Шрирам разложил шезлонг прямо посредине холла и объявил:

— Это тебе подарок, бабушка.

— Что! Мне?!

Она посмотрела на сиденье и сказала:

— Это не для меня. Сиденье из какой-то кожи, а может, из коровьей шкуры — я осквернюсь, если на него сяду. Прежде чем покупать, надо было спросить у меня.

Шрирам внимательно изучил сиденье, смахнул с него пыль, похлопал по нему ладонью и сказал:

— Это не кожа, бабушка, это парусина.

— А из чего ее делают? — спросила она.

— Понятия не имею, — ответил Шрирам.

— Парусина, это просто другое название для кожи, — объявила она. — Мне это кресло не нужно. Спи на нем сам, если хочешь.

Он в точности последовал ее совету. Целыми днями он лежал в шезлонге, глядя в потолок или читая потрепанный роман, взятый из городской библиотеки. Когда наступал вечер, он отправлялся в «Бомбей Ананд Бхаван», заказывал себе всякие деликатесы и сладости и запивал их кофе. Потом выбирал бетель, усыпанный цветной кокосовой стружкой, и, с удовольствием жуя его, шел прогуляться вдоль реки или смотрел новый тамильский фильм в кинотеатре «Ригал Пикчер Пэлас». Это тихое, спокойное существование продолжалось четыре года; время летело незаметно — разве что случится какой-то праздник и бабушка попросит что-нибудь купить на базаре. «Опять Дасара!» Или: «Опять Дипавали!» «Кажется, будто только вчера я пускал шутихи!» — восклицал Шрирам, дивясь тому, как летит время.

* * *

Наступил апрель. Солнце сияло, словно безжалостная дуговая лампа — из колодца испарилась вся вода, а дорожная пыль, ставшая бесцветной и невесомой, летела по воздуху, словно мука от жерновов. Когда Шрирам собрался к вечеру уходить, бабушка сказала:

— Может, принесешь немного сахара и жасмина на завтра, чтобы возложить на алтарь?

Сегодня Шрирам планировал пойти не в сторону базара, а к Лоули Экстеншн: ему не хотелось идти за покупками. Но бабушка не отступалась.

— Завтра Новый год, — сказала она.

— Опять Новый год! — воскликнул Шрирам. — А кажется, будто мы только вчера его праздновали!

— Вчера или позавчера, а только завтра Новый год. Мне нужно кое-что приготовить. Если ты откажешься, я сама пойду. Ведь я не ради себя хлопочу! Я только хочу приготовить для тебя сладости.

Поворчав, Шрирам поднялся, оделся и вышел из дома. Подойдя к базару, он порадовался, что бабушка его туда послала.

У фонтана его остановила миловидная девушка.

— Пожертвуешь что-нибудь? — спросила она, тряся запечатанной жестяной кружкой.

У Шрирама перехватило горло, он не мог вымолвить ни звука. Ни одна девушка с ним раньше не заговаривала; она была молодой и стройной, глаза у нее весело блестели. Ему хотелось спросить: «Сколько тебе лет? Из какой ты касты? Где твой гороскоп? Ты свободна и можешь выйти за меня замуж?» Она была совсем другой, чем та красавица в лавке Канни; внезапно его критические способности обострились — он понял, насколько незначительной была та, другая, европейская королева. Непонятно, почему он вообще о ней думал. Больше он и не глянет на эту картину, даже если Канни решит ее ему подарить. Девушка тряхнула кошельком, он опомнился и сказал:

— Да, да, конечно…

И зашарил в поисках мелочи в боковом кармане своей джиббы. Найдя монету в восемь анн, он опустил ее в кружку. Девушка улыбнулась ему и пошла дальше. Походка у нее была такой легкой, что казалось, будто она не идет, а танцует. Шрираму пришла в голову дикая мысль, что она позволит ему коснуться своей руки, но она повернула и исчезла среди толпы. «Такой красавице опасно ходить по улицам!» — подумал Шрирам.

По улице катили велосипеды, повозки, машины, толпами шли люди, теснясь под крытыми воротами, ведущими на базap. Они несли овощи, связки банановых листьев и разные покупки к Новому году. Вокруг шныряли мальчишки с корзинами на головах. «Поднести, господин? Поднести что-нибудь?» — приставали они. Девушка растворилась в толпе, словно птица, взмахнувшая крыльями.

Ему хотелось пропеть ей песню, но она исчезла. Он понял, что даже не спросил, на что она собирает деньги. Почему он дал ей какую-то жалкую монетку, а не сунул в кружку бумажку в десять рупий (ведь он мог себе это позволить)? Произвел бы на нее впечатление; возможно, она даже остановилась бы и поболтала с ним. Надо было у нее спросить, где она живет? Какая глупость, что он ее не задержал! Выложил бы все свои деньги в ее кружку! Она исчезла за аркой базарных ворот. Он побрел, надеясь хоть краем глаза увидеть ее. Если он когда-нибудь ее встретит, то возьмет у нее из рук кружку для пожертвований и станет сам собирать их для нее, не важно для чего там они это делают. Он разглядывал толпу, ища белое сари среди теснящихся людей, вокруг прилавков с овощами… Но поиски были безнадежны, ее ни за что не найти. Кто она? Откуда взялась? Может, она дочь судьи или еще какая-то высокопоставленная персона — случайно попалась ему на пути, а он не знает, как надо себя с ней вести? Вот глупец! Он с болью ощущал, что не обладает тем лоском, который необходим для такого случая. Вот почему его уговаривали поступить в колледж и получить степень бакалавра. Окончившие колледж и получившие степень бакалавра, конечно, знают, как вести себя с девушками. Пройдя под аркой, он зашагал в том направлении, куда исчезла она. Остановясь у прилавка со сластями, над которым тучами кружили мухи, он на всякий случай сказал, ни к кому не обращаясь:

— Сколько народу собирает здесь деньги для всяких целей!

Продавец сластей хмуро ответил:

— Отчего же не собирать, если всегда найдутся люди, которые дают?

— Я видел девушку с кружкой для пожертвований. Теперь даже девушки их собирают, — заметил Шрирам и затаил дыхание в надежде что-нибудь услышать в ответ.

— А-а, эта, — протянул продавец. — Мне тоже пришлось ей кое-что дать. Ничего не поделаешь. Нам нельзя отказывать.

— А кто она? — спросил Шрирам, отбросив всякую дипломатию.

Продавец сластей кинул на него взгляд, который показался Шрираму лукавым, и сказал:

— Имеет какое-то отношение к Махатме Ганди и собирает деньги для его фонда. Ты же знаешь, Махатма едет к нам.

Внезапно Шрирам очнулся от векового сна и осознал, что Мальгуди вскоре будет иметь честь принимать Махатму Ганди.

* * *

В этом громадном сборище людей на песчаном берегу Сарайу, ожидающем появления Махатмы Ганди, Шрирам был крошечной песчинкой. Вокруг возвышения суетилось множество волонтеров в белых хаддарах. Хромированная подставка для микрофона блестела на солнце. Тут и там виднелись полицейские. Все, кому не лень, расхаживали среди собравшихся, прося их сохранять спокойствие и тишину. Люди их слушались. Шрирам завидовал важному виду этих волонтеров и добровольных помощников и размышлял, как бы и ему достигнуть такого же положения. Песок прогрелся; солнце палило вовсю. Люди сидели на земле и не жаловались.

Текла река, шелестели листья на фикусах, священных смоковницах, возвышавшихся на берегу; слышался гомон толпы, то и дело прерываемый хлопаньем бутылок с содовой; тонкие продольные ломти огурцов, нарезанные в форме полумесяца и посыпанные подсоленной лимонной цедрой, исчезали с деревянного подноса разносчика, негромко (уступка в связи с приездом великого человека) возвещавшего: «Огурец от жажды! Лучшее средство от жажды!» Для защиты от солнца он намотал на голову зеленое махровое полотенце. В горле у Шрирама пересохло, он с вожделением смотрел на поднос. Он жалел, что не может подойти и купить себе огуречный полумесяц. Вонзить бы зубы в его прохладную сочную мякоть!

Но продавец был от него далеко — оставишь свое место, а потом не сможешь к нему пробраться. Он смотрел, как люди платят деньги и вонзают зубы в огуречную мякоть. «В ожидании Махатмы мучишься жаждой», — думал Шрирам.

Каждые десять минут кто-нибудь пускал слух, что великий человек уже прибыл, и толпа приходила в волнение. Это уже стало шуткой, облегчавшей скуку ожидания. Любой человек, появившийся на платформе, будь то волонтер или механик, налаживающий микрофон, вызывал смех и крик тысяч глоток. Он не узнавал старых знакомых: своего старого учителя или хозяина ломбарда, что на Базарной улице, которые нацепили на себя домотканые белые шапки. Они считали, что это подобающий наряд для такого случая. «Небось тот магазин за базарным фонтаном, что торгует домотканой одеждой, продал уйму таких шапок», — подумалось Шрираму. Вдали виднелся полицейский фургон, скромно стоявший у обочины; из-за решетки выглядывали какие-то мужчины.

Вдруг все стихло: на возвышении появился Ганди и занял свое место.

— Вон Махадев Десай, — зашептал кто-то Шрираму в ухо. — А кто это там за Гандиджи?

— Это мистер Натеш, председатель нашего муниципалитета.

Услышав это имя, кто-то насмешливо захохотал.

— Когда Махатмаджи появляется, некоторые люди тотчас становятся патриотами.

— Еще бы! Иначе как им попасть в машину с почетными гостями и получить место на возвышении?

Громкоговорители взревели, покрывая шум голосов:

— Пожалуйста, тишина! Тишина, пожалуйста!

Махатма Ганди поднялся на возвышении, сложив в знак приветствия ладони. В ответ раздался оглушительный крик:

— Махатма Ганди-ки джай!

Он поднял руку — мгновенно наступила тишина. Он мерно забил в ладоши и сказал:

— Я хочу, чтобы вы это поддержали — похлопаем.

Люди сдержанно захлопали. Голос в громкоговорителе гремел:

— Нет. Этого мало. Мне нужно больше силы в ваших руках, больше ритма, больше решимости. Это должно походить на барабанный бой бойцов непротивления, идущих вперед, чтобы разорвать цепи, сковавшие мать-Индию. Я хочу, чтобы все подняли руки и забили в ладоши. Я хочу услышать мощный рокот. Нам нечего стыдиться. Я хочу почувствовать в нем единство. Я хочу услышать в нем единодушие.

В ту же минуту все мужчины, женщины и дети подняли руки над головами и забили в ладоши.

Шрирам не знал, нужно ли и ему внести свою лепту в этот оглушительный шум. Он заколебался.

— Я вижу, кто-то там в углу не очень хочет присоединиться к нам. Присоединяйся, ты будешь гордиться этой подготовкой.

Шрирам понял, что его обнаружили, и ударил в ладоши. Послышалось громкое пение:

— Рагхупати Рагхава Раджа Рам, Патхитха Павана Ситха Рам.

Простую мелодию вела девушка у микрофона. Гимн звучал снова и снова, а потом оборвался, когда Ганди начал свою речь. Он говорил на хинди, а Натеш переводил его слова на тамил. Вначале Махатма Ганди объяснил, что будет говорить принципиально только на хинди.

— Я не стану обращаться к вам по-английски. Это язык наших правителей. Он поработил нас. Я бы очень хотел говорить с вами на тамиле, вашем чудесном языке, но, увы, у меня сейчас слишком мало времени, чтобы выучить его, хотя я надеюсь, что, если Господь в своей бесконечной милости подарит мне должное долголетие, то есть сто двадцать пять лет, я смогу в следующий раз обратиться к вам на тамиле, не затрудняя нашего друга Натеша.

— Натеш умеет получать хорошие отзывы, — с горечью пробормотал кто-то.

— И с зайцами бежит, и с собаками охотится, — сказал школьный учитель.

— Махатмаджи видит их всех насквозь. Не думай, что он не знает, с кем имеет дело.

— Я вижу, там два человека беседуют, — загремел голос Ганди. — Нехорошо разговаривать сейчас, когда ваш сосед, возможно, хочет слушать. Если вы мешаете ему слушать, вы поступаете жестоко. Это разновидность химсы.

Говорившие тотчас опустили головы и замолчали. Все замерли.

Махатма Ганди продолжал:

— Я вижу перед собой огромную армию. У каждого из вас есть свои достоинства и свои недостатки, и все вы должны стремиться воспитать себя, только тогда мы сможем надеяться, что добьемся свободы для нашей страны. Армия всегда в учении, она держит себя в хорошей форме путем регулярной тренировки и дисциплины. Все мы, граждане нашей страны, являемся солдатами армии непротивления, но даже эта армия должна ежедневно упражняться, чтобы быть в хорошей форме. Нам не надо стоять на солнце и кричать «налево» — «направо». Мы должны следовать собственной системе: это Рам Дхун. Прясть на ручной прялке и следовать абсолютной Истине и непротивлению.

На митинге, устроенном вечером следующего дня, Шрирам занял место поближе к возвышению. Теперь он уже понимал, как следует действовать на подобных сборищах. Если ты колеблешься и робеешь, тебя отталкивают подальше. Если же глядишь хозяином, все расступаются, чтобы тебя пропустить. С этой целью он нацепил пару больших темных очков, которые придавали ему, он это чувствовал, важный вид. В таком виде он прошествовал сквозь толпу. Вся площадь была поделена на секторы перегородками из бамбука, которые разбивали людей на группы. Приняв вызывающий вид, он разом прорвался сквозь все преграды в первый ряд прямо у возвышения. Правда, в результате он оказался еще дальше от торговцев газированной водой и огурцами, которые действовали по краям огромной толпы. Зато здесь было еще одно преимущество: рядом находился огороженный сектор, где сидели женщины. Многие из них пришли сюда без украшений, зная, что Ганди не одобрял украшений и роскоши. Однако и без украшений женщины в своих разноцветных сари выглядели очень привлекательно, и Шрирам без зазрения совести разглядывал их, с удовольствием размышляя о том, которую из них он взял бы в жены. Если кто-то из женщин случайно смотрел в его сторону, он мнил себя центром притяжения. «О-о, мои очки произвели на нее впечатление — верно, она решила, что я важная птица». Ему вспомнились слова Ганди, сказанные накануне: «Все женщины — это ваши сестры и матери. Никогда не глядите на них с вожделением. А если вас беспокоят подобные мысли, то вот как можно от них избавиться: днем ходите, не поднимая глаз от земли, а ночью глядите на звезды». Так он ответил на вопрос, заданный кем-то из присутствовавших. Шрираму стало не по себе от этого воспоминания. «Он наверно прочтет мои мысли». Сидеть так близко от возвышения было рискованно. Гандиджи распознавал любого, кто нарушал порядок, с ним не соглашался, как бы далеко он ни сидел. Стоит ему подняться на возвышение, как он его тотчас застукает и крикнет: «Эй, ты там! Иди-ка сюда и признайся во всем. Скажи перед всеми, о чем ты сейчас думал. Если не можешь держать в узде свои мысли, не смотри вообще в сторону девушек». Шрирам решительно перевел взгляд в другую сторону, туда, где сидели мужчины. «До чего неинтересные и скучные лица! Куда ни глянь, видишь только какого-нибудь лавочника или учителя. Что толку всю жизнь смотреть на них?» Однако вскоре он снова безотчетно перевел взгляд на женщин, размышляя при этом: «Столько матерей и сестер! Вот бы мне разрешили с ними поговорить… Конечно, у меня сейчас нет никаких дурных мыслей в голове!»

Вскоре Махатма поднялся на возвышение, и Шрирам торопливо отвел взгляд от женщин и стал вместе со всеми увлеченно бить в ладоши и петь Рагхупатхи Рагхава Раджа Рам. После чего Гандиджи заговорил о непротивлении: он объяснял, как следовать этому принципу в повседневной жизни.

— Это очень просто, надо только в это верить. Если следить за собой, то ты будешь избегать всех поступков, больших или маленьких, и всех мыслей, даже самых потаенных, которые могут причинить боль другому человеку. Если быть бдительным, это получится само собой, — говорил он. — Когда кто-то обидел тебя или совершил поступок, в котором ты видишь зло, просто молись за уничтожение этого зла. Старайся чувствовать особое расположение к этому человеку — и ты увидишь, что сможешь изменить его. Именно это имел в виду Иисус Христос две тысячи лет назад, когда сказал: «Подставь другую щеку».

Он говорил, а Шрирам чувствовал, что не может порой уследить за ходом его мысли. Он не понимал, что говорит Ганди, но смотрел на него с восторгом, стараясь сосредоточиться и вникнуть в смысл его слов. Впервые в жизни он настоятельно хотел понять что-то, впервые чувствовал, что это ему не удается. Прежде он не сомневался, что все в жизни ему понятно, особенно после того, как стал распоряжаться собственным счетом в банке. Сейчас его впервые одолели сомнения в собственном уме и проницательности. Когда Махатмаджи заговорил о неприкасаемых и кастах, Шрирам, слушая его, в то же время размышлял: «В том, что он говорит, должно быть, много верного. Нам всегда кажется, что мы выше других. Как бабушка обращается с этим оборванцем, который ежедневно приходит к нам убрать мусор и вымести задний двор!» Бабушка была настолько строга, что не позволяла уборщику мусора подойти к себе ближе чем на десять ярдов и, разговаривая с ним, принимала привычный грозный тон. Да и сам Шрирам испытывал дьявольское удовольствие, изводя уборщика придирками и насмешками, хотя тот не обращал на их слова никакого внимания. Он просто делал свое дело, энергично мел метлой двор и только изредка останавливался, чтобы спросить: «Когда же хозяин отдаст мне старую рубашку, которую так давно обещал?»

Внезапно Шрирам заметил на возвышении девушку, которая недавно забренчала на базаре кружкой ему в лицо. На ней было белое домотканое сари, которое, как он заметил, ей очень шло. Раньше ему казалось, что носить кхаддар просто чудачество — такие одеяния хороши только для сумасшедших, однако теперь он понял, что это может быть необычайно красиво. На миг он задумался, в чем тут дело: в самой ткани или в том, кто ее носит? Однако решение этой проблемы пришлось отложить. Сейчас ему было не до отвлеченных размышлений. Она стояла, словно видение, возле микрофона на высоком помосте, и кто, как не она, был достоин стоять рядом с микрофоном самого Махатмы? С какой уверенностью она взирала на толпу! Если бы он мог сказать всем кругом: «Я знаю, кто там стоит возле микрофона, в который говорит Махатмаджи!» Его смущало лишь одно. Вдруг они возьмут и спросят: «А как ее зовут?» Тогда он пропал. Не мог же он ответить: «Не знаю. На днях она шла по базару, гремя своей кружкой. Хотел бы я знать, где она живет. Я буду благодарен, если вы мне скажете».

В эту минуту раздались аплодисменты, и он тоже захлопал. Гандиджи поднял руку и сказал:

— Вы хлопаете, чтобы выразить свое согласие со мной, но этого недостаточно. Я не готов принимать все это так легко. Прежде чем даже помыслить о том, чтобы просить англичан покинуть берега Индии, вы должны на деле убедиться в том, что в ваших сердцах произошла перемена. Шуметь и выкрикивать лозунги легко. Но этого мало. Я хочу, чтобы вы очистили свои сердца и мысли и уверились в том, что в них царит только любовь и не осталось горького осадка из-за того, что было в прошлом. Только тогда вы сможете сказать англичанам: «Пожалуйста, оставьте эту страну, мы будем управлять ею сами, хорошо или плохо, как сумеем, это наше собственное дело. Возвращайтесь в любое время, как наши друзья и почетные гости, но не как правители». И тогда, вы увидите, Джон Буль уложит свои чемоданы. Но будьте уверены в том, что в ваших сердцах любовь, а не горечь.

И Шрирам сказал себе, глядя на видение у микрофона: «О, конечно, не горечь. Я люблю ее».

— Но, — продолжал Маха, — если у меня будет хоть малейшее сомнение в чистоте ваших сердец или в том, что в них нет горечи, я скорее соглашусь на то, чтобы англичане остались. Это меньшее из двух зол.

А Шрирам думал: «О досточтимый Махатмаджи, не сомневайтесь в том, что сердце мое чисто и в нем нет горечи. Разве возможна горечь в отношении той, кто выглядит так божественно?»

Она стояла высоко-высоко на помосте в лучах утреннего солнца, черты ее было не разглядеть, но лицо словно сияло. Возможно, оно было совсем темным, но солнце падало на него сейчас так, что оно казалось светлым; а может, оно вообще было светлым. Если она очень смугла, бабушка ни за что не одобрит его женитьбы на ней. Во всяком случае, вряд ли она их благословит; у нее были другие планы: она прочила ему внучку своего брата, выросшую в Камбаме, жуткую деревенщину, которая будет беречь его деньги.

Если бабушку так беспокоят его деньги, пусть их забирает, все до последней пайсы, и отдает этой деревенщине. Это будет меньшим из двух зол, только он не женится на этой уродине с тугой косой на спине, которая, вместо того чтобы носить кхаддар, рядится в яркие деревенские сари. Он не будет даже смотреть на тех, кто не носит кхади; только кхади спасет страну от гибели и заставит англичан покинуть Индию, как не устает объяснять Махатмаджи, наш почитаемый святой. Ему стало грустно и тяжело на душе при мысли о том, что в двадцатом веке еще существуют люди вроде этой девицы из Камбама, которую он видел много-много лет назад, когда дядюшка приезжал в Мальгуди, чтобы нанять адвоката для какой-то деревенской тяжбы. Шрираму хотелось пойти и заверить девушку на трибуне, что он полностью и без всяких оговорок одобряет ее взгляды и привычки. Необходимо подойти к ней и сказать ей это. В конце митинга ему предоставилась такая возможность.

Махатмаджи стал спускаться с помоста. Все бросились вперед, и волонтеры стали сдерживать толпу, умоляя людей отойти от трибуны. Сам Махатмаджи словно не замечал поднявшейся вокруг суматохи. Шрирам нашел просвет в цепи волонтеров и проскользнул в него. Солнце жгло ему затылок, сквозь шум толпы слышался шелест деревьев, возвышавшихся на берегу реки, птицы, не привыкшие к такому волнению внизу, раскричались в ветвях. Толпа была так велика, что Шрирам на минуту забыл, где он находится, в какой части города, и, если бы не птичий грай, он бы и не вспомнил, что стоит на берегу Сарайу. «Если эта девушка может быть рядом с Махатмой, тогда и я тоже могу», — с негодованием думал он, пробираясь сквозь толпу. Вокруг теснились молодые волонтеры в белых шапках, расчищавшие путь для Махатмы. Шрирам пожалел, что в своей одежде он бросается им в глаза: на нем была рубашка с рукавами по локоть и дхоти из тонкой ткани, небось ненавистного фабричного производства. Он боялся, что в любую минуту его могут обнаружить и выставить. Вряд ли он сможет внятно ответить, если его спросят: «Ты кто такой?» Конечно, он может просто сказать: «С кем это ты, по-твоему, разговариваешь? Я знаю вон ту девушку, на которую опирается Махатма. Я собираюсь с ней поговорить, но не спрашивай меня, как ее зовут. Однажды она появилась на базape с кружкой для пожертвований…»

Но ничего такого не призошло. Никто не задавал ему никаких вопросов, и вскоре он вмешался в кучку людей, шедших за Махатмой по проложенному волонтерами проходу в толпе. Он решил идти, пока его не остановят. Если же кто-то его остановит, он всегда может повернуться и уйти домой. Не убьют же его за это. Убьют! Еще чего! Это слово его позабавило: до того оно было неуместно в присутствии человека, который ни за что не тронет даже англичан. Можно не сомневаться, что он не позволит волонтерам прикончить своего будущего соратника. Вскоре Шрирам так уверился в себе, что уже не боялся разоблаченья, и шел вперед до того твердо и беспечно, что стоявшие вдоль их пути люди с интересом смотрели на него. Вдруг он услышал, как кто-то позвал его: «Шрирам!» Это был старый учитель, у которого он когда-то учился в школе. Даже сейчас, столько лет спустя, Шрирам не мог просто не послушаться его: это был почти рефлекс; он заколебался, соображая, не лучше ли убежать, сделав вид, что не слышит его, однако учитель, словно прочтя его мысли, снова крикнул: «Минуточку! Шрирам!» И он остановился, чтобы переброситься словечком со своим старым наставником, который стоял, перебросив через плечо цветную шаль, — со своей бородкой, отросшей на подбородке, он походил на одного из апостолов. Учитель ухватил Шрирама за плечо и спросил:

— Ты к ним присоединился?

— К кому?

— К тем, — сказал учитель, указав в сторону.

Шрирам помялся, не зная, что ответить, и пробормотал:

— Да собираюсь…

— Прекрасно, прекрасно, — воскликнул наставник. — Несмотря на твои отметки, я всегда знал, что ты далеко пойдешь. Умница! Ты не глуп, а просто ленив. Если б ты занимался, то мог бы иметь хорошие отметки, как любой другой, но ты вечно ленился. Я помню, как ты вдруг начал заикаться, когда я велел тебе назвать столицу Англии. Ха-ха-ха! — рассмеялся он.

Потеряв терпение, Шрирам попытался вырваться из его рук. Учитель сказал:

— Я горжусь тем, что вижу тебя здесь, мой мальчик. Вступай в партию Конгресс. Трудись на благо родины. Ты далеко пойдешь, благослави тебе Господь…

— Я рад, что вы так считаете, господин, — ответил Шрирам и повернулся, чтобы бежать.

Учитель приблизил к нему лицо и прошептал:

— А чем сейчас Махатмаджи там займется?

— Где? — спросил Шрирам, который не знал, куда направляется Ганди, хотя и шел за ним следом.

— В своей хижине, — ответил учитель.

— Должно быть, отдохнет немного, — сказал Шрирам, порываясь бежать.

Если он очень отстанет от Ганди и его свиты, его могут потом вообще не принять. Какой-то мальчишка сунулся к нему:

— Ты можешь достать мне автограф Махатмы?

— Нет, конечно, — отрезал Шрирам, стараясь незаметно выскользнуть из рук наставника.

Тот шепнул ему в ухо: