Живи хвостом сухих корений за миром брошенных творений, бросая камни в небо, в воду ль, держась пустынником поодаль. В красе бушующих румян хлещи отравленным ура. Призыва нежный алатырь и Бога чёрный монастырь. Шумит ребячая проказа до девки сто седьмого раза и латы воина шумят при пухлом шёпоте сулят. Сады плодов и винограда вокруг широкая ограда. Мелькает девушка в окне, Софокл вдруг подходит к ней: Не мучь передника рукою и цвет волос своих не мучь твоя рука жару прогонит и дядька вынырнет из туч. И вмиг разбившись на матрасе, восстанет, молод и прекрасен истоком бережным имян как водолей, пронзит меня. Сухое дерево ломалось, она в окне своём пугалась, бросала стражу и дозор и щёки красила в позор. Уж день вертелся в двери эти, шуты плясали в оперетте и ловкий крик блестящих дам кричал: я честь свою отдам! Под стук и лепет колотушек дитя свечу свою потушит потом идёт в леса укропа куриный дом и бабий ропот. Крутя усы, бежит полковник минутной храбростью кичась — Сударыня, я ваш поклонник, скажите мне, который час? Она же, взяв часы тугие и не взирая на него, не слышит жалобы другие, повелевает выйти вон. А я под знаменем в бою плюю в колодец и пою: пусть ветер палубу колышет, но ветра стык моряк не слышит. Пусть дева плачет о зиме и молоко даёт змее. Я, опростясь сухим приветом, стелю кровать себе при этом, бросая в небо дерзкий глас и проходя четвёртый класс. Из леса выпрыгнет метёлка умрёт в углу моя светёлка восстанет мёртвый на помост с блином во рту промчится пост. Как жнец над пряхою не дышит, как пряха нож вздымает выше — не слышу я и не гляжу, как пёс под знаменем лежу. Но виден мне конец героя глаза распухшие от крови могилу с именем попа и звон копающих лопат. И виден мне келейник ровный, упряжка скучная и дровни, ковёр раскинутых саней, лихая скачка: поскорей! Конец не так, моя Розалья, пройдя всего лишь жизни треть, его схватили и связали а дальше я не стал смотреть. И запотев в могучем росте всегда ликующий такой — никто не скажет и не спросит и не помянет за упокой.

всё

1926

Казачья смерть

Бежала лошадь очень быстро ее хозяин турондул. Но вот уже Елагин остров им путь собой перегородил. Возница тут же запыхавшись снял тулуп и лег в кровать Четыре ночи спал обнявшись его хотели покарать но ты вскочил недавно спящий наскоро запер письменный ящик и не терпя позора фальши через минуту ехал дальше бежала лошадь очень быстро казалось нет ее конца вдруг прозвучал пустынный выстрел поймав телегу и бойца. Кто стреляет в эту пору? Спросил потусторонний страж седок и лошадь мчатся в прорубь их головы объяла дрожь, их туловища были с дыркой. Мечтал скакун. Хозяин фыркал, внемля блеянью овцы, держа лошадь под уздцы. Он был уже немного скучный, так неожиданно умерев. Пред ним кафтан благополучный лежал, местами прогорев. Скакали день и ночь гусары, перекликаясь от тоски. Карета плавала. Рессоры ломались поперек доски. Но вот седок ее убогий ожил быстро как олень перескочил на брег пологий а дальше прыгнуть было лень. О, как <нрзб.> эта местность, подумал он, смолчав. К нему уже со всей окрестности несли седеющих волчат. Петроний встал под эти сосны я лик и нет пощады вам — звучал его привет несносный телега ехала к дровам. В ту пору выстрелом не тронут возница голову склонил пусть живут себе тритоны он небеса о том молил. Его лошадка и тележка стучала мимо дачных мест а легкоперое колешко высказывало свой протест. Не езжал бы ты, мужик, в этот сумрачный огород. Вон колено твое дрожит ты сам дрожишь наоборот ты убит в четыре места под угрозой топора кличет на ветру невеста ей тоже умереть пора. Она завертывается в полотна и раз два три молчит как пень. но тут вошел гучар болотный и промолчал. Он был слепень и уехал набекрень. Ему вдогонку пуля выла он скакал закрыв глаза все завертелось и уплыло как муравей и стрекоза. Бежала лошадь очень быстро гусар качался на седле. Там вперемежку дождик прыскал избушка тухнула в селе их путь лежал немного криво уж понедельник наступил — мне мешает эта грива,— казак нечайно говорил. Он был убит и уничтожен потом в железный ящик вложен и как-то утречком весной был похоронен под сосной. Прощай казак турецкий воин мы печалимся и воем нам эту смерть не пережить. Тут под сосной казак лежит.

Всё

19–20 октября 1926

«друг за другом шёл народ…»

друг за другом шёл народ ужимки тая в лице звериные он шёл все прямо потом наоборот летели поля необозримые там где зелёный косогор река поворачивала круто был народ как пуля скор и невинен был как утро невиден еще пройдя с полсотни вёрст кто то крикнул: «земля». кто то сразу вытянул перст но дальше итти было нельзя. уж над людьми колыхалась ночь проплывало [тысяча] миллион годин уж не шагом они а в скочь торапилися как один и ещё прошло 20 лет все умерли как по заказу <1 ст. нрзб.> им с двух сторон по глазу

3 ноября <1926>

Ответ Н.3. и Е.В

Мы спешим на этот зов эти стоны этих сов этих отроков послушных в шлемах памятных и душных не сменяем колпака этой осенью пока на колпак остроконечный со звездою поперечной с пятилучною звездой с верхоконною ездой и два воина глядели ждите нас в конце недели чай лишь утренний сольют мы приедем под салют.

15 ноября <1926>

Случай на железной дороге

Как-то бабушка махнула и тотчас же паровоз детям подал и сказал: пейте кашу и сундук. Утром дети шли назад сели дети на забор и сказали: вороной поработай, я не буду, Маша тоже не такая — как хотите может быть мы залижем и песочек то что небо выразило вылезайте на вокзале здравствуй здравствуй Грузия как нам выйти из нее мимо этого большого на заборе — ах вы дети — вырастала палеандра и влетая на вагоны перемыла не того кто налима с перепугу оградил семью волами вынул деньги из кармана деньги серые в лице. Ну так вот, а дальше прели все супа — сказала тетя все чижи — сказал покойник даже тело опустилось и чирикало любезно, но зато немного скучно и как будто бы назад. Дети слушали обедню надевая на плечо мышка бегала в передник раздирая два плеча, а грузинка на пороге все твердила. А грузин перегнувшись под горою шарил пальцами в грязи.

1926

Пророк с Аничкиного моста

Где скакуны поводья рвут, согнув хребты мостами, пророк дерзает вниз ко рву сойти прохладными устами. О непокорный! Что же ты глядишь на взмыленную воду? Теребит буря твой хохол, потом щеку облобызает, Тебя девический обман не веселит. Мечты бесскладно придут порой. Веслом о берег стукнет всадник. Уж пуст — челнок. Уж тучен — гребень. И, тщетно требуя поймать в реке сапог, рыдает мать. Ей девочка приносит завтрак: бутылку молока и сыр, а в сумке прятает на завтра его красивые усы. В трактире кончилась попойка. Заря повисла над мостом. Фома ненужную копейку бросает в воду. Ночь прошла. И девочка снимает платье, кольцо и головной убор, свистит, как я, в четыре пальца и прыгает через забор. Ищи! Никто тебе помехой не встанет на пути твоём. Она ушла, а он уехал и вновь вернулися вдвоём. Как загорели щёки их! Как взгляд послушный вдруг притих! За ними горница пуста, и растворились их уста:  — Мы плыли ночью. Было тихо. Я пела песню. Милый грёб. Но вдруг ныряет тигр плавучий пред нашей лодкой поперёк. Я огляделась вкруг. Фонтанка, проснувшись, знаменье творит. За полночь звякают стаканы. Мой брат стучится: отвори! Всю ночь катались волны мимо. Купался зверь. Пустела даль. Бежали дети. А за ними несли корону и медаль. И вот, где кони рвут поводья, согнув хребты, сбегают вниз, ноздрями красными поводят и бьют копытом седока, — мы голос ласковый слыхали. Земля вертелась в голос тот. И гром и буря утихали. И платье сохло на ветру. И, волчьим шагом оступаясь, на мост восходит горд и лих пророк. А мы не плыли дальше, на брег скакая женихом.

всё

1926

Скупость

Люди спят: урлы-мурлы. Над людьми парят орлы. Люди спят, и ночь пуста. Сторож ходит вкруг куста. Сторож он не то, что ты, сон блудливый, как мечты. Сон ленивый, как перелет, руки длинные, как переплет. Друг за другом люди спят: все укрылися до пят. Мы давно покоя рыщем. Дым стоит над их жилищем. Голубь-турман вьет гнездо. Подъезжал к крыльцу ездок. Пыхот слышался машин. Дева падала в кувшин. Ноги падали в овраг. Леший бегал — Людий враг. Плыл орел. Ночь мерцала — путник брел. Люди спали — я не спал: деньги я пересыпал. Я считал свое богатство. Это было святотатство. Я все ночку сторожил! Я так деньгами дорожил.

всё

1926

Виктору Владимировичу Хлебникову

Ногу на ногу заложив Велимир сидит. Он жив.

1926

1927

стих Петра Яшкина — Коммуниста

Мы бежали как сажени на последнее сраженье наши пики притупились мы сидели у костра реки сохли под ногою мы кричали: мы нагоним! плечи дурые высоки морда белая востра Но дорога не платочек и винтовку не наточишь мы пускали наши взоры версты скорые считать небо падало завесой опускалося за лесом камни прыгали в лопату месяц солнцу не чета сколько времени не знаю мы гналися за возами только ноги подкосились вышла пена на уста наши очи опустели мох казался нам постелью но сказали мы нарочно чтоб никто не отставал на последнее сраженье мы бежали как сажени как сажени мы бежали !пропадай кому не жаль!

всё

1927

«лошадка пряником бежит…»

Лошадка пряником бежит но в лес дорога не лежит не повернуться ей как почке не разорвать коварной бочки

1926–1927

«двух полководцев разговор…»

Двух полководцев разговор кидался шаром изо рта щека вспухала от натуги когда другой произносил не будь кандашки полководца была бы скверная игра мы все бежали б друг за дружкой знамена пряча под горушкой Но вдруг ответ звучал кругами расправив пух усов, комрот еще в плечах водил руками казалось он взбежит умрет и там с вершины голос падал его сверкала речь к ногам не будь кандашки полководца то пораженье было б нам И вмиг пошли неся винтовки сотни тысяц, пол горы двести палок, белые головки пушки, ведьмы, острые топоры. Да-с то было время битвы ехал по́ полю казак и в седле его болталась Манька белая коза.

1926 или 1927

«Глядел в окно могучий воздух…»

Глядел в окно могучий воздух погода скверная была тоска и пыль скрипели в ноздрях река хохлатая плыла Стоял колдун на берегу махая шляпой и зонтом кричал: «смотрите, я перебегу и спрячусь ласточкой за дом.» И тотчас же побежал пригибаясь до земли в его глазах сверкал кинжал сверкали в ноздрях три змеи

1927–1928

В кружок друзей камерной музыки

неходите января скажем девять — говоря выступает Левый Фланг  — это просто не хорошо. — и панг.

<январь 1927>

«Берег правый межнародный…»

Берег правый межнародный своемудрием сердитый обойденный мной и сыном. Чисты щеки. Жарки воды. Рыбы куцые сардинки клич военный облак дыма не прервет могучим басом не родит героя в латах. Только стражника посуда опорожнится в лохань да в реке проклятый Неман кинет вызов шестипалый и бобер ему на спину носом врежется как шлюпка. А потом беря зажим сын военного призванья робкой девицы признанье с холма мудрого седла наклоня тугую шею ей внимает бригадир. Запирает палисад Марья ключница. И вот из морей тягучих вод слава Богу наконец выбирается пловец как народ ему лепечет и трясется на него осудя руки калачик непокорного раба яхты нежные кочуют над волнами поплавком раскрываются пучины перед ним невдалеке.

24 мая 1926 — январь 1927

Авиация превращений

Летание без крыл жестокая забава попробуй упадешь закинешься неловкий она мучения другого не избрала ее ударили канатом по головке. Ах, как она упала над болотом, закинув юбочки! Мальчишки любовались она же кликала в сумятицах пилоту, но у пилота мягкие усы тотчас же оборвались. Он юношей глядит смеется и рулит остановив жужжанье мух слетает медленно на мох. Она: лежу Я здесь в мученьях. Он: сударыня, я ваша опора. Она: я гибну, дай печенье. Вместе: мы гибнем от топора! Холодеют наши мордочки, биение ушло, лежим. Открыли форточки и дышим тяжело. Сторожа идут стучат. Девьи думы налегке. Бабы кушают внучат Рыбы плавают в реке. Елки шмыгают в лесу стонет за морем кащей а под городом несут Управление вещей. То им дядя птичий глаз ма <нрзб.> сердце звучный лед вдруг тетерев я пешком зараз улетает самолет. Там раздувшись он пропал. Кто остался на песке? Мы не знаем. Дед копал ямы стройные в тоске. И бросая корешки в глубину беспечных ям он готовит порошки дать болезненным коням ржут лихие удила указуя на балду стойте други, он колдун, знает <нрзб.> дела вертит облако шкапов переливает муть печей в небе трио колпаков строит башни из кирпичей там борзая солнце греет тьму проклятую грызет там самолет в Европу реет и красавицу везет. Она: лечу я к женихам. Пилот: машина поломалась. Она кричит пилоту: хам! Машина тут же опускалась Она кричит: отец, отец, я тут жила. Я тут родилась. Но тут приходит ей конец. Она в подсвечник превратилась. Мадлэн ты стала холодна лежать под кустиком луна склонился юноша к тебе лицом горячим как Тибет. Пилот состарился в пути. Руками машет — не летит. Ногами движет — не идет. Махнет разок — и упадет потом года лежит не тлен. Тоскует бедная Мадлэн плетёт косичку у огня мечты случайные гоня.

Всё.

январь 1927

Искушение

Посвящаю К.С. Малевичу

Четыре девки на пороге:

Нам у двери ноги ломит. Дернем, сестры, за кольцо. Ты взойди на холмик тут же, скинь рубашку с голых плеч. Ты взойди на холмик тут же, скинь рубашку с голых плеч.

Четыре девки, сойдя с порога:

Были мы на том пороге, песни пели. А теперь не печальтесь вы, подруги, скинем плечи с косяка.

Хор:

Все четыре. Мы же только скинем плечи с косяка.

Четыре девки в перспективе:

Наши руки многогранны, наши головы седы. Повернув глаза к востоку, видим нежные следы. Лишь подняться на аршин — с незапамятных вершин все исчезнет, как плита, будет клумба полита. Мы же хвалимся нарядом, мы ликуем целый день. Ты взойди на холмик рядом, плечи круглые раздень. Ты взойди на холмик рядом, плечи круглые раздень.

Четыре девки, исчезнув:

ГРОХ-ХО-ЧЧА!

Полковник перед зеркалом:

Усы, завейтесь! Шагом марш! Приникни, сабля, к моим бокам. Ты, гребень, волос расчеши, а я, российский кавалер, не двинусь. Лень мне или что? Не знаю сам. Вертись, хохол, спадай в тарелку, борода. Уйду, чтоб шпорой прозвенеть и взять чужие города.

Одна из девиц:

Полковник, вы расстроены?

Полковник:

О, нет. Я плохо выспался. А вы?

Девица:

А я расстроена, увы.

Полковник:

Мне жалко вас. Но есть надежда, что это все пройдет. Я вам советую развлечься: хотите в лес? — там сосны жутки… Иль, может, в оперу? — Тогда я выпишу из Англии кареты и даже кучера. Куплю билеты, и мы поедем на дрезине смотреть принцессу в апельсине. Я знаю: вы совсем ребенок, боитесь близости со мной. Но я люблю вас…

Девица:

Прочь, нахал! Полковник ручкой помахал и вышел, зубом скрежеща, как дым выходит из прыща.

Девица:

Подруги! Где вы?! Где вы?! Пришли четыре девы, сказали: «Ты звала?»

Девица (в сторону):

Я зла!

Четыре девицы на подоконнике:

Ты не хочешь нас, Елена. Мы уйдем. Прощай, сестра! Как смешно твое колено, ножка белая востра. Мы стоим, твои подруги, места нету нам прилечь. Ты взойди на холмик круглый, скинь рубашку с голых плеч. Ты взойди на холмик круглый, скинь рубашку с голых плеч.

Четыре девицы, сойдя с подоконника:

Наши руки поднимались, наши головы текли. Юбки серенькие бились на просторном сквозняке.

Хор:

Эй, вы там, не простудитесь на просторном сквозняке!

Четыре девицы, глядя в микроскоп:

Мы глядели друг за другом в нехороший микроскоп. Что там было, мы не скажем: мы теперь без языка. Только было там крылечко, вился холмик золотой. Над холмом бежала речка и девица за водой. Говорил тогда полковник, глядя вслед и горячо:  «Ты взойди на этот холмик, обнажи свое плечо. Ты взойди на этот холмик, обнажи свое плечо.»

Четыре девицы, исчезнув и замолчав:

? ПОЧ-ЧЕМ-МУ!?

всё

18 февраля 1927

Пожар

Комната. Комната горит. Дитя торчит из колыбельки. Съедает кашу. Наверху, под самым потолком, заснула нянька кувырком. Горит стена. Посуда ходит. Бежит отец. Отец: «Пожар! Вон мой мальчик, мальчик Петя, как воздушный бьется шар. Где найти мне обезьяну вместо сына?» Вместо стен печи вострые на небо дым пускают сквозь трубу. Нянька сонная стрекочет. Нянька: «Где я? Что со мной? Мир становится короче, Петя призраком летит.» Вот мелькнут его сапожки, Тень промчится, и усы вьются с присвистом на крышу. Дом качает как весы. Нянька бегает в испуге, ищет Петю и гамак.  «Где ж ты, Петя, мальчик милый, что ж ты кашу не доел?»  «Няня, я сгораю, няня!» Няня смотрит в колыбель — нет его. Глядит в замочек — видит комната пуста. Дым клубами ходит в окна, стены тощие, как пух, над карнизом пламя вьется, тут же гром и дождик льется, и в груди сжимает дух. Люди в касках золотых топорами воздух бьют, и брандмейстер на машине воду плескает в кувшине. Нянька к ним: «Вы не видали Петю, мальчика? Не дале как вчера его кормила.» Брандмайор: «Как это мило!» Нянька: «Боже мой! Но где ж порядок? Где хваленная дисциплина?» Брандмайор: «Твой Петя рядом, он лежит у цеппелина. Он сгорел и папа стонет: жалко сына.» Нянька: «Ох! Он сгорел,» — и тихо стонет, тихо падает на мох.

20 февраля 1927

Существует еще один вариант этого стихотворения:

Комната. Комната горит. Дитя торчит из колыбельки. Съедает кашу. Наверху, под самым потолком, заснула нянька кувырком. Горит стена. Посуда ходит. Бежит отец. Отец: «Пожар! Вон мой мальчик, мальчик Петя, как воздушный бьется шар. Где найти мне обезьяну вместо сына?» Вместо стен печи пестрые на небо дым пускают сквозь трубу. Нянька сонная стрекочет. Нянька: «Где я? Что со мной? Мир становится короче, Петя призраком летит». Няня рыскает волчицей, съест морковку на пути, выпьет кофе. Дальше мчится, к двери пробует уйти. Колет скудные орехи (неразборчиво) нянька быстрая в дверях, мчится косточкой по саду вдоль железного плетня. После бегает в испуге, ищет Петю и гамак.  «Где ж ты, Петя, мальчик милый, что ж ты кашу не доел?»  «Няня, я сгораю, няня!» Няня смотрит в колыбель — нет его. Глядит в замочек — видит комната пуста. Дым клубами ходит в окна, стены тощие, как пух, над карнизом пламя вьется, тут же гром и дождик льется, и в груди сжимает дух.

всё

А.И. Введенскому

В смешную ванну падал друг Стена кружилася вокруг Корова чудная плыла Над домом улица была И друг мелькая на песке Ходил по комнатам в носке Вертя как фокусник рукой То левой, а потом другой Потом кидался на постель Когда в болотах коростель Чирикал шапочкой и выл Уже мой друг не в ванне был.