Ответ последовал незамедлительно — 12 октября:

«Подтверждаю получение Вашего письма от 8 октября. В связи с тем, что я в принципе принял вызов Боголюбова от 28 августа на матч, который должен состояться в 1929 году, я сожалею, что одновременно не предусмотрел возможности еще одного матча на первенство мира. Тем не менее я принял во внимание Ваше письмо и написал Боголюбову, предоставив ему трехмесячную отсрочку (до 15 января 1929 года), пока он не даст мне гарантий, предусмотренных Лондонским соглашением 1922 года.

В случае, если мой матч с Боголюбовым состоится и я смогу сохранить свое звание, буду готов принять Ваш вызов по окончании этого матча… Письмо господина Ледерера, упоминаемое Вами, не носит официального характера, поэтому я рассматриваю Ваш вызов со времени его отправления, т. е. с 8 октября.

Поступая таким образом, я исхожу из условий, предложенных Вами, когда Вы были чемпионом мира и которые всегда считал справедливыми».

Можно себе представить реакцию Капабланки, когда он получил этот ответ.

Говоря языком шахмат, это был «ход», которого кубинец не предвидел и «просрочил время» — тянул, тянул с вызовом и опоздал!

Еще в конце августа, через три дня после победоносного окончания турнира в Бад-Киссингене, Боголюбов отправил Алехину официальный вызов.

«Глубокоуважаемый г-н Алехин! Настоящим имею честь официально вызвать Вас на матч на первенство мира и буду признателен, если Вы поставите меня в известность, согласны ли Вы в принципе играть этот матч в течение 1929 года».

Письмо Боголюбова, было написано на немецком языке.

11 сентября Алехин ответил из Виши (по-французски!).

«Этими строчками я ставлю Вас в известность, что в принципе принимаю Ваш вызов — первый с тех пор, как я завоевал титул, — и что с моей стороны нет возражений против того, чтобы матч состоялся в 1929 году. Само собой разумеется, что осуществление матча может иметь место только на условиях, выработанных в Лондоне в 1922 году и, кстати сказать, нами обоими подписанных. Окончательное назначение места и времени нашей встречи будет зависеть от тех гарантий, которые на основе вышеуказанного соглашения Вы сами или заинтересованные организации смогут мне предложить».

Мы не будем углубляться в сложные перипетии, связанные с организаций этого матча. Лишь к середине 1929 года стало ясно, что матч Алехин — Боголюбов состоится. 9 июля в Висбадене было подписано соглашение, существенно отличавшееся от Лондонского. Матч игрался на большинство из 30 партий, победителем признавался тот, кто наберет 15,5 очка, при наличии, однако, не менее 6 побед. Независимо от исхода поединка Алехин получал 6 тысяч долларов, Боголюбов — все, что было собрано сверх этой суммы. Эта формулировка, записанная в условиях матча, показывала, что претенденту не удалось собрать те 10 тысяч долларов, которые были необходимы по условиям Лондонского соглашения, и был принят компромиссный вариант, означающий, что, по существу, Боголюбов играл только за титул. Поскольку средства на проведение матча собирались в Германии и Голландии, то и матч игрался в различных городах этих двух стран. Он начался 6 сентября и закончился досрочной победой чемпиона мира в 25-й партии. Окончательный счет поединка 15,5:9,5 (+11—5 = 9).

Матч-реванш Алехин — Капабланка так и не состоялся. Он был намечен на конец 1930 года, но крах на Нью-Йоркской бирже привел к тому, что США, а затем и весь мир вступил в эпоху экономического кризиса. Деньги для матча кубинцу собрать так и не удалось…

А теперь нам предстоит вернуться в 1927 год, чтобы посмотреть, какова была реакция у нас в стране на победу Алехина. Его матч с Капабланкой широко освещался в печати, причем не только в шахматной. Печатались партии с подробными комментариями мастеров, приводились высказывания ведущих шахматистов мира. Однако бурного восторга по поводу того, что чемпионом мира впервые стал русский шахматист и что сбылась мечта Чигорина, я не увидел.

Когда Алехин вернулся в Париж, то русская эмиграция чествовала его в шахматном кружке имени Потемкина. Тут были мастера О. Бернштейн и Е. Зноско-Боровский, художник Малявин, товарищ чемпиона мира по училищу правоведения Половцев. Были представители от всех издававшихся в Париже русских газет и журналов. На этом банкете Алехин сделал несколько неосторожных политических заявлений.

Чрезвычайно резкий ответ последовал немедленно. В «Шахматном листке» появилась передовая, подписанная Н. Крыленко с красноречивым названием: «О новом белогвардейском выступлении Алехина».

Приведя частично эти высказывания, автор заключает:

«С гражданином Алехиным у нас теперь покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне можем его трактовать».

Затем Крыленко обращается к нашим любителям шахмат:

«Все, кто еще у нас в СССР среди шахматных кругов лелеяли в душе надежду на то, что когда-нибудь Алехин вернется, должны сейчас эти надежды оставить. Вместе с тем они должны сделать отсюда ряд выводов и для себя, для своего практического поведения.

Прикрываясь ссылками на то, что в Алехине они ценят только шахматный талант, некоторые из наших шахматных работников и даже издательств позволяют себе поддерживать сношения с Алехиным. Так, журнал „Шахматы“ до сих пор считает для себя возможным пользоваться его постоянным сотрудничеством. Госиздат не только издает произведения Алехина — это еще куда ни шло, — но и сопровождает их литературным введением, представляющим из себя сплошной панегирик Алехину без тени критики и даже без малейшего упоминания о его политическом лице. С этого рода маниловщиной и с этого рода политическими попытками „умолчания“ нужно покончить.

Алехин — наш политический враг, и этого не может и не должен забывать никто. Тот, кто сейчас с ним хоть в малой степени, — тот против нас. Это мы должны сказать ясно и это должен каждый понять и осознать. Талант талантом, а политика политикой, и с ренегатами, будь то Алехин, будь то Боголюбов, поддерживать отношения нельзя».

Крыленко полагал, что Н. Греков, Н. Григорьев, не говоря уже о брате чемпиона мира Алексее, проживавшем тогда в Харькове, переписываются с чемпионом мира. Старший брат Александра принимал активное участие в украинской шахматной жизни, поэтому не стоит удивляться, что он был вынужден обратиться в редакцию «Шахматного листка» с письмом, в котором заявил, что осуждает всякое антисоветское выступление от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, его брат или кто-либо иной. Что с тех пор как Александр Алехин покинул в 1921 году пределы СССР, он никакой связи с ним не поддерживал и не поддерживает, и что он целиком согласен со статьей Крыленко.

Судьба проблемиста

Среди многих инициатив, с которыми выступило Исполбюро шахсекции во главе с Крыленко, было открытие во многих газетах шахматных отделов, в которых наряду с информацией и партиями печатались задачи и этюды. Тем самым к шахматам привлекалось большое число решателей. А затем некоторые из них сами начинали составлять задачи и этюды. Число шахматных композиторов стало стремительно расти. И в 1926 году Исполбюро приняло специальное постановление о создании при Всесоюзной шахматной секции Общества любителей шахматных задач и этюдов. Возглавил эту организацию один из наиболее авторитетных шахматных композиторов СССР Лев Борисович Залкинд. Он еще в 1913–1916 годах редактировал задачный отдел в «Шахматном вестнике», а после революции совместно с Л. Исаевым вел отдел задач в журнале «Шахматы».

В конце 20-х годов целая плеяда композиторов отмечала четверть века своей творческой деятельности. Это широко освещалось в нашей шахматной печати, в адрес юбиляров было высказано немало лестных слов. Вот что было, например, написано в передовой журнала «Шахматы» № 12 за 1928 г.

«В текущем году исполнилось 25 лет деятельности на поприще шахматного искусства трех русских композиторов, стяжавших себе громкую мировую известность, братьев Василия Николаевича и Михаила Николаевича Платовых и Лазаря Борисовича Залкинда».

Отметив роль братьев Платовых как основоположников (наряду с А. Троицким и Г. Ринком) современного художественного этюда, автор статьи (им, вероятно, был Н. И. Греков) переходит к рассказу о Залкинде:

«Л. Б. Залкинд выступил на поле задачной композиции в период, когда первое поколение русских задачных составителей во главе с А. В. Галицким уже было на закате. В композициях русских составителей этого периода все больше начинали преобладать формальные и технические элементы. <…> Л. Б. Залкинд, сохранив в своих произведениях все лучшие традиции русской задачной композиции конца 19-го века, внес в них новую оживляющую струю — комбинационный элемент».

И далее:

«В итоге своей 25-летней деятельности на поприще задачной композиции Л. Б. Залкинд занял одно из самых первых мест среди русских проблемистов. Своими произведениями он оказал чрезвычайно сильное влияние на окончательное упрочение среди русских проблемистов принципов художественной школы». <…>

 «Л. Б. Залкинд является не только составителем задач, но пользуется почетной известностью и как композитор этюдов. На этюдном поприще Л. Б. выступил несколько позднее, чем на задачном, в 1903—10 гг. Во всем этюдном творчестве Л. Б. сильно сказывается проблемист. Его увлекает не столько борьба фигур, сколько осуществление „комбинации“ в этюдной форме. <…> В течение последних трех-четырех лет Л. Б. уже определенно становится поборником сближения этюда с задачей. <…> Общее количество составленных Л. Б. композиций достигает 500, из них до 375 задач и 125 этюдов». <…>

«Сборника композиций Л. Б. Залкинда до сих пор не было издано, и об этом нельзя не пожалеть».

Поэтому в вышедшем в том же году сборнике задач и этюдов (№ 6) сообщается что Л. Б. Залкинду будет посвящен специальный сборник (№ 9).

В марте 1929 года на пленуме Совета шахсекций Залкинд выступил с отчетом о деятельности ЦК объединения проблемистов СССР. Деятельность одобрили, были отмечены крупнейшие достижения советской шахматной композиции как в пределах СССР, так и за границей. Одновременно было принято к сведению постановление шахкомиссии ВЦСПС об отказе членов профсоюзных шахсекций от участия в конкурсах, организуемых буржуазными изданиями.

В апреле в Москве состоялся вечер московского объединения проблемистов, посвященный юбилею Залкинда и братьев Платовых.

Хотя Залкинд сравнительно редко выступал в конкурсах композиторов, он, тем не менее, завоевал свыше 60 отличий. Особенно плодотворным для его творчества оказался конец 20-х годов. Так в 1928 году он разделил 1—2-й призы на конкурсе трехходовок главной партийной газеты страны «Правды», занял первое место на конкурсе этюдов журнала «64» за первую половину того же года, повторил этот успех на конкурсе журнала «Шахматы» за первое полугодие 1929 года и, наконец, на Международном конкурсе этюдов имени А. А. Троицкого в 1929–1930 гг., который присуждал сам Троицкий, разделил 1—2-й призы.

А затем… Затем грянул гром. Залкинд был, как тогда говорили, «спецом». Он работал заместителем начальника экономического управления Наркомторга СССР, был членом союзного Статплана. Кроме этого Залкинд преподавал в МГУ, имел звание доцента.

В молодости Залкинд активно занимался политикой, в 1903 году вступил в РСДРП и примыкал к большевикам. Однако после февральской революции перешел на меньшевистские позиции и с апреля 1917 года вел работу по выборам в Учредительное собрание. Впрочем, после Октябрьской революции он совершенно отошел от политики.

В конце 20-х — начале 30-х годов в стране прошел ряд громких политических процессов. В одном из них — это был процесс так называемого «Союзного бюро меньшевиков» — на скамье подсудимых оказался и Залкинд.

По этому поводу А. Солженицын пишет в «Архипелаге ГУЛАГ»:

«ГПУ имело такую схему: чтобы было два от ВСНХ, два от Наркомторга, два от Госбанка, один от Центросоюза, один от Госплана. <…> Поэтому брали подходящих по должности. А меньшевики они на самом деле — это по слухам».

Короче, Залкинду напомнили его меньшевистское прошлое. Трагизм ситуации был в том, что обвинителем на процессе выступал руководитель советских шахмат Н. Крыленко. Он потребовал изоляции Залкинда на длительный срок, и его приговорили к восьми годам лишения свободы. Судьба Льва Борисовича, как и многих тысяч репрессированных, оказалась трагичной. После отбытия наказания ему не только не разрешили вернуться в Москву: «Особое совещание» добавило ему еще пять лет исправительно-трудовых лагерей. Когда истек срок второго приговора, его оставили «на вольном поселении» без права покидать место ссылки. Он так и умер в Сибири. В 1956 году, 11 лет спустя, его дело пересмотрели. За отсутствием состава преступления Лев Борисович Залкинд был реабилитирован. Посмертно.

А тогда, в 1931-м, в журнале «Шахматный листок» процессу над меньшевиками была посвящена передовая статья «После суда». В ней Залкинда заклеймили как предателя, контрреволюционера и вредителя:

«Как известно, одной из видных фигур на скамье подсудимых являлся Л. Б. Залкинд, тот самый Залкинд, который до недавнего времени был руководителем Всесоюзного объединения любителей шахматных задач и этюдов. Теперь, когда контрреволюционная деятельность этого предателя установлена приговором Верховного суда, всем известно, какую политическую линию стремился проводить меньшевик Залкинд во всей своей „советской“ работе, в том числе и в шахматной.

Небесполезно поэтому напомнить нашим проблемистам и этюдистам, что именно Залкинд являлся ярым сторонником их участия в буржуазной печати. На пленуме Совета шахсекции союзных республик в марте 1929 года он, с невинным ликом „аполитичного“ агнца, мотивировал свою сознательно-буржуазную точку зрения интересами… „будущности советской композиции“ (цитируем по стенограмме). О том, как он рисует себе эту „будущность“, контрреволюционер и вредитель Залкинд, разумеется, умалчивал. На том же пленуме он имел наглость предложить „выход из положения“ в виде организационного обособления композиторов. „В таком случае“, — виляла хвостом меньшевистская лиса, — „мы могли бы участвовать в международных конкурсах в буржуазной печати, не вызывая (?!) протеста со стороны рабочих шахматных организаций“».

Отметив ряд публикаций советских проблемистов в буржуазной шахматной печати, статья заканчивалась неприкрытой угрозой: «Всему этому должен быть положен конец, решительно и бесповоротно. Давно пора уже и шахматистам понять, что в нашу эпоху ко всем без исключения относятся слова поэта — „кто поет не с нами, — тот против нас“».

Так политическая линия, провозглашенная Крыленко в шахматах, привела к тому, что столь отдаленная от политики область, как шахматная композиция, оказалась втянутой в ожесточенную идеологическую, можно даже сказать, классовую борьбу.

Вот пример.

Исполбюро шахматно-шашечного сектора ВСФК СССР принимает следующую резолюцию:

«1. Признать, что в условиях настоящего момента — обостренной классовой борьбы и возросшей враждебной активности со стороны буржуазии по отношению к Советскому Союзу — никакие сепаратные выступления советских проблемистов в зарубежной печати, не регулируемые советскими политическими шахматными организациями, не могут иметь места, поскольку всякий факт выступления в заграничной печати советских проблемистов тем самым получает уже определенный политический оттенок.

2. Констатировать, что до настоящего времени выступления советских проблемистов в заграничной печати были бессистемны и находились вне контроля со стороны шахорганизаций, в результате чего со стороны отдельных проблемистов имели место совершенно недопустимые политические промахи и ошибки. Целиком солидаризируясь с решением последнего пленума шахсектора ВСФК о необходимости немедленно ликвидировать такое положение, комиссия в развитие резолюции шахсектора о проблемистском движении считает необходимым дальнейшее развитие проблемистского движения направить по пути, который бы целиком соответствовал основным политическим установкам международного шахматного рабочего движения, и поэтому полагает необходимым предложить всем советским проблемистам:

а) в случае направления своих произведений в заграничную печать направлять их в первую голову и преимущественно в органы рабочей печати шахматных рабочих организаций;

б) помимо этого помещение произведений советских проблемистов может иметь место лишь в лояльно относящихся к советской власти органах — по списку, проработанному руководящими шахорганизациями;

в) участие в международных конкурсах задач и этюдов может иметь место не иначе как каждый раз с специального разрешения комиссии проблемистов и последующего утверждения Исполбюро шахсектора ВСФК СССР».

К этому образцу политического бюрократизма вскоре было добавлен еще один не менее примечательный документ.

«По поводу сотрудничества советских проблемистов в западноевропейской буржуазной шахматной прессе.

Наряду с активной поддержкой со стороны советских проблемистов западной революционной печати, как общей, так и специально шахматной, путем самого широкого печатания своей продукции в данных изданиях и организационной помощи ей в развертывании работы, надо признать безусловно целесообразным использование шахматной композиции как одного из каналов, по которому могло бы идти развитие культурной связи с Западом, на основе существующих установок Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС).

Покончив с бессистемными и беспринципными выступлениями советских проблемистов в иностранной печати, как это имело место в прошлом, мы переходим к организованному выпуску нашей продукции в заграничную прессу, используя для этой цели аппарат ВОКСа».

Далее приводился список шахматных изданий, в которых выступления советских проблемистов «признается допустимым и целесообразным».

«Всю корреспонденцию с оригинальными работами советских проблемистов (задачи, этюды, статьи) необходимо направлять по адресу ВОКСа». Так за произведениями наших композиторов, посылаемыми за границу, стало наблюдать «государево око».

И в заключение необходимо отметить, как это ни прискорбно, хотя доброе имя Л. Б. Залкинда восстановлено, но сборника его задач и этюдов как не было, так и нет.

Молодежь выходит вперед

После Московского международного турнира 1925 года прошло большое количество городских состязаний, особенно среди профсоюзов, где приняло участие множество молодежи, пришедшей в шахматы на волне интереса, поднятого международным турниром.

Всесоюзные шахматные съезды наряду с чемпионатом страны сопровождаются целым рядом дополнительных соревнований типа командного турнира областей и республик, профсоюзных командных турниров, женских турниров, чемпионатов Красной армии.

В итоге конкуренцию шахматистам старшего поколения, родившимся еще в прошлом веке, стала составлять молодежь, появившаяся на свет уже в XX столетии. V чемпионат СССР (1927 г.) привел к появлению двух таких мастеров, а после VI чемпионата (1929 г.) к ним добавилось еще шесть. Сначала молодые шахматисты начали теснить «стариков» в чемпионатах Москвы. Так, если в 1928 году чемпионом столицы стал мастер Берлинский (1887 г. р.), а на втором месте был мастер Ненароков (1890 г. р.), то уже в следующем году победителем стал В. Панов (1906 г. р.), а вторым — Н. Рюмин (1908 г. р.).

Ленинградские мастера были сильнее московских, поэтому там старшее поколение держалось на ведущих позициях дольше. В 1928 году чемпионом города стал И. Рабинович (1891 г. р.), за ним был Левенфиш (1889 г. р.). В 1929-м в чемпионате победил Ильин-Женевский (1894 г. р.), а на втором месте оказался А. Модель (1895 г. р.). И лишь в чемпионате 1930/31 годов победил Ботвинник (1911 г. р.), опередивший Романовского (1892 г. р.).

Генеральное сражение между молодежью и мастерами старшего поколения произошло на VII всесоюзном съезде, состоявшемся в Москве в 1931 году. Этот турнир проходил несколько иначе, чем предыдущие. Раньше существовала система персональных приглашений, правда, существовал и кандидатский список. Так на V чемпионат СССР в 1927 году были приглашены, включая кандидатов, 28 человек, а в 1929-м их число составило уже 46.

Во-первых, такая система была недемократична, во-вторых, слишком громоздка. Уже VI чемпионат проводился в три этапа — 4 предварительных группы, два полуфинала и финал из 4 человек в два круга. Однако один из финалистов — П. Измаилов, кстати, получивший звание мастера, по не совсем понятным причинам не принял участие в финале. И тот получился куцым.

На этот раз предварительные отборочные соревнования, в которые допускались шахматисты I категории и мастера, должны были состояться на местах. Старые заслуги мастеров не давали им права уклоняться от отбора. Принцип персональных приглашений был отвергнут.

В постановлении Исполбюро было также указано, что в этих соревнованиях по специальному ходатайству шахматных организаций могут участвовать и шахматисты, формально не имеющие первой категории, но играющие в их силу. Для этого требовалось специальное разрешение Высшей квалификационной комиссии. Примечательно, что в ходатайстве наряду с фамилией, именем и отчеством шахматиста, местом его работы и должностью должны были быть указаны соцположение, партийность, является ли он ударником или нет, какую выполняет общественную работу. Несколько позднее Исполбюро частично изменило свое решение: к предварительным турнирам приравняли чемпионаты Москвы, Ленинграда, Харькова, Тифлиса, Ташкента и Минска. Кроме того, по усмотрению местных организаций в предварительные турниры допускались все сильнейшие шахматисты независимо от их квалификации. В итоге в предварительных состязаниях приняло участие свыше четырехсот человек. По положению сам чемпионат был рассчитан на 70 человек, которые должны были быть разбиты Оргкомитетом турнира на 7 групп по 10 участников в каждой. Первые два победителя группы выходили в финал. В случае равенства очков решала система Бергера.

Однако перед самым началом съезда Исполбюро скорректировало финальную часть. Увеличило число участников до 80, а также все-таки допустило без отбора ряд мастеров — ИльинаЖеневского, Берлинского, Богатырчука, Измайлова и Н. Григорьева. Был допущен и участвовавший в отборе мастер Рохлин, хотя в предварительной группе он разделил предпоследнее место. В итоге вместо семи групп стало восемь. Результаты групповых турниров были ошеломляющими. В шести из них победу праздновала молодежь, и только в двух во главе турниров стали испытанные бойцы Романовский и Ильин-Женевский.

Однако в одной из групп возникла ситуация, не предусмотренная регламентом: два молодых участника К. Кан и А. Замиховский, разделившие второе-третье место, оказались наравне и по таблице Бергера. Кроме того, по таблице Бергера не попадал в финал молодой чемпион Москвы Н. Рюмин, которому очень симпатизировал Н. Крыленко. Первоначально, не без давления сверху, Оргкомитет решил включить в состав турнира всех трех, но тогда резко запротестовал Романовский, который демонстративно вернул делегатский мандат съезду и отказался участвовать в финальном турнире. А победитель одной из групп мастер С. Готгильф не стал играть в финале, так как ему не нравилось жить в общежитии, как всем остальным участникам. На одном из заседаний съезда поведение обоих было осуждено как проявление крайней недисциплинированности. Хотя Романовский написал покаянное письмо, где он объяснял свое поведение болезненным состоянием, объяснение не было принято, и Романовского на год дисквалифицировали. С Готгильфом поступили еще строже — его поступок был признан антиобщественным, и он был исключен из шахматной организации СССР.

После этого Готгильф совершенно отошел от шахмат, что много позднее привело к следующей истории. В начале 60-х годов историк И. Романов, редактировавший в издательстве «Физкультура и спорт» материал для «Шахматного словаря», приехал в Ленинград, чтобы уточнить какие-то даты и события. Увидев в шахматном клубе А. Толуша, он его спросил:

— Когда умер Готгильф?

— Это могло произойти только сегодня, потому что вчера я его встретил на Невском проспекте! — ответил Толуш.

Однако вернемся к чемпионату. Ввиду исключения Романовского и Готгильфа из числа финалистов, освободились два места. И Оргкомитет турнира решил поступить демократично — участникам чемпионата были предложены два варианта. Один — довести состав участников до 20 человек и разыграть его в двух группах, второй — допустить в чемпионат Кана, Замыховского и Рюмина, а также занявших третьи места мастеров Богатырчука и Берлинского. Участники единогласно высказались за второе предложение.

Борьба в финале носила поистине драматический характер. На старте вперед вырвался Рюмин, выигравший первые четыре партии. Он лидировал и дальше, причем расстояние между ним и преследовавшим его по пятам Ботвинником составляло одно очко. После 14-го тура дистанция между лидерами сократилась до полуочка. А в 15-м туре произошла встреча между ними, которая и должна была определить победителя чемпионата. Однако настоящей борьбы в этой партии не получилось: Рюмин плохо разыграл дебют и ничего не мог противопоставить энергичной и техничной игре своего соперника. Это поражение его так деморализовало, что он проиграл и последние две партии. Будущий победитель турнира, наоборот, наращивал темп и в итоге оторвался от Рюмина на целых два очка. Ботвинник блестяще провел все это соревнование от начала до самого конца. Уже тогда он считался большим знатоком дебютной теории, отличался методической подготовкой к каждой партии. Его результат — +12—2 = 3 показывал, что у нас в стране появился мастер мирового класса. А Рюмин еще за полгода до чемпионата числился первокатегорником и стал мастером после того, как в квалификационном матче победил Н. Григорьева, причем с разгромным счетом +6—1 = 1.

Самым знаменательным итогом турнира явилось то, что победу в нем завоевали представители молодого поколения. Ведь и третье — шестое места вместе с опытными Богатырчуком и Берлинским разделили В. Алаторцев (1906 г. р.) и М. Юдович (1911 г. р.). На турнире родились пять новых мастеров, которым всем вместе насчитывалось немногим больше ста лет. Это, кроме уже упомянутых Алаторцева и Юдовича, И. Мазель (1911 г. р.), Г. Лисицын (1909 г. р.) и В. Кириллов (1908 г. р.). Печать особенно отмечала, что это были шахматисты, выросшие уже в советское время, воспитанники местных шахсекций.

В 1931 году исполнилось десять лет журналу «Шахматный листок», ведущему свое начало от «Листка шахматного кружка Петрогубкоммуны» и с 1924 года ставшего официальным изданием шахсекции. Название «Шахматный листок» было признано не отвечающим насущным задачам шахмат того времени. Было предложение назвать журнал «Шахматный фронт», но в конце концов предпочли доходчивое и простое «Шахматы в СССР». С таким названием он и начал выходить со второй половины 1931 года.

Матч Ботвинник — Флор

Три сильных ленинградских мастера не играли в VII чемпионате страны — Романовский, Левенфиш и Илья Рабинович. Все они встретились с молодыми мастерами на следующем первенстве, которое прошло в Ленинграде уже на следующий год. Однако и им не удалось сдержать натиск молодежи. Победителем снова стал Ботвинник, который уже выдвинулся в признанные лидеры молодого поколения. Вторым был Алаторцев, только год назад получивший звание мастера. И лишь 3—5-е места с еще одним представителем молодежи Лисицыным разделили Левенфиш и Рабинович. Как рассказывал Ботвинник, на последнем туре соревнования присутствовал Б. Позерн, старый большевик, один из руководителей Ленинградской партийной организации, близкий к С. Кирову. По окончании тура молодые мастера попросили его помочь в организации встреч с иностранными мастерами.

— Что ж, теперь это имеет смысл, — будто бы сказал Позерн, — мы вас поддержим.

И как по мановению волшебной палочки, из Праги от Ильина-Женевского, тогдашнего советника нашего полпредства, пришло письмо с сообщением, что Флор, чешский гроссмейстер, предлагает Ботвиннику сыграть матч. Как объясняет Ботвинник, «Сало Флор всегда отличался предприимчивым характером — тогда он был шахматной надеждой Запада — и рассчитывал, по-видимому, на нетрудную победу».

Однако возникает вопрос: зачем Флору, тогда уже считавшемуся одним из сильнейших гроссмейстеров мира, нужен был этот матч? Как мне кажется, все было несколько иначе: познакомившись с Флором, Ильин-Женевский, опытный дипломат, намекнул ему, что если он вызовет Ботвинника на матч, то его у нас примут по высшему разряду. Как выяснилось, Ильин-Женевский послал также письмо Флора Крыленко.

Слово — Ботвиннику:

«И вот ленинградцы едут в Москву на заседание Исполбюро шахсектора ВСФК (Высшего совета физкультуры). Вернулись и рассказывают: все москвичи горячо убеждали Крыленко отказаться от матча и дать согласие на турнир.

— Почему? — задумавшись, спрашивает Николай Васильевич. Ему объясняют, что Ботвинник в матче обречен, а вот турнир — дело другое, там все возможно…

Выражение лица у Крыленко стало жестким.

— Будет матч, — сказал он. — Мы должны знать свою подлинную силу.

Вопрос был решен».

Как и ожидалось, матч был организован по высшему разряду. Участников разместили в гостинице «Националь», в ресторане у них был открытый счет. И это в то время, когда в стране была карточная система и продукты строго лимитировались. Первая половина матча проходила в Колонном зале Дома Союзов, и она разочаровала публику, заполнившую Колонный зал. После шести партий счет был +2 = 4 в пользу чехословацкого гроссмейстера. Ботвиннику не удалось выиграть в Москве ни одной партии. Казалось, сбываются пессимистические прогнозы некоторых мастеров старшего поколения, считавших, что Флор должен победить, так как у советского чемпиона практически нет опыта международных встреч, если не считать пару партий, сыгранные со шведским мастером Г. Штольцем в матче Ленинград — Стокгольм.

Однако в Ленинграде ситуация изменилась. После двух ничьих Ботвинник выигрывает 9-ю партию, а затем и 10-ю. Счет сравнивается.

Удивительно, но перед крайне важной 11-й партией Флор дает труднейший сеанс одновременной игры, который затянулся далеко за полночь. После чего партия складывалась в пользу чемпиона СССР, но Флору все-таки удалось добиться ничьей.

Снова слово Ботвиннику:

«Осталась последняя партия. Через С. О. Вайнштейна Флор мне передает, что раз противники уже показали примерное равенство сил, он предлагает в двенадцатой партии ничью. Я, конечно, не возражаю — мог ли я мечтать о ничейном исходе матча накануне девятой партии!»

На заключительный банкет из Москвы специально приехал Крыленко. Он не скрывал своей радости по поводу итогов матча и, выступив, подчеркнул:

«— Ботвинник в этом матче проявил качества настоящего большевика…»

Итак, чемпиону СССР удалось доказать, что он не уступает в силе лучшим представителям шахматной молодежи Запада. Однако были и другие молодые мастера, как в Ленинграде, так и в Москве, которым тоже хотелось испытать себя во встречах с сильнейшими шахматистами Запада.

Такая возможность представилась уже в следующем, 1934 году.

Голландский чемпион Макс Эйве тогда готовился к матчу на первенство мира с Александром Алехиным. Он только что разделил второе место вслед за чемпионом мира на крупном международном турнире в Цюрихе и по приглашению Крыленко вместе со своим другом и секундантом мастером Гансом Кмохом сначала посетил Москву, затем отправился в Крым, побывал в Севастополе и Ялте, а также в Одессе. После чего поехал в Ленинград, где вместе с Кмохом ему предстояло участвовать в соревновании с девятью советскими мастерами во главе с Ботвинником. Семь из них представляли молодежь, три — старшее поколение. Турнир этот был организован Ленинградскими профсоюзами. Эйве полагал, что подобное состязание будет хорошей практической подготовкой перед матчем с чемпионом мира. Можно не сомневаться, что он надеялся на хороший результат. На самом деле ему удалось набрать лишь 50 % очков и занять лишь шестое место. А победил в турнире Ботвинник, на полочка опередивший Рюмина и Романовского. Впереди Эйве были также И. Рабинович и И. Кан. Кмох разделил 7-8-е места с М. Юдовичем.

В интервью, опубликованном тогда же в газете «Красный спорт», Эйве сказал, что такие отличные шахматисты, как Романовский, Рюмин, Алаторцев, Рабинович, являются мастерами международного класса. А Ботвинник, по его мнению, входит в десятку лучших шахматистов мира.

Со свойственным ему научным подходом Эйве отметил позже характерные черты, общие для всех советских мастеров:

1. Стремление к захвату инициативы.

2. Впечатляющий боевой дух.

3. При защите стремление к контратаке.

4. Тщательная дебютная подготовка.

5. Очень конкретная оценка позиции.

Впоследствии эти черты стали определяющими для всей нашей шахматной школы.

Чистка и забота о смене

В 1934 году исполнилось десять лет с тех пор как был ликвидирован Всероссийский шахматный союз и избрано Исполнительное бюро шахматной секции ВСФК, бессменным руководителем которого стал Н. Крыленко. За это время, благодаря поддержке государства и профсоюзов, произошел огромный рост числа организованных шахматистов, а числом мастеров и первокатегорников СССР превзошел ведущие шахматные страны мира. Следующая таблица это ярко показывает:

Столь большое число любителей шахмат потребовало разработки и введения квалификационной системы, единого квалификационного билета: ведь кроме высококвалифицированных шахматистов, указанных в таблице, были еще игроки низших категорий — второго, третьего, четвертого и пятого разрядов.

Всего 43 мастера на полмиллиона организованных шахматистов — это сравнительно небольшое число. Их можно было разделить на три группы — на тех, кому нет еще тридцати лет, не достигших еще пика своих успехов; на тех, кому нет еще сорока — сорока пяти, находящихся на пике успехов; и старше сорока пяти, чей пик успехов уже позади.

Как раз в 1934 году на страницах шахматных журналов развернулась дискуссия на тему — какова должна быть сила советского мастера. После того, как в передовой статье журнала «Шахматы в СССР» этот вопрос был поднят, там же в поддержку требований об ужесточении правил присвоения этого высшего шахматного звания выступили ведущие наши мастера М. Ботвинник, Г. Левенфиш и П. Романовский. В то время партией в промышленности был брошен лозунг «догнать и перегнать капиталистические страны». Его и взяли за основу авторы статьи: «Наша цель — помочь нашим кадрам мастеров разрешить в шахматной области задачу огромной важности — догнать и перегнать буржуазных шахматистов».