С его помощью ленинградцам уже в феврале 1925 года удалось открыть во Дворце труда хорошо оборудованный Центральный шахматный клуб: Рохлин стал его директором. В отличие от элитного Шахматного собрания, которое было ликвидировано, этот клуб действительно стал центром, где проводились турниры самого различного ранга, и который охотно посещали рабочие, служащие, студенты. Оживилась шахматная жизнь в различных клубах, Домах просвещения, вузовских и школьных кружках. Шахматные секции стали возникать при всех профессиональных союзах.
И уже полгода спустя в Ленинграде было зарегистрировано свыше двухсот кружков и свыше 7000 шахматистов, принявших участие в различных личных и командных соревнованиях. Мотором всех этих мероприятий был Яков Рохлин. Неудивительно, что в Ленинграде появилась целая группа юных шахматистов, которые в дальнейшем прославили нашу шахматную школу. Назову только некоторых — М. Ботвинника, В. Алаторцева, В. Рагозина, А. Толуша, Г. Лисицына, В. Чеховера.
Деятельность шахматного клуба ЛГСПС (первого в СССР!) была отмечена в речи Н. Крыленко на следующем IV Всесоюзном шахматном съезде.
«Я укажу на один факт — на то, что сделали в Ленинграде по линии массовых состязаний в профсоюзах…
Если сумели дело поставить так, что каждый профсоюз мог выделить шахматную команду в 50 человек и если они сумели организовать двухтысячное состязание — это значит, что они стали на правильный путь…
Что для этого нужно? Хорошо поставленные шахматные школы и шахматная пропаганда — и только…
Опыт Ленинграда показывает ту линию работы, которой нужно держаться…»
Видимо, успехами в развитии шахмат объясняется тот факт, что Рохлина назначили секретарем Оргкомитета по проведению в Ленинграде очередных турниров на первенство страны. Первым порученным ему заданием было отыскать удобное помещение для игры. Вот как он сам об этом рассказывает:
«…Выполняя возложенное на меня поручение, я заехал в Дом ученых, чтобы получить согласие на проведение в нем упомянутых турниров. Дом ученых помещался (как и сейчас) на набережной Невы в великокняжеском особняке, до революции принадлежавшем дяде царя.
Заместитель директора Дома холодно выслушал мою просьбу, а затем коротко возразил:
— Ради шахмат я не буду менять план мероприятий клуба.
Тогда я решился на крайнюю меру: показал присланное мне из Москвы письмо Всесоюзной шахматной секции.
— Кто такой Крыленко? — спросил, посмотрев на подпись, зам. директора.
— Как, — воскликнул я, — вы не знаете, кто у нас заместитель наркома юстиции?
Тут произошла метаморфоза. Смущенный администратор придвинул ко мне кресло и сказал:
— Сколько комнат вам надо?
Видя, что „эндшпиль“ выигран, я ответил:
— Всесоюзных турниров несколько, зрителей ожидается много, ваш Дом нужен целиком.
На том и порешили…»
К сожалению, Рохлин не оставил мемуаров, а ему было что рассказать. Как, например, ему удалось уговорить Капабланку во время Первого московского международного турнира 1925 года в свободный от игры день поехать в Ленинград и дать там трудный сеанс одновременной игры на тридцати досках? Большой гонорар и отдельное купе в поезде вряд ли могли настолько увлечь чемпиона мира, что он рискнул отправиться в Ленинград. Существует версия, что когда в 1913 году Капабланка служил консулом Кубы в России, у него, экзотического красавца кубинца, в Санкт-Петербурге была пассия. Рохлин случайно узнал об этом и, заинтересовав чемпиона мира перспективой встречи с ней, уговорил-таки на поездку, результат которой известен. Вернувшись в Москву, Капабланка в следующем туре без всякого сопротивления уступил Б. Берлинскому. За всю свою шахматную карьеру он проиграл всего 34 партии, но эту встречу провел, пожалуй, слабее всех. В турнире кубинец в итоге оказался на третьем месте, пропустив вперед Е. Боголюбова и экс-чемпиона мира Эм. Ласкера.
В шахматном клубе Рохлин обратил внимание на скромного 14-летнего школьника Мишу Ботвинника, который к тому времени уже получил I категорию, и персонально пригласил его участвовать в сеансе Капабланки. Миша оправдал надежды, оказавшись среди четырех победителей чемпиона мира. Существует легенда, что, проиграв эту партию, Капабланка похлопал по плечу Ботвинника и предсказал победителю блестящее будущее. Однако сам Ботвинник опроверг этот миф, рассказав, что чемпион мира был очень недоволен своим проигрышем и просто смел фигуры с доски.
С тех пор Яков Герасимович стал опекать молодого шахматиста, всячески его поддерживать. Приведу только один пример.
Когда в Москве на пленуме Совета шахсекций в 1927 году обсуждался состав участников V чемпионата страны, 16-летний Ботвинник считался только вторым кандидатом на участие (первый был В. Раузер). Сам Рохлин был включен в основной состав за то, что добился почетной ничьей в матче на звание мастера с А. Ильиным-Женевским, хотя звание мастера ему за это не дали.
«Я, — вспоминал он позднее, — убеждал присутствующих включить Ботвинника в основной список участников, считая такое решение не только правильным по существу, но и делом престижа Ленинграда — ведущего шахматного центра страны. Однако мое предложение вызвало возражения. Тогда я решился на отчаянный шаг: сказал, что отказываюсь от участия в чемпионате, с тем чтобы на мое место был включен Ботвинник. Хорошо помню, как москвичи Н. Григорьев и В. Руссо сразу же подхватили мой отказ, но вакантное место предложили отдать победителю Среднеазиатского турнира мастеру Н. Рудневу, а не первокатегорнику Ботвиннику.
Завязался длительный спор. Меня активно поддержал только Алексей Алехин (брат будущего чемпиона мира), представлявший шахматную организацию Украины. Н. В. Крыленко, председательствуя, при голосовании воздержался, и выдвинутое мной предложение было большинством отвергнуто.
После заседания, когда присутствующие покидали зал, я, опечаленный, продолжал сидеть в кресле. И тогда Николай Васильевич подозвал меня и, произнеся несколько ободряющих слов, добавил: „Нет оснований отчаиваться. Невский любимец, которого вы весьма смело причислили к сильнейшим шахматистам страны, я думаю, будет играть в чемпионате. А ваше место оставьте за собой…“
И Крыленко что-то записал в лежащем на столе блокноте. Так оно и получилось».
Ботвинник выступил успешно, завоевав звание мастера.
О том, что Рохлин действительно заботился о дальнейшей, и не только шахматной, судьбе Ботвинника, говорит следующий факт, рассказанный последним в книге «Портреты», опубликованной, правда, уже после его смерти.
«1 мая 1934 года отправился я на Васильевский остров к Я. Г. Рохлину. К тому времени мой приятель уже женился на молодой солистке балета Валентине Лопухиной. Опаздывал: все уже собрались.
Сел за стол, глянул на свою соседку справа — обомлел…
И появилась через год жена — жгучая брюнетка с черными-пречерными глазами, стройная и изящная. От нее исходило очарование».
Зная предприимчивость Якова Герасимовича, рискну предположить, что в данном случае он выступил в роли свахи. Кроме того, что Гаяне Давидовна, как справедливо отмечал Капабланка, и хороша, и красива, она обладала еще одним немаловажным достоинством — была дочкой профессора Политехнического института Д. Ананова и племянницей ректора того же института профессора П. Калантарова. Именно в Политехе учился Ботвинник и позднее защищал там кандидатскую диссертацию.
Считалось мифом, а оказалось правдой. Когда Ботвинник собирался поступать в высшее учебное заведение (тогда, предпочтение отдавалось детям рабочих), то Рохлин снабдил его справкой, в которой черным по белому было написано что Михаил — сын врача-рабочего! Как известно, отец будущего чемпиона мира был зубным техником.
Яков Герасимович создал еще один миф. В двадцатых годах, будучи на приеме у участника Октябрьской революции, старого большевика-ленинца Н. Подвойского, он спросил:
— А правда, что Ленин считал шахматы гимнастикой ума?
— Правда, — ответил Подвойский. Однако подобного высказывания вы в сочинениях Ленина не найдете. Более того, похожая мысль, как было установлено историками, высказывалась еще в 1803 году в Англии неким Питером Праттом, довольно посредственным шахматистом.
Однако у нас в стране с легкой руки Рохлина лозунг
В заслугу Рохлину следует поставить организацию первой в СССР кафедры шахмат в Ленинградском институте физкультуры. Он же оказался первым в стране, а может быть, и в мире человеком, защитившим кандидатскую диссертацию на тему о методике преподавания шахмат.
Я увидел его первый раз в 1937 году, когда Рохлин переехал в Москву. Довелось послушать его лекцию об истории шахмат, и могу сказать, что лектором он был великолепным. Ведь именно после его лекции я заинтересовался историей шахмат. До этого меня интересовала только их теория. Позднее, в сороковые и пятидесятые годы, я имел возможность с ним хорошо познакомиться. Он поражал своими организаторскими способностями, своей энергией и пробивной силой. Со словами «Вы же понимаете!» он обращался к тому или иному руководителю, и хотя часто тот на самом деле ничего не понимал, но признаться в этом не хотел и соглашался с предложениями или требованиями Рохлина. Нельзя не отметить и то, что Яков Герасимович — в духе времени — чутко прислушивался к политической ситуации в стране и немедленно на это реагировал.
Так его статья «За ликвидацию прорывов» («Шахматный листок» № 10 за 1931 год) с подзаголовком «Шахматное руководство — под огонь самокритики» начиналась эпиграфом из Карла Маркса и заканчивалась цитатой самого Сталина. Кстати, с тех пор в каждой его книге в списке использованной литературы обязательно значились произведения классиков марксизма-ленинизма.
Оказавшись в Москве, Рохлин немедленно создал шахматную секцию в ДСО «Искусство», организовал уникальный матч двух музыкантов, больших любителей шахмат — Сергея Прокофьева и Давида Ойстраха. И, конечно, не без его участия в Центральном доме работников искусств состоялся матч Ботвинник — Левенфиш за звание чемпиона страны. Наконец, то, что каждое крупное шахматное соревнование, как правило, заканчивалось великолепным концертом, — в этом тоже была его заслуга.
И где он бы потом ни работал — в Спорткомитете СССР, в Спорткомитете РСФСР, в ЦС ДСО профсоюзов, — там везде кипела шахматная жизнь. Иногда своими действиями Яков Герасимович напоминал великого комбинатора, незабвенного Остапа Бендера с той лишь разницей, что персонаж Ильфа и Петрова работал исключительно на себя, а Рохлин — на благо шахмат, которым он был предан.
Московский международный
Когда на III Всесоюзном съезде было высказано пожелание о проведении международного турнира, то многие делегаты лишь скептически улыбались: настолько невероятной казалась сама эта мысль.
Однако Исполбюро под руководством Крыленко энергично принялось за дело. Поскольку советские мастера, за исключением Боголюбова и Селезнева, почти не имели опыта международных встреч, было решено отправить на турнир в Баден-Баден П. Романовского. Его не отпустили со службы, и он был заменен И. Рабиновичем. На этом турнире победил Алехин, Боголюбов был четвертым, а Рабинович взял седьмой приз, опередив таких известных шахматистов, как Э. Грюнфельд, А. Нимцович, Р. Рети, Р. Шпильман. Результат И. Рабиновича показывал, что советские мастера могут с успехом соревноваться с западными.
Но возникла другая, чисто политическая проблема. В 1923 году в Гамбурге был создан Шахинтерн — Рабочий шахматный интернационал, международное объединение рабочих-шахматистов, стоящее на платформе классовой борьбы и международного рабочего движения. В уставе Шахинтерна был пункт, запрещающий встречи ее членов с представителями буржуазных шахматных организаций. А поездка И. Рабиновича и готовящийся международный турнир прямо противоречили этому пункту устава.
Исполбюро находит выход из такой, прямо скажем, щекотливой ситуации. Оно принимает весьма пространное специальное постановление «По поводу участия шахматистов СССР в международных турнирах». Вот несколько выдержек из него. Во-первых, Исполбюро «признает органическое участие в них для себя, как пролетарской организации, принципиально недопустимым. Всесоюзная шахматно-шашечная секция не может рассматривать свою работу и шахматное движение СССР вне связи с рабочим движением вообще, а следовательно, и с принципиальными воззрениями и взглядами руководящих рабочих революционных организаций на их отношение к буржуазии». «Всесоюзная шахматная секция не усматривает поэтому никаких оснований для отступления от этих принципов. В силу этого Всесоюзная шахматная секция еще в октябре прошлого года оставила без ответа переданное ей товарищем Вайнштейном и адресованное в б. Всероссийский шахматный союз приглашение вступить в члены Международного шахматного союза, образовавшегося в конце прошлого года во Франции. В силу тех же оснований Всесоюзная шахматная секция приостановила готовившийся в конце прошлого года матч московской организации с Ригой, поскольку Латвийский шахматный союз был возглавлен латвийским министром и вся организация представляла собой типичную буржуазную организацию».
«В силу изложенного, Всесоюзная шахсекция считает нецелесообразным и политически вредным органическое вхождение в какой-либо международный буржуазный союз и систематическое и постоянное участие в международных шахматных состязаниях».
«Это не значит, однако, что Всесоюзная шахсекция считает для себя принципиально недопустимым такое участие всегда и при всех условиях, даже тогда, когда это может быть политически выгодно для рабочего движения вообще и шахматного движения среди рабочих СССР в частности. Принципы рабочего движения и существо тактики рабочего класса в отношении своих классовых врагов заключались всегда не в том, чтобы отговариваться от них, а в том, чтобы бороться против них и бить их».
«Шахсекция считает, что в известных условиях участие рабочих шахматистов в буржуазных состязаниях было бы политически выгодным, поскольку сплачивало бы рабочих вокруг идеи классовой солидарности и противопоставлении себя, как класса, буржуазии.
С этой точки зрения шахсекция считала бы в известных условиях возможным участие шахматной пролетарской организации в международных турнирах с тем, чтобы победой над буржуазными мастерами поднять в среде пролетарских масс уважение к себе и веру в свои силы и молодые дарования».
«Буржуазная культура, в том числе шахматная, богаче молодой культуры рабочего класса, и заимствовать от нее все, что можно, — эта обязанность шахсекции, как и обязанность всякой иной пролетарской организации в отношении всякой другой области культуры. Вот почему шахсекция считала возможным пригласить в феврале прошлого года в СССР д-ра Ласкера, считает вполне возможным, приемлемым, допустимым, целесообразным устройство у себя в СССР своими силами международного шахматного турнира с участием лучших шахматных талантов, считает, наконец, возможным в отдельных случаях и отдельные состязания-матчи наиболее мощных из своих организаций с буржуазными организациями и участие отдельных своих членов в международных турнирах с целью поднять квалификацию мастеров, помочь им взять у буржуазных мастеров то, чего еще не хватает им самим. Шахсекция ставит в этом отношении для членов своих организаций только одно условие: обязательное предварительное обращение в шахсекцию и ее предварительное согласие».
После такого убедительного «доказательства» возможности, приемлемости, допустимости, целесообразности устройства в СССР международного турнира можно было приступить к его организации. Несколько позже Крыленко от имени Всесоюзной шахсекции направил в Международную шахматную федерацию (ФИДЕ) ответ на приглашение принять участие в ее очередном съезде.
В этом ответе, в частности, говорилось следующее:
«Так как § 2 пункт 4 Вашего устава указывает на то, что Междун. шахм. союз „абсолютно нейтрален в вопросах международной и национальной политики“, в то время как Всесоюзная шахсекция ВСФК не только не нейтральна в этих вопросах, но и вполне определенно стоит на платформе международной пролетарской борьбы и рабочего движения — Всесоюзная шахсекция ВСФК считает для себя неприемлемым вхождение в Межд. шахм. союз и участие в его конгрессах».
Немало воды утекло, прежде чем позиция Всесоюзной шахсекции по отношению к ФИДЕ изменилась.
Оправдав идеологически идею проведения международного турнира, Исполбюро приступило к ее осуществлению. Во-первых, нужны были деньги, и деньги немалые. Только Крыленко мог решить такой вопрос. Ему удалось добиться, чтобы Совнарком выделил на проведение международного турнира 30 тысяч рублей, что примерно соответствовало ста двадцати тысячам долларов. Это позволило пригласить таких шахматных звезд, как чемпион мира X. Р. Капабланка и экс-чемпиона мира Эм. Ласкер. К ним присоединились Ф. Маршалл (США), С. Тартаковер и А. Рубинштейн (Польша), Р. Рети (Чехословакия), Э. Грюнфельд и Р. Шпильман (Австрия), Ф. Ейтс (Англия), Ф. Земиш (Германия). С советской стороны в турнире участвовали чемпион СССР Е. Боголюбов, семь других призеров IV чемпионата страны, бывшего отборочным соревнованием, — Г. Левенфиш, И. Рабинович, Б. Берлинский, Ф. Дуз-Хотимирский, С. Готгильф, А. Ильин-Женевский, П. Романовский и победитель еще одного отборочного турнира Н. Зубарев. К ним был добавлен Ф. Богатырчук, из-за занятости на работе не сумевший принять участие в отборе. К иностранцам прибавился молодой мексиканский мастер К. Торре, который сообщил в Оргкомитет, что хочет принять участие в турнире и готов приехать за собственный счет. Возникает вопрос — почему не был приглашен А. Алехин, в то время сильнейший российский шахматист с мировым именем. Позднее объясняли это его враждебным отношением к Советской России. Однако в конце 30-х годов я видел в редакции газеты «64» письмо Алехина Н. Григорьеву, в котором тот сам просил не присылать ему приглашения, потому что он все равно не сможет участвовать в этом турнире. Не знаю, куда потом делось это письмо.
Надо сказать, что в то время у иностранцев было самое смутное представление о нашей стране. Как свидетельствует В. Еремеев, Грюнфельд прибыл в Москву с чемоданом, полным банок мясных консервов, застраховав себя от возможного голода. А Торре, не имея представления о климате России, прибыл без пальто и головного убора, в то время как в Москве в ноябре был уже трескучий мороз. Как писал Еремеев, «быстро усадив К. Торре в машину, я отвез его в гостиницу и оттуда же по телефону рассказал обо всем Н. В. Крыленко, который попросил меня тотчас свести Торре в лучший магазин и купить ему шубу на меху и шапку. Так и пришлось сделать. Торре был в восторге».
Международный турнир вызвал в Москве шахматный бум. Как отмечал на старте турнира Тартаковер, «такого наплыва посетителей, такого необычайного интереса к нашему искусству нигде и никогда еще не встречалось. Ежедневно толпятся в помещении турнира по тысяче человек, в то время как еще почти столько же ждут очереди у дверей. И все это — настоящие энтузиасты шахмат».
Во всех общественных местах только и было разговора, что о турнире. Были выпущены галстуки «а-ля Капабланка», шахматные запонки и заколки для галстуков, носовые платки и носки в клетку и многое другое. «Совкино» поставило небольшой комедийный фильм «Шахматная горячка», в котором одну из ролей сыграл Капабланка. В этом фильме хорошо переданы напряженная атмосфера турнира и всеобщее увлечение шахматами. Как я уже говорил, турнир закончился сенсационной победой Боголюбова, опередившего и Ласкера (второе место), и Капабланку (третье). Хорошо себя проявили и два других российских шахматиста — Романовский разделил 7-8-й призы с Рети, а Ильин-Женевский, одержавший сенсационную победу над Капабланкой, разделил 9-10-й призы с Грюнфельдом. Удовлетворительно сыграл Богатырчук, занявший последнее призовое место. Он набрал 50 % очков, опередив Рубинштейна и Шпильмана. У остальных россиян были только отдельные успехи. Так Берлинский победил Капабланку и Рубинштейна, Левенфиш — Ласкера.
Подводя итоги турнира, Тартаковер писал: «Рабочая Россия смело встала на шахматном поприще во главе всех остальных стран, и от нее самой зависит удержать за собой эту идейную и фактическую гегемонию шахматной культуры.
Итак, то, что никакие торговые или иные договоры так быстро не смогли сделать, шахматные маэстро, благодаря почину Всесоюзной Секции, дали толчок к мирному сближению между Россией и Западной Европой (да и Америкой!), толчок, основанный на том уважении и даже восхищении, которым проникнут весь цивилизованный мир к шахматному празднику человечества, устроенному в Москве правительством Советской России».
Иностранная шахматная печать отмечала в первую очередь мощную поддержку государства, приравнявшего шахматы к другим видам искусства, и что это не могло не содействовать огромному подъему шахматной жизни в России. Как пророчески было написано в «Deutsche Schachzeitung», «Турнир показал, что в настоящее время Россия занимает в шахматном мире первое место, что там повсюду нарождаются новые силы и что звание чемпиона мира рано или поздно должно достаться русскому».
Волна интереса к шахматам, поднятая в стране во время турнира, не иссякла. Повсюду рождались шахматные кружки, проводились различные соревнования. Знаменательно, что «Шахматная горячка» особенно заразила молодежь, и в первом массовом турнире, организованном газетой «Комсомольская правда», число участников превысило 10 тысяч.
С турниром 1925 года косвенно связана и одна история, которую много позднее мне поведал известный конферансье М. Н. Гаркави, кстати, большой любитель шахмат, не пропускавший ни одного сколь-нибудь крупного шахматного состязания.
— Иду я как-то во время турнира по Тверской, — рассказывал Михаил Наумович, — и встречаю одного из участников этого соревнования Г. Я. Левенфиша.
После взаимных приветствий Григорий Яковлевич объяснил, что на турнире свободный от игры день, и он спешит в «Националь». Там его ждут Ласкер и Шпильман. И тут же спросил:
— А вы ненароком не играете в бридж. Нам не хватает четвертого.
— Бридж мне был незнаком, — продолжал Гаркави, — но я неплохо играл в преферанс и слышал, что эти карточные игры близки друг к другу. К тому же перспектива познакомиться с великими шахматистами выглядела очень соблазнительной.
— А была не была, — решил я, — чем черт не шутит. — И скромно сказал:
— Немного.
— Отлично, — обрадовался Левенфиш. И вместе с ним мы отправились в «Националь».
После того, как Григорий Яковлевич представил меня Ласкеру и Шпильману, мы, не тратя времени, сели за ломберный столик.
Однако игра продолжалась недолго. Как только наступила моя очередь хода и я выложил свою карту, Ласкер, внимательно посмотрев сначала на нее, затем на меня, сложил свои карты на стол и произнес:
— С этим юношей я никогда больше не буду играть в бридж!
Мне пришлось извиниться и признаться, что играть в бридж я в действительности не умею, но уж очень сильно было желание познакомиться с великими шахматистами. Ласкер рассмеялся, инцидент был исчерпан.
А Гаркави потом не раз с гордостью рассказывал, как он играл в бридж с самим Ласкером!
«Рокировка» Боголюбова
Победа Боголюбова выдвинула его в ряды самых популярных людей молодой Советской страны. Он немедленно был избран в руководящий шахматный орган — в Исполбюро Всесоюзной шахсекции ВСФК. Ему также поручили ответственное и почетное дело — пригласили вести открывшийся шахматный отдел в высшем партийном органе — газете «Правда», и он осуществил несколько выпусков.
А затем, к концу года, Боголюбов вернулся к себе в Триберг и оттуда прислал следующее короткое письмо:
Сим извещаю Шахсекцию, что я вынужден выйти из советского подданства, о чем я и подаю 12 декабря заявление в представительство СССР в Берлине. Препятствия, на которые мне постоянно приходиться наталкиваться, были бы для моей семьи в дальнейшем безусловно гибельными.
Что же подтолкнуло чемпиона СССР на такой резкий шаг? Он в чем-то не поладил с Шахсекцией или с Крыленко? Отнюдь нет. Причина оказалась самой прозаической и носила материальный характер. Исполбюро официально объявило, что оно не возражает против участия Боголюбова в трех турнирах — в Меране, Нью-Йорке и Гаване. Однако в Италии к власти пришел Муссолини, и в визе Боголюбову, как гражданину советской страны, было отказано.
В письме к Крыленко Боголюбов так объясняет свое решение:
Глубокоуважаемый Николай Васильевич!
Как советский подданный, я не получил визу на въезд в Италию (та же участь, вероятно, постигла и Берлинского). Между тем это был последний шанс вернуть утерянное материальное равновесие. Само собой понятно, что прибегать к помощи шахсекции я не собирался и не мог бы таковой принять, так как СССР — страна бедная.
Так или иначе — я, благодаря моему подданству, был в этом году лишен возможности достаточно заработать на содержание моей семьи, несмотря на экономность моей жены.
Заработок, который в этом году для меня окончательно утерян, равняется девяти тысячам рублей. Берлинский турнир дал мне очень мало, а работа над сборником международного турнира в Москве, за которую мне пришлось взяться исключительно изза принципиальных соображений, принесла мне, конечно, только убыток. Мои дела окончательно пошатнулись. Надежда только, что Нью-Йоркский комитет будет вынужден принять мои условия. Пока что, однако, я не имею возможности выполнить мои долговые обязательства. Я не могу долее скрывать от моей жены, что настал момент выполнить данное ей мною слово: начать заботиться только о моей семье, устранив все встречающиеся к тому препятствия.
Посему — я сообщаю Вам, что одновременно с получением этого письма в Москве мною будет подано в Советское представительство (Берлин) заявление о необходимости моего выхода из советского подданства. Каким образом это заявление будет истолковано различными советскими инстанциями, безразлично: никакое оскорбительное толкование не заставит меня реагировать.
Мой выход из советского гражданства будет являться только попыткой упрочить материальное положение моей семьи.
Это решение чемпиона СССР и одного из сильнейших шахматистов мира не только смазало весь пропагандистский эффект от московского турнира. Оно нанесло ущерб имиджу молодой Советской страны, пошатнуло авторитет шахсекции и лично ее руководителя. Письмо Боголюбова нуждалось в ответе, и он последовал в виде Постановления Исполбюро Всесоюзной шахсекции. Исполбюро констатировало, что, поставив вопрос о своем выходе из гражданства СССР, Боголюбов показал:
«1. Что интересы собственного кармана и личного материального благополучия (хотя никто не мешал ему вернуться в СССР и принести на пользу рабочих масс свои исключительные шахматные дарования и здесь зарабатывать себе необходимые средства к существованию) стоят выше вопросов чести и права именовать себя гражданином первого в мире рабочего социалистического государства.
2. Что связь его с буржуазными мастерами капиталистической Европы оказалась крепче, чем связь с рабочим классом и шахматными организациями СССР.
3. Что, желая на словах, как он не раз заявлял, всяческого процветания шахматного дела в СССР, он на деле предпочел нанести ему прямой политический и культурный ущерб.
4. Что после такого заявления ни о возвращении Боголюбова в СССР, ни тем самым об использовании его дарований на пользу шахматных организаций в СССР не может быть и речи.
Исходя из всего изложенного и считая, что гражданин Боголюбов, пойдя по стопам Алехина, и явившись не первым, а может быть, и не последним ренегатом в этой области, сам поставил себя вне рядов шахматных организаций СССР, Шахсекция постановляет:
1. Лишить гражданина Боголюбова звания шахматного чемпиона СССР.
2. Гражданина Е. Д. Боголюбова из числа членов шахматной организации СССР исключить.
3. Настоящее свое постановление широко опубликовать».
Однако, видимо, этого показалось мало, и в последнем, 24-м номере журнала «„64“ Шахматы и шашки в рабочем клубе» за 1926 год публикуется передовая статья под красноречивым названием «Измена Боголюбова». Конечно, это сказано с некоторым перехлестом. До 1914 года Боголюбов был подданным Российской империи, а с начала войны оказался интернирован в Германии, там женился, завел семью. В Советский Союз он приехал только в 1924 году и победил в двух чемпионатах страны подряд. Однако постоянным местом его жительства оставалась Германия. Строго говоря, можно сказать, что Боголюбов не оправдал доверия. Автор статьи, заместитель Крыленко по Исполбюро, С. Левман заканчивает ее весьма самокритично:
«Боголюбов — ярко выраженный тип буржуазного шахматного профессионала, профессионала без традиции, без любви к искусству, профессионала с болезненным самомнением. Несмотря на все эти недостатки, которые мы знали, мы пытались использовать его большое шахматное дарование в интересах нашей работы. Мы ошиблись. В другой раз мы постараемся быть осторожнее».
Заметим, что следующий раз произошел ровно полвека спустя, когда за границей остался шахматист примерно такого же класса В. Корчной. Как и Боголюбову ему удалось сыграть два матча на мировое первенство, но чемпионом мира он тоже не стал.
В отличие от истории с Корчным, поступок Боголюбова не привлек широкого внимания западной шахматной печати. Так, например, английский журнал «Чесс аматер» уделил ему следующие несколько строк: «Сообщают, что Российская Советская шахматная ассоциация лишила Боголюбова, который сейчас находится на гастролях за границей, титула чемпиона Советской России. Причиной этого явилось решение Боголюбова отказаться от советского гражданства, так как это причинило ему неудобство».
А сам Крыленко сделал вывод, что основной упор в работе надо делать на молодежь.
В своем письме к Крыленко Боголюбов писал, что сможет поправить свое финансовое положение, если Нью-Йоркский комитет примет его финансовые условия. Из печати известно, что переговоры затянулись, так как он потребовал экстра-гонорар в 1500 долларов. И в это время сделал крайне неудачный ход — послал каблограмму Капабланке, в которой предложил чемпиону мира вместо «среднего качества турнира» устроить матч на мировое первенство Капабланка — Боголюбов. Об этой каблограмме стало известно организаторам турнира, и они усмотрели в словах Боголюбова желание дискредитировать турнир и даже его сорвать. В результате переговоры были прерваны, Боголюбова заменил Тартаковер. А самому Ефиму Дмитриевичу пришлось ограничиться небольшим турниром в Мюнхене, где он занял только второе место, пропустив вперед польского мастера Д. Пшепюрку.
В 1929 году, подводя итоги матча Алехин — Боголюбов, Г. Левенфиш писал: «Продолжавшийся 2 месяца матч на мировое первенство закончился. Борьба между представителем Франции Александром Александровичем Алехиным и представителем Германии Ефимом Дмитриевичем Боголюбовым завершилась решительной победой „француза“.
Такова гримаса истории. Два лучших представителя русского шахматного искусства, прямые продолжатели Чигорина, оказались в стане врагов своей родины и сражались, нарядившись в шутовские тоги „знатных иностранцев“. Итак, мы были свидетелями борьбы двух дезертиров. Для Алехина, наследника черноземных поместий и прохоровских мануфактур, бывшего правоведа, тяготение к белоэмигрантскому „раю“ естественно и понятно, но почему по его следам пошел бывший бедный киевский студент, которого еще в 1925 году горячо чествовали советские шахматисты, представляется, на первый взгляд, странным.
Разгадка несложна: мещанство заело. Обосновавшись случайно в мелком немецком городишке Триберге, Боголюбов не смог выбраться из обывательской тины окружающих его трактирщиков и поспешил избавиться от советского паспорта, из-за которого он потерял какую-то сотню марок. И крупный шахматный художник может, очевидно, оказаться с душонкой титулярного советника.
Политически нам чуждые и враждебные, Алехин и Боголюбов тем не менее продолжают оставаться крупнейшими шахматистами нашего времени, и матч между ними является весьма значительным событием с точки зрения шахматного искусства».
Эта статья в свое время очень нравилась Крыленко как пример удачного совмещения политики и шахматного искусства.
Александр Алехин — чемпион мира
В конце 1927 года в Буэнос-Айресе проходил матч Капабланка — Алехин. Хотя у нас в стране было немало поклонников кубинца, большинство любителей шахмат желало победы нашему соотечественнику. И вот 29 ноября по телеграфу пришло сообщение: Капабланка сдал отложенную накануне 34-ю партию матча. Таким образом, матч закончился с результатом +6–3 = 25 в пользу Алехина, ставшего новым чемпионом мира.
За этими скупыми строчками — почти вся жизнь Алехина: годы подготовки и совершенствования в шахматах, скрупулезное изучение партий своего будущего соперника, поиски слабых мест в его игре и характере, борьба за право считаться претендентом на высший шахматный титул, поиски меценатов для организации матча. Да и сам матч — более чем два месяца чрезвычайно нервного напряжения, бессонные ночи, проведенные за анализом отложенных позиций, горечь поражений и радость побед.
Без преувеличения победу Алехина можно назвать подвигом. За те семь лет (с 1921 по 1927 г.), что Капабланка был шахматным королем, он потерпел всего три поражения, а Алехин за два месяца выиграл нужные для победы в матче шесть партий. Об исключительно упорной борьбе говорит красноречивая цифра — 25 ничьих!
Капабланка был настолько сломлен и подавлен исходом сражения, что не нашел в себе сил ни публично сдаться в последней отложенной партии, ни явиться на заключительный банкет. Он ограничился коротеньким письмом.
«Дорогой Алехин! Я сдаю партию. Итак Вы — чемпион мира. Примите мои поздравления. Поздравьте также от моего имени госпожу Алехину.
Искренне Ваш
По возвращении из Буэнос-Айреса в Париж, отвечая на вопрос корреспондентов, Алехин сказал:
«Как отнесся Капабланка к своему поражению? По-видимому, он был потрясен. Но расстались мы с ним дружески. Все же я пожалел, что он не счел нужным прийти на прощальный банкет, где меня провозгласили чемпионом… Я уверен, конечно, что Капабланка вызовет меня на реванш. Я приму вызов на условиях предыдущего матча и обязуюсь играть новый матч не позднее чем через год с момента получения официального вызова. Капабланка возвращается в Нью-Йорк в феврале. Следовательно, в марте я могу ожидать его вызова».
Однако Капабланка с вызовом не торопился. Вернувшись в Нью-Йорк, он отправил письмо в Европу, но не Александру Алехину, а другому Александру — Рюэбу, президенту образованной в 1924 году Международной шахматной федерации.
В этом письме он писал:
«На основании моего опыта в Буэнос-Айресе мне представляется необходимым предложить только два изменения первоначальных условий. Первое изменение следующее: число партий должно быть ограничено и не должно превышать, по моему мнению, шестнадцати. Таким образом, измененное правило должно гласить: матч играется до шести выигранных партий, но если после шестнадцати партий ни тот, ни другой участник не выиграет требуемых шести партий, победителем в матче и чемпионом мира признается тот, у кого окажется фактический перевес в выигранных очках.
Конечно, в случае равенства очков матч объявляется закончившимся вничью, и чемпион мира сохраняет свое звание.
Второе изменение касается продолжительности игры. По моему мнению, необходимо установить контроль времени после четырех часов игры (т. е. делать 30 ходов за 2 часа), причем надлежит играть в два приема по 4 часа ежедневно с перерывом от полутора до двух часов для отдыха. Всякий анализ во время перерыва запрещается, в противном случае партия считается проигранной. Предлагаемые мной изменения основаны на том соображении, что матч без ограничения числа партий может, в сущности, продолжаться неопределенно долго и исход его будет в конечном итоге зависеть только от физической и моральной выносливости участников. Другими словами, вопрос будет заключаться в том, кто раньше выдохнется, а не в том, кто лучше играет. При этом не принимаются во внимание и расходы в течение матча, которые непомерно возрастут, если последний затянется».
Копию письма Рюэбу Капабланка отослал Алехину.
Письмо Капабланки вызвало резкую реакцию Алехина. Отбросив всякую дипломатию, он ответил кубинцу открытым письмом:
«После того, как Вы потеряли Ваше звание, Вы хотите изменить условия, которые Вы заставили подписать в Лондоне Ваших будущих противников. Это Вы сделали несмотря на то, что при нашей последней встрече 12 декабря 1927 года я категорически заявил, что принципиально ни на какие изменения регламента не соглашусь. Вы предлагаете сократить число партий до 16 и ссылаетесь при этом на Ваш опыт в Буэнос-Айресе. Хотя в нашем матче я фактически мог быть победителем, начиная с 12-й партии, в любой момент, я полагаю, что ни меня, ни весь шахматный мир такая победа не могла бы удовлетворить…
Я выиграл у Вас в честном, тяжелом бою шесть партий, и я признаю только того сильнее меня, кто выиграет у меня шесть партий.
Если кто-нибудь, пока он — чемпион мира, выставляет условия, которые затрудняют вызов, а после потери звания требует изменения условия в сторону их облегчения, такой человек пренебрегает мнением спортивных кругов. В этом я убежден».
Любопытна реакция президента ФИДЕ на письмо Капабланки. По поводу предстоящего матча-реванша он заявил, что сочувствует взглядам, высказанным Алехиным, но одновременно от имени ФИДЕ предложил свои условия борьбы на первенство мира. Первый пункт этих предложении гласил: ежегодно ФИДЕ называет четырех лучших шахматистов мира, из которых первый считается официальным претендентом на матч с чемпионом. Рюэб назвал и первого официального кандидата — Ефима Боголюбова, только что победившего в матче М. Эйве и ставшего чемпионом ФИДЕ.
Так впервые в споре двух великих шахматистов появилось третье имя. На конгрессе ФИДЕ, который состоялся в августе 1928 года в Гааге, в присутствии делегатов от 17 стран Боголюбов был официально утвержден чемпионом ФИДЕ.
Между прочим, одним из пунктов повестки дня конгресса было обсуждение условий матча на первенство мира. После жарких дебатов вопрос был передан для дальнейшей разработки в специально созданную комиссию. В нее, кстати, вошел и Алехин.
А что же Капабланка? Во второй половине 1928 года он приехал в Европу и выступил подряд в трех международных турнирах. А ведь раньше он не играл годами. Создавалось впечатление, что Капабланка серьезно готовится к реваншу, старается «набить руку», приобрести уверенность. На турнире в Бад-Киссингене его ожидала относительная неудача — он занял второе место, отстав на очко от победителя Боголюбова, но в Будапеште и Берлине праздновал победу. Однако во всех этих соревнованиях Алехин не участвовал.
В октябре из Берлина Капабланка отправил Алехину коротенькое письмо:
«Дорогой сэр, сим письмом я официально вызываю Вас на матч на первенство мира по принятым лондонским правилам 1922 года.
Искренне Ваш
X. Р. Капабланка
P. S. Этот вызов написан для того, чтобы подтвердить письмо д-ра Ледерера, отправленное несколько недель тому назад. Как я понял из его телеграммы, Вы требуете письменного вызова. Мой залог в 500 долларов находится у д-ра Ледерера что, я уверен, он уже Вам сообщил».
Поделиться книгой: