— Что бы ни случилось, будь верен своей стране.

— Обещаю, господин, — ответил Шрирам, легонько оттолкнув старого учителя и устремляясь за уходящими, которые быстро удалялись от него.

Они приближались к калитке, сплетенной из бамбука и колючих ветвей. Он видел, как девушка прошла вперед, чтобы открыть калитку. Шрирам рванулся за ней, провожаемый внимательными взглядами толпы. Теперь он держался уверенно: он чувствовал, что принадлежит Конгрессу. Учитель подал ему новую мысль, и он уже чуть ли не ощущал себя ветераном этой партии. Вскоре он догнал ушедших вперед и, набравшись храбрости, пошел с девушкой рядом. Сердце его переполняла гордость. Он взглянул на нее. Казалось, она его не замечает. Он весь вспотел от волнения, дыхание у него перехватило, в глазах помутилось, он уже не разбирал ни цвета ее ища, ни черт, ни фигуры. Впрочем, он с удовлетворением отметил, что она не очень высока; сам он был среднего роста. Ганди ей что-то говорил, а она кивала и улыбалась. Он не разбирал слов, но тоже заулыбался из уважения и приязни. Ему хотелось во всем походить на них, и он в сотый раз клял себя за то, что вырядился в рубашку фабричной выделки.

Махатма скрылся в своей хижине. Это была самая худшая часть города — здесь жили городские уборщики улиц. Их жилища даже хижинами было трудно назвать: то были жалкие лачуги, кое-как слепленные из кокосовых циновок, тряпок и жести, которые жались друг к другу по берегу реки. Тощие куры бродили с кудахтаньем вокруг; дети копошились в уличной пыли; муниципальные службы сюда не заглядывали, да их здесь и не ждали, хотя люди, ютившиеся в этих шалашах, нанимались муниципалитетом для уборки города. Каждому из них платили десять рупий в месяц, а так как они трудились семьями из четырех или пяти человек, то зарабатывали неплохие деньги по меркам Мальгуди. Впрочем, они почти и не появлялись в своих лачугах, так как все время проводили возле здания муниципалитета или в открытой властями распивочной, где продавался пальмовый сок и где они оставляли все свои заработки. Эти мужчины тратили на еду и одежду менее десятой части своего заработка, а в свободное время занимались попрошайничеством, чтобы выжить. По вечерам на полутемных улицах Мальгуди слышались их голоса, громко требующие милостыню. Непослушные дети смолкали при их приближении. Пожитков у них практически не было; если в городе умирал теленок или коровы, их звали, чтобы они забрали тушу, и колония на берегу реки веселела, так как из мяса умершего животного они устраивали пир, а шкуру продавали. Сторонники реформ смотрели на все это с ужасом и гневом, но ничего не предпринимали: уборщики мусора принадлежали к касте неприкасаемых, жили за Налапповой рощей вне черты города, куда никто не ходил, и пользовались только той частью реки, что была ниже по течению. Такова была жизнь людей, среди которых поселился Ганди на время своего пребывания в Мальгуди. Его решение словно громом поразило председателя городского совета мистера Натеша, который неделю за неделей готовил к приему Ганди свой роскошный дом «Нил Багх» в аристократическом районе Лоули-Экстеншн. Ему казалось несомненным, что Махатма должен остановиться только у него. «Одно только здание стоило мне двести тысяч, а на сад и лужайки я уже истратил двадцать пять. Как по-вашему, зачем я это сделал? Я человек простой, сэр, мне ничего не надо. Роскошь мне ни к чему. Я могу жить и в хижине. Я выстроил все это только для того, чтобы хоть раз в жизни принять такого великого человека, как Махатмаджи. Только в этом доме он сможет удобно расположиться, когда приедет в наш город. Не хочу, чтоб вы подумали, будто я хвастаюсь, но все же скажу, что это самый просторный и хорошо обставленный дом в Мальгуди, а мы, жители этого города, обязаны предоставить ему лучшее, что у нас есть. Разве мы можем поместить его в меньший дом?»

Комитет по приему Ганди встретил эту речь аплодисментами. Глава окружной администрации и главный инспектор полиции округа, следующий за ним по чину, присутствовали на собрании комитета неофициально. Какой-то несогласный сказал:

— Почему бы не поселить нашего гостя в Круглом доме?

Круглым домом на окраине города называли старое здание Ост-индской компании, которое занимало участок в акр земли на Магистральной улице. Говорили, что в нем остановился Роберт Клайв, когда направлялся в Тричинополи, чтобы снять с него осаду. Жители Мальгуди очень гордились этим зданием и никогда не упускали возможности похвастаться им перед приезжими; в нем всегда поселяли почетных гостей, заглянувших в их края. Остановиться в нем считалось вопросом престижа даже для губернаторов. Здесь в их распоряжении были всяческие удобства, и ванные сверкали всевозможными приспособлениями. Здание было также известно под названием Стеклянного дома: там была комната с окнами во всю стену, откуда почетные гости могли наблюдать зверей, подходивших, по слухам, но ночам к дому. Несогласный сказал:

— Почему в Круглом доме останавливаются лишь представители правящей расы? Разве наш Махатмаджи его недостоин?

Глава администрации, неизменно стоящий на страже британского престижа, счел нужным мягко заметить в порядке ведения собрания:

— Вряд ли следует отвлекаться от обсуждаемого сейчас вопроса; если мы сочли Круглый дом в данном случае неподходящим, то только потому, что у нас не было времени подготовить его к приему мистера Ганди.

Говорить «мистер Ганди», а не «Махатма» было для него делом профессиональной чести, и, если бы ему как главе администрации не принадлежала власть закрыть заседание и отправить их всех за решетку в соответствии с Законом об обороне Индии, многие из присутствующих выразили бы протест и покинули зал, но они промолчали, а он продолжал развивать свою мысль:

— Так как решение о приезде мистера Ганди было принято внезапно, мы, естественно, не успеваем подготовить здание для его приема. Если мне позволят выразить мое мнение, дом нашего председателя вполне подходит для этой цели, и мы должны быть ему благодарны за то, что он нам любезно его предоставил.

— Я же готовлюсь к тому, чтобы переселиться в Стеклянный дом, чтобы предоставить мой дом Махатме.

На том и порешили. Сторонники главы приветственно закричали, десятью голосами против одного было решено, что Махатмаджи поселится в «Нил Багх», и председатель покинул заседание с задумчивым и мрачным видом. Он написал секретарю Ганди и, получив ответ, зачитал его на следующем заседании: «Махатма Ганди желает, чтобы о его жилье специально не беспокоились; этот вопрос можно спокойно отложить до его приезда». Члены комиссии заспорили о смысле письма и в конце концов пришли к заключению, что оно просто означает следующее: хотя Махатмаджи не хочет связывать себя обещанием, он не откажется занять «Нил Багх». Несогласный спросил:

— Почему вы решили, что он не имеет в виду чего-то другого?

Впрочем, он скоро уступил мягкому нажиму главы адмистрации. В конце концов было решено, что письмо секретаря означает: «Я знаю, что думает Махатмаджи: если это беспокойство, то он никого не хочет беспокоить».

— Возможно, он не знает, что это для нас совсем не беспокойство.

— Совершенно верно, совершенно верно, — подхватил другой гадальщик на кофейной гуще.

Все остались довольны. Затем кто-то, желая доставить удовольствие председателю, высказал лестное предположение:

— Не будем забывать, что в Дели и Калькутте Махатмаджи останавливается в Бирла-Хаус. Я уверен, что он не станет возражать против того, чтобы остановиться в таком дворце, который построил наш председатель.

Несогласный сказал:

— Не лучше ли написать ему и спросить, правильно ли мы его поняли, и получить от него подтверждение?

Все зашикали и не дали ему договорить, а инспектор полиции с расстановкой произнес:

— Даже с точки зрения безопасности всякое другое место будет представлять трудности.

За что получил одобрительный кивок со стороны своего начальника, налогового инспектора.

По приезде Ганди устроили торжественную встречу. Председатель муниципалитета представил ему одного за другим городских шишек и местную знать. Полиция пыталась сдержать толпу, которая, не смолкая, кричала: «Победу Махатме Ганди!» Председатель читал приветственную речь под пышной аркой, сооруженной возле железнодорожной станции, но почти ничего не было слышно, что его очень огорчило. Целую неделю он готовил эту речь с помощью местного журналиста, вставляя, где только мог, фразы о своем патриотизме либо о том видном месте, которое занимает Мальгуди в жизни страны. Налоговый инспектор взялся просмотреть текст перед отправкой в печать, чтобы удостовериться, что он не содержит ничего оскорбительного для Британской империи, не подрывает военные усилия и не выдает секретной информации. В нескольких местах кое-что пришлось вымарать — сравнение Мальгуди со Швейцарией (инспектор снял этот пассаж, опасаясь, что он может смутить нейтральную державу); упоминание о производстве чулок и трикотажа (с точки зрения добровольного цензора, это было откровенной рекламой собственного бизнеса; во всяком случае, ему не хотелось, чтобы неприятельская авиация появилась над городом, высматривая трикотажное заведение председателя, решив, что под его крышей идет производство военных материалов); а также все упоминания о трудах Гандиджи на политическом поприще. Портрет же Ганди как социального реформатора инспектор не тронул и даже еще развернул; всякий, кто познакомился бы с председательской речью, пришел бы к выводу, что политика Махатму совершенно не интересовала. Впрочем, что касается выступления, то инспектор мог бы не беспокоиться: крики «Да здравствует Махатмаджи!» и «Долой городского Главу!» заглушали его слова. Встречавшие до того шумели, что Махатме пришлось раз или два их останавливать. Когда он поднимал руку, толпа стихала и ждала, что он скажет.

— Я не могу одобрить такое отсутствие порядка, — говорил Ганди. — Ваш председатель что-то читает, и вежливость требует, чтобы я услышал, о чем он говорит. Вы должны замолчать. Пусть он продолжает.

— Нет! — кричала толпа. — Мы хотим слушать Махатму, а не председателя.

Вы скоро меня услышите, — отвечал Ганди. — Примерно через час — на берегу Сарайу. Так написано в программе.

— Кем?

— Не важно кем. Я ее одобрил. Там мы и встретимся. На берегу реки — через час. Ваш председать разрешил мне не отвечать на его чрезвычайно любезную речь. Вам придется выслушать, что он хочет сказать, потому что мне этого бы очень хотелось.

Это заставило толпу поутихнуть, и председатель продолжал читать свое обращение, хотя выглядел напуганным этой перепалкой. Налоговый инспектор тоже как будто немного нервничал, чувствуя, что следовало бы арестовать несогласного члена комитета, который, скорее всего, поднял весь этот шум. Он нагнулся и шепнул председателю:

— Не беспокойтесь, читайте не торопясь. Не нужно спешить.

Но председателю хотелось только поскорее дочитать до конца; он жаждал покончить со своим обращением, пока толпа опять не пришла в волнение. Не успел он закончить свою речь, как толпа словно взорвалась, что заставило полицейского инспектора поспешить к месту происшествия, чтобы выяснить, что там происходит, а это требовало крайней осторожности, ибо Гандиджи не одобрял полицейского вмешательства.

Под непрекращающиеся крики: «Победу Ганди!» Махатма отбыл в огромном «бентли», который председатель предоставил в его распоряжение. На крышах домов и на деревьях сидели люди и криками приветствовали Ганди, когда он проезжал. Полиция перекрыла боковые улицы, ведущие к Базарной, чтобы расчистить путь от крошечной железнодорожной станции к Новому району. Повсюду стояли полицейские, хотя инспектора и не удовлетворяли принятые меры безопасности. Все лавки были закрыты и все школы тоже; в городе царило праздничное настроение. Мысль о Ганди приводила школьников в восторг. Чиновники тоже радовались, и даже банки были закрыты. Стоя на солнце, люди ждали часами, чтобы увидеть, как он проезжает в «бентли»; в белых одеждах, светлокожий, сияющий, он приветствовал их, сжав ладони.

Когда они въехали в тяжелые чугунные ворота дома председателя, с точно таким же узором, как в Букингемском дворце, председатель, расположившийся на переднем сиденье, ждал, что Гандиджи спросит, кому принадлежит этот дом, но тот, казалось, ничего не замечал.

Они ехали аллеей с подстриженной живой изгородью, цветущими экзотическими цветами в горшках и расстилавшимися по обеим сторонам лужайкам, и он все прислушивался, не скажет ли чего Гандиджи, но тот все молчал, просматривая какие-то бумаги, которые ему передал секретарь. При мысли о том, что Гандиджи находится у него, председатель почувствовал, как по спине пробежала радостная дрожь. Он все так хорошо устроил. Все свои личные вещи он отправил на несколько дней в Круглый дом (который предоставил ему глава администрации при условии, что он выбелит в нем стены и выкрасит двери и ставни). Мысль о собственном самопожертвовании радовала председателя. Несколько лет назад он даже и думать не стал бы о том, чтобы ради кого бы то ни было оставить свои комнаты с кондиционером и переселиться в Круглый дом. А теперь он отдал весь дом в распоряжение Гандиджи. Конечно, дом его был достаточно просторен, чтобы вся его семья могла по-прежнему оставаться в нем, не стесняя почтеннейшего гостя и его спутников (сборище мужчин и женщин в белых домотканых одеждах, которые помогали Гандиджи в разнообразных делах; все они, казалось, были на одно лицо, и он никак не мог запомнить их имена); но ему не хотелось оставаться, ибо жить под одной крышей со столь выдающимся человеком представлялось ему невозможным, и к тому же это несколько умаляло бы чувство патриотического самопожертвования, связанное с его решением, и потому он решил переселиться в Круглый дом.

В своем доме он произвел кое-какие перемены: заменил цветистые шторы из вощеного ситца, украшавшие его окна и двери, на занавеси из домотканного кхаддара, снял изображения джентльменов-охотников, каких-то богов и королей и даже, набравшись смелости, удалил картину, изображавшую бракосочетание Георга V, развесив вместо них портреты Маулана Азада, Джавахарлала Неру, Сароджини Найуду, а также Мотилала Неру, С.Раджагопалачари и Анни Безант. Он приказал управляющему своей фабрикой достать в установленный срок «все имеющиеся портреты национальных лидеров»; это был оптовый заказ, и управляющий его благополучно выполнил, после чего все прочие картины были сняты и отправлены в подвал. А еще ему удалось потихоньку раздобыть картину, изображающую Кришну, беседующего с Ард-Ясуной о Бхагавадгите, ибо он знал о пристрастии Ганди к Бхагавадгите. На подоконник и еще кое-где он поставил несколько прялок. Ни один кинорежиссер не сравнился бы с ним продуманностью общей атмосферы. Всю прошлую ночь он трудился, чтобы создать нужный эффект; и еще раздобыл для себя длинную домотканую джиббу и белую шапочку, какую носили сторонники Ганди, и полный гандистский костюм для сына, а для жены — белое сари из кхаддара; его шофер сделал чуть не сто миль, кружа по городу в поисках белой домотканой шапочки, которая подошла бы его шестилетнему сыну с непомерно большой головой, а на его рубашке вышили на груди трехцветное знамя и прялку.

Теперь, приближаясь к основному зданию, председатель ожидал, что жена и сын выйдут, одетые как надо, приветствовать Ганди; он надеялся, что жена догадается вынуть бриллиантовые серьги не только из собственных, но и из сыновьих ушей. Он забыл предупредить ее об этом. Как только машина остановилась перед разукрашенным крыльцом его дома, председатель спрыгнул, распахнул дверцу и помог Гандиджи выйти.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, великий повелитель, — проговорил в растерянности председатель, не помня себя от смущения.

Махатмаджи вышел из машины и посмотрел на дом.

— Это ваш дом? — спросил он.

— Да, сэр, я выстроил его с Божьей помощью четыре года назад, — ответил председатель, чувствуя, что в горле у него пересохло.

Они поднялись на веранду. Там председатель поставил диван, покрытый домотканой тканью с набивным рисунком. Председатель усадил на него Ганди и шепотом спросил секретаря:

— Могу я предложить Гандиджи стакан апельсинового сока? Апельсины из моего собственного имения в Мемпи.

В дом то и дело входили и выходили какие-то посетители и разный народ. Председателю казалось, что присутствие Ганди словно уничтожило стены дома, превратив его в публичное место, — такова была плата за то, что в нем находился великий человек. На лужайках сидели на корточках люди; председатель с грустью заметил, что некоторые уже рвали цветы с его клумб, за которыми ухаживали муниципальные рабочие. Ганди повернулся к нему и спросил:

— Что вы сказали?

Секретарь предложил ему апельсинового сока. Ганди ответил:

— Выпью с удовольствием. И буду рад взглянуть на апельсины, выращенные в ваших собственных садах.

Председатель взволнованно засуетился и, тяжело дыша от напряжения, вынес на веранду большой поднос с золотыми апельсинами, одинаковыми, как на подбор. Он так далеко зашел в своем самопожертвовании, что отказался от помощи слуг, к которой обычно прибегал. Он поставил поднос перед Махатмой.

— Мое скромное приношение великому человеку — апельсины из собственных садов в Мемпийских горах, — сказал он. — Их собрали сегодня утром.

И, помолчав, прибавил:

— Не откажите мне в чести принять из моих рук стакан апельсинового сока.

Но Махатма отклонил его предложение, объяснив, что в это время дня он ничего не ест и не пьет. Он взял в руки один плод и рассмотрел его, медленно поворачивая и хваля. Председатель был так счастлив, словно это он сам подвергся осмотру и одобрению. Заметив мальчишку, стоявшего среди толпы внизу на аллее, Ганди поманил его. Мальчишка заколебался. Ганди позвал его на хинди:

— Аb, Аb…

Когда и это не произвело никакого впечатления, он произнес на тамиле, с которым немного ознакомился перед поездкой в эти края:

— Инге ва.

Мальчишку вытолкнули вперед; он, спотыкаясь, подошел. Ганди усадил его рядом с собой на диван и протянул ему апельсин. Это послужило сигналом. Через минуту диван облепили ребятишки. Когда поднос был опустошен, Махатма спросил у председателя:

— Есть у вас еще?

Председатель исчез и возвратился с наполненной апельсинами корзиной; ребятишки, отбросив смущение, зашумели — корзина мигом опустела.

— Там в машине цветы и гирлянды, — шепнул Ганди секретарю.

Различные общества и ассоциации вручали их ему при встрече и вдоль всего пути следования. Когда их принесли, воздух наполнился благоуханием жасмина и роз. Цветы Ганди раздал девочкам, которых увидел в толпе. Председатель с болью заметил, что встреча все больше походит на детский праздник. Он надеялся, что, получив апельсины и цветы, дети разойдутся, но они и не думали уходить. «Теперь небось дожидаются яблок!» — подумал он с горечью. Ганди был совершенно спокоен.

Секретарь, раскрыв блокнот, говорил ему:

— Через пятнадцать минут сюда прибудет делегация… А затем…

Председатель пожалел, что начальник полиции вместе с налоговым инспектором, проводившие эскорт до его чугунных ворот, повернули из вежливости назад: будь они здесь, они бы управились с толпой. Уж не собираются ли все эти люди здесь ночевать, с тревогой подумал председатель. Но неожиданно все разрешилось. Махатмаджи заметил мальчонку, стоявшего в стороне от всех, — смуглый малыш с большим животом, всю одежду которого составляла старая дырявая майка с чужого плеча, доходящая ему до пяток. Мальчонка стоял поодаль от всех, с самого края толпы. Лицо его было покрыто грязью, ноги были в пыли; сунув пальцы в рот, он внимательно следил за происходящим, широко расрыв глаза от удивления и зависти. Как ни манили его апельсины, он не решался прямо подняться на веранду по ступенькам, а пытался незаметно пробраться поближе. Махатма оглядел толпу — глаза его остановились на мальчонке. Председатель, следивший за его взглядом, растерялся. Махатмаджи поманил малыша. Кто-то из его спутников спустился и привел его. Кровь у председателя закипела. Конечно, к беднякам надо относиться хорошо и все такое, но зачем же приводить на веранду такого грязного мальчишку, к тому же из касты неприкасаемых, и так с ним возиться? На миг он даже на Гандиджи немного посетовал, впрочем, тут же подавил это чувство как грешное. Необходимо отойти от всех этих людей на какую-то дистанцию, чтобы наблюдать за происходящим вокруг без волнения. Мальчонку подняли и усадили рядом с Махатмой на диване. «О Господи, этот мальчишка собрал грязь из всех канав в округе — на кашмирском покрывале останется пятно, его потом ни за что не выведешь!» Под защитой Махатмы малыш устраивался поудобнее на диване. Он прижался поближе к Махатме, который приглаживал рукой его волосы, и о чем-то беседовал с ним. Председатель не мог понять, о чем там они беседуют. Он подошел поближе, стараясь со всем уважнием прислушаться к их словам. Ответом ему была улыбка самого Гандиджи. Мальчишка говорил:

— Мой отец метет улицы.

— Метлой или веником? — спросил Ганди.

Мальчишка ответил:

— У него и метла есть, и веник.

И выплюнул косточки от апельсина.

Махатма повернулся к кому-то и пояснил:

— Это значит, что как муниципальный служащий он подметает улицы и еще убирает в частных домах. Метлу следует сделать эмблемой муниципалитета. Где сейчас твой отец?

— Работает на базаре. Он возьмет меня домой, когда там кончит.

— А как ты здесь оказался?

— Сидел на дороге и ждал отца, а тут все пошли — и я с ними. Меня никто не остановил, когда я вошел в ворота.

— Вот и умница, — сказал Махатма. — Я очень рад тебя видеть. Только не надо выплевывать косточки на пол, да и вообще не надо плеваться. Это нечистоплотно и может причинить людям большой вред. Когда ты ешь апельсин, другие вообще не должны этого замечать. Все должно оставаться чистым, даже если ты уничтожил шесть апельсинов подряд.

Он весело рассмеялся над собственными словами и стал учить мальчишку, что делать с косточками и кожурой. Мальчишка радостно смеялся. Все вокруг с почтением следили за их беседой. Потом Ганди спросил:

— А где ты живешь?

Мальчишка махнул вдаль рукой:

— Там, за рекой.

— Можно, я приду к вам домой?

Тот заколебался и сказал:

— Не сейчас… Потому… потому что это так далеко.

— Об этом не беспокойся. У меня есть машина, которую дал мне этот очень богатый человек. Я в одну минуту доеду. И тебя подвезу, если ты мне покажешь свой дом.

— Наш дом не такой, как этот, — сказал мальчишка. — Он из бамбука или еще чего.

— Ах, вот как! — ответил Ганди. — Тогда он мне еще больше понравится. Мне там будет очень хорошо.

Он поговорил с делегацией, которой было назначено прийти в это время, и вскоре ее отпустил, продиктовал что-то секретарю, сделал какие-то записи и, взяв посох, сказал председателю:

— Давайте отправимся в дом этого молодого человека. Я уверен, что вам это тоже понравится.

— Сейчас? — ужаснулся председатель.

И забормотал:

— Может быть, завтра?

— Нет, я предложил отвезти этого ребенка домой. Я не могу сам его подвести. Я бы хотел также повидать его отца, если он встретится нам по пути.

Махатма подал мальчишке указательный палец, чтоб тот держался за него, и позволил свести себя вниз по ступенькам.

Председатель скорбно спросил:

— Может, вы войдете и осмотрите мой скромный дом?

— Я знаю, как все там будет. Дом, конечно, великолепный. Но может, вы пожалеете старого человека и не станете настаивать, чтобы я обошел эти огромные комнаты? Я стар, я устал. Вы очень гостеприимны. Поедемте с нами в дом этого малыша. Если у меня возникнет желание, вы разрешите мне остаться там.

— Я надеялся… — забормотал председатель.

Но Ганди с улыбкой увлек его за собой.

— Вы тоже поедете со мной. Разрешите, я заберу вас, чтобы вы пожили со мной в хижине.

Председатель, вконец растерявшись, только ответил: