперь слышались тихие всхлипывания.

— Я сейчас приеду, — сказал Муншин. — А ты никуда не двигайся. Никуда не двигайся, поняла, Илена? — Не успев положить трубку на рычаг, он уже натягивал брюки, застегивал пуговицы на рубашке.

Кровь отлила от лица Айтела.

— Колли, — сделав над собой усилие, сказал он и приподнялся, — ты хочешь, чтобы я с тобой поехал?

— Она у себя в номере, — сказал Муншин уже с порога. — Я позвоню тебе позже.

Айтел кивнул и снова сел. После того как Муншин ушел, мы какое-то время молчали. Через несколько минут Айтел поднялся и стал готовить нам коктейль.

— Какой кошмар, — пробормотал он.

— Как можно быть близким с женщиной, которая так… — сказал я. — Пренеприятная история.

Айтел поднял на меня глаза.

— Немножко сострадания, Серджиус, — сказал он. — Ты думаешь, мы выбираем себе подруг? — И насупясь, отхлебнул из стакана. — Интересно, узнаю ли я когда-нибудь ответ на этот вопрос? — произнес он еле слышно.

Время шло, мы продолжали поглощать напитки Карлайла Муншина. День медленно подходил к концу. Сидеть здесь было бесцельно, как бесцельно было и уходить. За стенами дома нас ждало лишь солнце пустыни.

— Настроение у меня — швах, — произнес Айтел с широкой улыбкой, опустошив с полдюжины стаканов. У меня было такое впечатление, что лицо у него окаменело; он медленно, с удовольствием разглаживал на лысине волосы. — Интересно, как там Колли? — заметил он после небольшой паузы.

Словно в ответ раздался стук в дверь. Я пошел открывать, и пожилой мужчина, отстранив меня, прошел в гостиную.

— А где Карлайл? — спросил он, ни к кому не обращаясь. Я шел за ним.

— А-а, мистер Теппис, — сказал Айтел, поднимаясь с кресла.

Теппис мрачно на него посмотрел. Он был высокий, плотный, седой, с красным лицом и даже в белом летнем костюме с вручную расписанным галстуком выглядел далеко не привлекательным. Загорелое лицо было некрасиво: под маленькими глазками — мешки, приплюснутый нос и подбородок, утопленный в складках шеи. Он был очень похож на лягушку-быка. А голос у него оказался писклявым и хриплым.

— Ну ладно, — сказал он, — ты-то что тут делаешь?

— Знаешь, а ты задал хороший вопрос, — сказал Айтел.

— Колли что-то задумал, — объявил Теппис. — Не знаю, зачем ты ему понадобился. Я, например, не хочу даже дышать одним воздухом с подрывным элементом. Ты хоть знаешь, во что ты мне обошелся со своими «Облаками»?

— Ты забываешь, сколько денег я принес тебе… Герман.

— Ха, теперь он вспомнил, что у меня есть имя, — сказал Теппис. — Они бросают меня и уходят в широкий мир. Айтел, я предостерегал Лулу насчет тебя. Женился на отличной молодой американской актрисе, слишком хорошей для тебя девчонке, и вымазал ее имя в навозе, грязи и мерзости. Мне стало бы стыдно, если б кто-то увидел, что я разговариваю с тобой.

— A тебе и должно быть стыдно, — сказал Айтел. — Лулу была отличной американской девчонкой, а ты позволил мне превратить ее в обычную шлюху. — Голос его звучал ровно, но я чувствовал, что ему нелегко говорить с Тепписом.

— У тебя грязный язык, — сказал Герман Теппис, — и ничего больше.

— Не говори так со мной. Я больше у тебя не работаю.

Теппис закачался с пятки на носок и обратно, словно набирая силу.

— Мне стыдно, что я делал деньги на твоих картинах. Пять лет назад я пригласил тебя к себе в кабинет и предупредил «Айтел, — сказал я, — всякий, кто пытается облить грязью нашу страну, кончает в свинарнике». Вот что я тогда тебе сказал, но разве ты меня послушал? — Он помахал пальцем. — Знаешь, что говорят на студии? Говорят, что ты собираешься вернуться на экран. Как же — вернешься. Да ты и дня не проработаешь без помощи студии. Я так всем и заявил.

— Пошли, Серджиус, — сказал Айтел.

— Эй ты, стой! — обратился ко мне Теппис. — Как тебя зовут?

Я назвался, придав своей фамилии ирландское звучание.

— Серджиус О'Шонесси? Что за имя для молодого человека с такими правильными чертами лица? Тебе надо это изменить. Джон Ярд. Вот какое тебе нужно имя. — Он внимательно оглядел меня с головы до ног, будто покупал штуку материи. — Ты, собственно, кто? — спросил Теппис. — Чем занимаешься? Надеюсь, не лоботряс.

Если ему хотелось разозлить меня, то он вполне преуспел.

— Я служил в авиации, — сказал я ему.

Глаза у Тепписа загорелись.

— Летчик?

Стоявший уже в дверях Айтел решил позабавиться.

— Ты хочешь сказать, что никогда не слышал об этом мальчике, Г.Т.?

Теппис насторожился.

— Не могу же я за всем уследить, — сказал он.

— Серджиус — герой, — создавая легенду, сказал Айтел. — Он в один день сбил четыре самолета.

Мне не удалось в это вмешаться, так как Теппис заулыбался с таким видом, словно ему сообщили очень ценную информацию:

— Твоя мать и твой отец, должно быть, чрезвычайно гордятся тобой, — сказал он.

— Вот этого мне не дано знать. Я вырос в сиротском доме. — Голос у меня, по всей вероятности, задрожал, и по тому, как изменилось лицо Айтела, я понял, что он знает: я говорю правду. А мне стало противно, что я настолько легко раскрываюсь. Но со мной всегда так. Годами держишь в себе какой-нибудь секрет, а потом выплескиваешь его как кофе из чашки. Но, возможно, Теппис побудил меня все выплеснуть.

— Сирота, значит, — произнес он. — Я потрясен. А знаешь, ты замечательный молодой человек! — Он по-доброму улыбнулся и посмотрел на Айтела. — Возвращайся к нам, Чарли, — сказал он своим хриплым голосом. — Ну что ты раскипятился? Я ведь и раньше так с тобой разговаривал.

— Ты грубый человек, Герман, — сказал Айтел, уже стоя в дверях.

— Грубый? — Теппис по-отечески положил руку мне на плечо. — Да я не бываю грубым даже с моим швейцаром. — Он рассмеялся и закашлялся. — Айтел, — сказал он, — что произошло с Карлайлом? Куда он девался?

— Он мне не сказал.

— Я перестал понимать людей. Вот ты человек молодой, Джонни, — сказал он, тыча в меня пальцем, будто я неодушевленный предмет, — скажи мне, что происходит? — Но прежде чем я мог бы ему ответить, он снова заговорил: — В мое время, если мужчина женился, он мог быть счастлив в своем выборе или ему могло не повезти, но он оставался женатым. Я тридцать два года был мужем — да покоится в мире моя жена. Ее фото стоит у меня на письменном столе. А ты можешь сказать то же самое, Айтел? Что у тебя стоит на столе? Фото красоток из журналов. Я не знаю людей, которые все еще уважали бы общество. Я разговаривал с Карлайлом. И что? Он и в ус не дует. И за такого человека моя дочь пожелала выйти замуж. За идиота, который путается втихую с дешевой танцовщицей.

— У каждого из нас свои странности, Герман, — сказал Айтел.

Теппис взорвался.

— Айтел! — рявкнул он. — Я тебя не люблю, и ты не любишь меня, но я стараюсь ладить со всеми. — И чтобы успокоиться, принялся очень внимательно меня разглядывать. — Чем ты все-таки занимаешься? — снова спросил он, словно и не слышал моего ответа. — Ты актер?

— Нет.

— Я так и знал. Среди актеров нынче нет красивых ребят с правильными чертами лица. Одни уроды. Лица как у букашек. — Он издал нечто вроде лая, прочищая горло. — Слушай, Джонни, — продолжал он, — ты мне нравишься, и я сделаю тебе приятное предложение. Завтра вечером у нас будет небольшой прием. Я устраиваю его для своих. Считай себя приглашенным.

Стоило мне это услышать, как я понял, что хочу быть на его приеме. Последние несколько дней все в Дезер-д'Ор только и говорили о нем, и это было первое крупное светское событие на курорте, на которое я получил приглашение. В то же время я разозлился на себя за то, что, забыв про Айтела, готов был сказать: «Хорошо». Я решил идти ва-банк: если Теппис хочет меня пригласить, хотя я и не знаю почему, я заставлю его пригласить и Айтела.

— Не уверен, что мне охота идти одному, — сказал я Теппису, довольный тем, что голос у меня звучит ровно.

— Можешь прихватить с собой девочку, — предложил Теппис. — У тебя есть подружка?

— Нелегко найти подходящую, — сказал я. — Слишком много я потерял времени, водя самолеты в небе.