Карен хохотнул в трубку, и успокоил:

— Антон, малыш, это не слежка. Это охрана. Ты теперь работаешь на меня, ты очень ценный кадр и я просто обязан позаботиться о твоей безопасности. Согласись, кадры надо беречь. Они же решают все, как усатый говорил. По логике вещей не исключено, что у меня в команде есть засланный казачок от Дамира. Как и у меня в его среде. Это нормальный процесс. И он наверняка уже знает, что ты мой человек. Вот чтобы предупредить возможные эксцессы, я и приставил к тебе охрану. Они всегда будут рядом, и позаботятся о тебе, если что. Так что работай спокойно, дорогой. А на ребят не обращай внимания. Ты же не обращаешь внимания на случайных прохожих? Вот и к ним относись аналогично. Все, дорогой, мне надо работать. А от тебя жду результатов через пару дней. До связи.

Разыграно было почти идеально. Каждый из актеров безупречно сыграл свою роль, и ни один не поверил другому ни на йоту. Ну, ладно. Продолжим наш дешевый спектакль. Вот только зрители в ближайшие пару часов мне совершенно без надобности. Потому что я собираюсь сыграть сцену, которая пьесой не предусмотрена. А именно — встретиться со следователем, у которого в свое время Карен позаимствовал протокол допроса Летунова.

Найти мне его большого труда не составило. Не потому, что я такой крутой. Все же база данных УВД, — это база данных УВД. И вопреки расхожему мнению, купить ее на барахолке совсем не просто. Менты свои секреты охраняют ревностно, и взломать их сервер едва ли удастся даже самому удачливому хакеру. Я поступил проще. Просто позвонил своему давнему знакомому, замначальника убойного отдела УВД Никите Северенко. С ним у меня сложились прочные приятельские отношения, он мне вполне доверял, до известной степени, разумеется. И я вполне справедливо рассудил, что в такой, в общем-то, ничтожной просьбе он мне не откажет. И Никита моих ожиданий не обманул. Для начала поломался, конечно. Все же речь шла о сотруднике МВД, пусть и бывшем, как выяснилось. Тем не менее, в результате получасовых переговоров у меня в блокноте появился адрес и телефон следователя, который двенадцать лет назад вел дело об убийстве Бакшиша.

Теперь мне предстояло дело посложнее. Одно дело получить от Никиты адрес, и совсем другое — в этот адрес попасть. Да так, чтобы "топтуны" мои за мной не увязались. Ну, да я тоже не пальцем деланный, год службы во взводе разведки недаром прошел. Ну, и природной смекалкой не обделен. Так что план я придумал бесхитростный, и потому безотказный. Как говорится — все гениальное просто.

Ближе к вечеру я подъехал к одному из домов на Архитектурной, в котором когда то жил мою двоюродный брат. С Юркой мы выросли практически вместе, и дом этот, послевоенной постройки, мне знаком как свой собственный. Как и все дома по этой небольшой, тихой улочке. Их еще называют "сталинскими", хотя усатый к строительству ни малейшего отношения не имел. Просто строились они в конце сороковых руками пленных немцев, о чем в районе знает каждый ребенок. Так же, как и один из лучших теперь в городе кинокомплексов "Победа", ранее бывший просто кинотеатром. Как, наверное, тряслись у немцев руки, как они скрипели зубами, выкладывая на фронтоне название! Для них это слово было вожделенным, а сотворить его пришлось будучи побежденными, для победителей, которых явно недооценили. Впрочем, это все историческая лирика. Главное, на что я рассчитывал, так это на добротность и аккуратность немецких архитекторов. Они, по европейской традиции, строили дома с проходными подъездами, что в нашей глуши считалось ненужным излишеством. Конечно же, все двери запасных выходов позже были наглухо заколочены, по советской привычке делать все через задницу. Но нам, тогдашним пацанам, такой пустяк совсем не мешал расковырять гвозди, чтобы можно было втихаря улизнуть при игре в казаки-разбойники. Вот и пригодились отроческие навыки.

Синий "Опель" остановился метрах в двадцати от меня. Из открытых окон тут же потянуло сизым дымком. Видно, мои соглядатаи решили, что я к очередному фигуранту, и настроились на долгое ожидание. И правильно. С полчаса вам, родные, придется потерпеть.

Войдя в подъезд, я вдохнул знакомые с детства запахи коммунальных квартир, которые не расселили до сих пор, с ностальгией вспомнил беззаботное детство, вздохнул, и преодолев несколько ступеней, спустился в полутьму черного входа. Машинально нащупал пальцами огромные гвозди, которые мы давным-давно с пацанами превратили в удобные ручки. Повернул их, и слегка надавил плечом на дверь. Дверь скрипуче подалась, и на площадку ворвался дневной свет с улицы. Надо же. Столько лет прошло, а все осталось, как было. Приятно, что хоть что-то остается в этой жизни неизменным.

Выскользнув наружу, я осторожно прикрыл дверь, подпер ее подобранным на газоне камнем, и зашагал во дворы, на противоположной стороне улицы. Нет, я не бродил бесцельно, пытаясь убить время. Просто следователь, как выяснилось, живет на соседней улице, буквально в ста метрах от бывшего дома моего брата. А поскольку район это я облазил в детстве вдоль и поперек, то сориентироваться мне труда никакого не составило. И уже через пять минут я старательно давил в кнопку звонка нужной мне квартиры. На пятый или шестой звонок, наконец, защелкал замок, дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щель выглянул хмурый и седой мужчина преклонных, как мне показалось, лет. На его молчаливый вопросительный кивок я пояснил цель визита:

— Могу я видеть Зайчика?

Нет, не подумайте, что я издевался над пожилым человеком. Просто фамилия такая вот трогательная и немного смешная для грозного следака областного УВД. Зайчик Александр Федорович. На мой вопрос мужчина ответил вопросом хмурым, как и он сам. Даже двумя:

— А по какой он Вам надобности? И с кем имею честь?

Вытянув из кармана джинсовой куртки членский билет Союза журналистов, я предъявил его, со словами:

— Я журналист. Зовут меня Антон Полетаев. Могу я видеть Александра Федоровича?

Чуть поразмыслив, мужчина прикрыл дверь, снял цепочку, и, распахнув дверь пошире, пригласил:

— Входите.

Я шагнул в полутемную прихожую, и едва не поперхнулся от слов:

— Я — Зайчик Александр Федорович. Что, удивлены? Это ведь мне только по паспорту числится пятьдесят четыре года от роду. А выгляжу, как видите, на все семьдесят. И тому есть причина. Может, и хорошо, что Вы ко мне именно сейчас пожаловали. И я догадываюсь, по какому именно поводу. И узнал Вас сразу, могли и не козырять ксивой. Просто время выигрывал, чтобы сообразить: стоит ли с Вами говорить? Проходите в зал, я приготовлю кофе…

Ожидать Зайчика пришлось минут пять. За это время я рассмотрел квартиру, очень скромную, надо сказать. И пришел к выводу, что не так должен бы жить продажный следователь, наверняка получивший хорошее вознаграждение за должностное преступление. А что подобный факт был вскрыт — сомнений не было. По информации полученной от Никиты я уже знал, что через месяц после процесса над Летуновым Зайчик был уволен из органов, и сам отдан под суд. Причем, в базе данных не было никакой информации за что, по какой статье и на какой срок. Или Никита не посчитал нужным мне такие сведения сообщить. И его понять можно. Он и так много для меня сделал за чистое "спасибо". Хотя, и Никита не так прост, и должок потребует вернуть, придет время. Но все справедливо.

Зайчик вошел в комнату с подносом в руках, на котором дымились две чашки ароматного кофе, сваренного в "турке", и бутерброды с вареной колбасой. Вот так. Скромно, не как у Карена, зато искренне. Поставив поднос на стол, Зайчик сел напротив, и в упор посмотрел на меня прозрачными глазами:

— Что, любуетесь на "роскошь"? Ищете следы моего незаконного богатства? Вы ведь, насколько я понимаю, по делу Летунова меня посетили?

Неопределенно хмыкнув, я уклончиво ответил:

— Ну почему именно по делу Летунова? Мало ли поводов…

Зайчик резко перебил меня:

— Не мало. Их совсем нет. Это был единственный случай в моей практике, когда я пошел на сделку с собственной совестью. Он был первым, и последним. И говорить с Вами я буду только потому, что знаю Вас, заочно, разумеется, как честного и объективного журналиста.

Помолчав, он неторопливо выпил кофе, закурил трубку и тяжело, со свистом и хрипом, закашлялся. Остановиться не мог минут пять. Я терпеливо ждал, уже догадываясь о причине. Изможденный вид, посеревшая кожа, хрипы в легких…

Перестав, наконец, захлебываться кашлем, Зайчик перехватил мой сочувствующий взгляд, и уточнил:

— Уже догадались? Да, туберкулез в последней стадии. Жить мне осталось не более двух-трех месяцев. Потому и смолю напоследок. Ни к чему оттягивать конец, не для чего. А двух месяцев мне хватит…

Вытерев синюшные губы платком, он не стал уточнять, для чего именно ему хватит двух месяцев, и продолжил:

— Я не стану спрашивать, как Вы узнали о деле Летунова. Я имею ввиду ту его часть, которая не стала достоянием общественности. Не сомневаюсь, что официальную версию Вы знаете. А вот об изъятом протоколе допроса обвиняемого, а позже осужденного Летунова, знают всего несколько человек. Теперь и Вы. И Вас, конечно же, интересует, почему я это сделал?

Я молча кивнул. Зайчик загасил трубку, и кивнул мне на пепельницу:

— Курите, если желаете. Мне хуже уже не станет… Так вот. Когда Летунов на одном из допросов признался, что убийство совершил не он, а его хозяин Салихов, я, признаться, немного ошалел. Подозреваемый подкидывает мне информацию, которая в корне меняет все дело. И ведь верить остается только ему, или Салихову. Из пяти человек, пришедших на "стрелку", в живых остались только они…

Перехватив мой взгляд, Зайчик уточнил:

— Да, были застрелены и оба охранника Мордовского. Это как-то затерлось, личность Бакшиша все затмила. А убийство было тройным. И я не сразу сообразил, что уже в тот день не мне одному было известно, что Летунов сдал своего хозяина. Поначалу взял вину на себя, а потом сдал. Уже позже я узнал, что в СИЗО Летунова навещали люди Багдасарова, и под их давлением он раскололся. Уж не знаю, чем они его прижали, могу только догадываться, зная, какой зверь Карен. Вы ведь не обольщаетесь на его счет?

Я, все так же молча, покачал головой, не решаясь перебивать. Александр Федорович усмехнулся:

— Удивлены, что я знаю о Вашей связи с Кареном? Не удивляйтесь, я все же следователь, хоть и бывший. И у меня есть свои профессиональные секреты. К тому же имею серьезный интерес к личности Карена… Знаете, Антон, когда появился тот самый протокол допроса Летунова, а вслед за ним на меня вышли люди Карена, я не слишком и удивился. Предполагал нечто подобное. Понятно, что ему нужен был убойный компромат на конкурента. Который он держал бы как джокер в рукаве, до поры. А ведь я уже повестку выписывал Салихову, на очную ставку с Летуновым…

Тут меня прямо таки кольнуло в сердце, от ощущения нестыковки. И я впервые за монолог Зайчика рискнул его перебить:

— Простите, я не понимаю: к чему такие сложности? Принудить Летунова написать признание о Салихове, а потом изъять его из материалов дела и похоронить в собственном сейфе. И на суде Летунов все равно взял всю вину на себя! Не проще было заставить его просто написать признание, и этим держать Салихова на крючке?

Зайчик усмехнулся. Только что вслух не сказал: "Умный ты мужик, но дура-а-ак…"

— Антон, Карен та еще лиса. Одно дело просто бумажка с подписью, и другое — официальный протокол допроса, подписанный следователем. К тому же он двух зайцев убивал. И убойный компромат на конкурента получил, и приобрел карманного следака из центрального аппарата. А я, без скромности скажу, фигурой был значимой. И на предложение Карена я согласился. Мне предложили классический кнут и пряник. Причем кнут был увесистым, а пряник совсем крохотным. Но мне удалось сторговаться. Мне, верой и правдой служившему всю жизнь! Как базарному торгашу! И знаете почему? Моя жена уже год была тяжело больна. Нужны были огромные для меня деньги на лечение в Австрии, которых мне не удалось бы собрать и за десять лет. Даже если бы я продал все, что имел. И тогда я решил продать душу дьяволу, в лице Карена. За пятьдесят тысяч долларов. И аванс получил, десять тысяч. И успел на эти деньги жену отправить в клинику, и оплатить ее пребывание в течение десяти дней. А собственно на операцию Карен воровским словом пообещал перечислить необходимую сумму на счет клиники. На следующий день меня арестовали. Потом СИЗО, суд, и "красная" зона. Всего то на шесть лет. В течение года я не получал писем ни от жены, ни от дочери. Они просто не доходили. А я сходил с ума от беспокойства. И только через год прорвалось письмо от дочки, Наташи, с известием, что мама умерла в клинике на четвертый день после поступления. По той причине, что операцию ей делать не спешили из-за отсутствия денег. А я ей писал весь год. Уже мертвой… Одного до сих пор понять не могу. Зачем Карену нужно было меня посадить, если ему нужен был свой человек в следственном Управлении? Ведь посадили то меня только за взятку. За те самые сорок тысяч долларов, которые люди Карена положили в банк, открыв счет на мое имя. Копию счета подкинули в Управление собственной безопасности. А Летунов заявил, что я вымогал у него эту сумму за развал дела. Деньги на мой счет положили, а дело я так и не развалил. Ну, он и сдал меня с легкой душой якобы за обман. Ну, и вообще тонко и ненавязчиво обмазали меня грязью. И ведь поверили Летунову, а не мне! Как же, убойный компромат — такие деньги на счету нищего следака! И происхождение их стало известно…

Помолчав, он снова набил трубку, но раскуривать ее не спешил. Я тоже подавленно молчал. Собственно, и говорить больше было не о чем. На все мои предполагаемые вопросы Зайчик уже ответил, полно и исчерпывающе. Опыт. Его не пропьешь, ни зоной, ни туберкулезом не вытравишь. И я задал свой единственный вопрос, который возник по ходу монолога бывшего следователя:

— Александр Федорович, как получилось, что вы, отсидев шесть лет, не занялись лечением всерьез. Я понимаю, смерть жены, но… Ведь для лечения туберкулеза не требуется колоссальная сумма денег. У Вас дочь…

— Ее нет.

— То есть?

— Наташи нет. Она пропала два года назад. А я в это время еще сидел. Вы полагаете, что Карен позволил бы мне освободиться через шесть лет, зная, какие чувства я к нему испытываю? Он устраивал мне в зоне провокацию за провокацией, я почти год безвылазно просидел в ШИЗО. Где меня регулярно избивали за малейшую провинность. Упаси Вас Бог когда-нибудь попасть в зону. Вы знаете что такое "бур"? Это каменный мешок два на два метра, в котором по колено ледяной воды и нары опускаются только на ночь. Туберкулез и ревматизм обеспечены уже через пару месяцев. И я решил бежать. Я совершенно точно знаю, что не убил при побеге часового, а только оглушил. Но когда меня поймали, вдруг выяснилось, что я уколол его заточкой в сердце. Молодого пацана, у которого наверняка есть папа с мамой и любимая девушка. И на рукоятке обнаружились мои пальчики. В результате я получил еще пятнадцать лет, и освободили досрочно только из-за последней стадии туберкулеза. Теперь можете себе представить, сколько жизней поломал Карен?

Я мрачно кивнул. Раньше я мог только догадываться.

— А как же Ваша дочь? Вы пытались ее искать?

— Пытался. Из зоны. Понимаете, какое это безнадежное занятие? Писал соседям, знакомым. Из шести только один рискнул сообщить, что Наташа исчезла. Я писал заявление, отправлял его по почте. Из зоны! Кто его станет рассматривать всерьез? Она до сих пор числится утратившей родственные связи. Ее даже в розыск не объявляли, несмотря на все мои просьбы к бывшим коллегам. Все отвернулись от меня. Да и правильно. Ренегат он и есть ренегат.

И, подавшись ко мне через стол, лихорадочно пробормотал:

— Я убью Карена. Клянусь памятью моей жены и дочери. Убью. Кто-то должен остановить эту кровожадную тварь. Но если мне это не удастся, я прошу тебя: сделай все, чтобы его хотя бы посадили. Я знаю, ты честный мужик. И то, что ты взялся на него работать, это видимость. Не верю, что такой, как ты, станет подмахивать ублюдку. Я очень тебя прошу. Нет, я заклинаю тебя: выполни мою последнюю просьбу. Ради моей жены и дочери. Ради всех, кого загубил этот упырь…

Спускаясь по лестнице, я старался не оступиться, и не грохнуться в полутьме подъезда, в котором, кажется, не горела ни одна лампа. Но вместо узких ступеней перед глазами, почему-то, было изможденное лицо несчастного следователя, а в ушах бился его почти истеричный хрип: " Ради моей жены и дочери. Ради всех, кого загубил этот упырь…" И не думаю, что все можно списать только на его полусумасшедшее состояние. Нет, оно, разумеется, тоже имеет место быть. Как и сжигающий его туберкулез. Но если то, что он мне рассказал, правда… А ведь очень похоже на правду. Тогда Карен еще худший вампир, чем я предполагал. Даже с учетом моей богатой фантазии.

Мне вдруг безумно захотелось принять душ. Словно прикоснулся к чему-то очень омерзительному и липкому. И еще напиться. Потому что на трезвую голову знать такое — это верный путь в психушку. Вот живет себе такой Дракула, сосет кровь из окружающих, и все то его считают приличным человеком и влиятельным бизнесменом. Ну, если не все, то, по крайней мере, те, от кого его процветание во многом зависит. И его терпят! Потому что он удобен. Он выгоден. Господи, да что же за государство у нас такое, если позволяет даже своих верных слуг шельмовать в угоду вору и убийце?!! Чего же ждать от него простым смертным, которые могут рассчитывать только на свои силы?..

Надзиратели мои так и ожидали. Терпеливо и бесстрастно. Молодцы ребята, психика у вас в порядке. Ее ничто не сокрушит. Даже осознание того, что служите Карену, прекрасно зная, кому именно служите. Один даже нахально помахал мне рукой из-за стекла. Значит, уже получили новые инструкции от хозяина, и решили вообще не маскироваться. Ну, оно и к лучшему. Пусть Карен спит безмятежно, будучи уверенным, что я у него под колпаком. Спокойнее, когда неприятель уверен, что держит тебя за глотку. И иметь при этом определенную свободу действий. И ну вас всех к черту.

Свой план, в смысле принять душ и напиться, я выполнил на все сто процентов. Уже через час я сидел в кресле свеженький после контрастного душа, тупо пялился в телевизор, и сам-на-сам употреблял коньячок, тяжело ворочая мысли в гудевшей как набатный колокол голове.

В сущности, выбора большого у меня теперь не было. Если события стали развиваться по такому сценарию, то что же будет дальше? Карен не успокоится только на одном моем, в целом безобидном, материале, ему потребуется полное устранение конкурента. Это уже очевидно. Нет, он, конечно, мог бы организовать покушение на Салихова. И наверняка делал такие попытки не раз. Как и Салихов на него. В те годы, когда они оба были еще откровенными бандитами. Но только я что-то не припомню ни одного сообщения в прессе на этот счет за последние пятнадцать лет. Все делалось, если делалось, втихаря. А уж теперь им и совсем без надобности голимый криминал. Зачем? Если есть прекрасная возможность устранить конкурента руками закона? Салихов в зоне — это уже не столь могущественный Салихов. Пока тот будет сидеть, Карен и его дело, и его людей к рукам приберет. Тесно им в одной области. И мне с ними — тоже. И теперь, как ни дико это звучит, единственной реальной защитой от Карена мне может служить только Салихов. С этой мыслью я и отключился до утра…

* * *

Да простит меня за хамство Василий Иванович Суриков, но, на мой взгляд, свое гениальное полотно "Утро стрелецкой казни" он задумал с похмелья. Потому что только с большого бодуна и можно представить себе подобные ужасы. Даже если они имеют фактическое подтверждение.

Проснулся я с тупой болью в затылке, сухостью, кажется, даже не во рту, а во всем кишечнике, и с таким омерзительным настроением, что самому в пору на плаху, как за избавлением. Да к тому же телефон надрывался в прихожей, словно это его казнить намеревались, и он молил о помощи, как о последнем одолжении. Сжалившись, я снял трубку, телефон заткнулся, зато в уши ворвался почти истеричный голос Никиты:

— Антон, твою мать! Что происходит?!! Ты был у Зайчика?

Отодвинув трубку от уха, я малость обиделся на Никиту. И удивился. Никогда, за много лет знакомства, не слышал у него таких истеричных ноток в голосе. Свою обиду я тут же реализовал в хриплые слова:

— Никита, не верещи. У меня пакостное состояние, я с трудом воспринимаю действительность. Давай спокойно и по порядку. У Зайчика я был вчера, ближе к вечеру. Теперь ответь: к чему вопрос?

— А к тому, — прорычал Никита, — что сегодня в семь тридцать утра Александра Федоровича Зайчика обнаружили мертвым. Висящим в петле. Соседи обратили внимание, что дверь приоткрыта…

Не смотря на сушняк во всем организме, я мгновенно покрылся холодным потом. Стало зябко. И тоскливо. Откашлявшись, я пробормотал в трубку:

— Я так понимаю, основная версия самоубийство?

— Правильно понимаешь.

— Это чушь, Никита. Он не мог покончить с собой. Я это точно знаю. И догадываюсь… Да нет, почти уверен, чьих рук дело это "самоубийство"!