Но в числе достоинств Густава было необычайное трудолюбие. Никто из наблюдавших за тем, как он работает, не мог бы назвать его должность в фирме просто синекурой. По собственной инициативе он стал главным соглядатаем компании, всюду шныряя и вынюхивая, каждый ли сполна отрабатывает получаемые от Круппа деньги. Одна из его действующих на нервы привычек, которая заставляла телефонисток быстрее переключать линии, – это хронометрирование своих собственных междугородних телефонных разговоров. Он фиксировал момент, когда вешал трубку, чтобы проверить, совпадает ли цифра, отмеченная в журнале оператора компании, с его собственной. В конце каждого дня Густав требовал полного отчета от своего шофера, камердинера и секретаря фрейлейн Крене. Он настаивал, чтобы каждый из них доложил, как провел день. Густав также хотел точно знать, сколько денег они истратили – его или своих, это не имело значения, – и что купили. Этим и ограничивался его разговор с ближайшими сотрудниками; Густав никогда не сказал им ни одного приветливого слова, никогда не поговорил о погоде, даже никогда не пожелал им «веселого Рождества». (Секретарь находит такие правила поведения чрезвычайно жесткими. Теперь эта пожилая женщина на пенсии, она считает невозможным обсуждать их. Само воспоминание об этом, объясняет она, «слишком ее нервирует».)

В отличие от Альфреда Круппа Густав Крупп не мог воздействовать непосредственно своим личным авторитетом на рабочих и служащих фирмы. Теперь их стало намного больше, чем когда-то. Для большинства из них Густав оставался далеким, и он пользовался «кнутом и пряником», позаимствованными из «Общих положений». Льготы крупповцев росли, но одновременно повысились и требования к тем, кто пользовался этими льготами. 30 тысяч крупповцев, живших целыми колониями, располагали теперь самыми благоустроенными жилищами среди рабочих Рура. В обмен за построенные для них дома они шли на отказ от участия в профессиональных союзах и Социал-демократической партии Германии, а также подчинялись наблюдению инспекторов фирмы, которые имели право входить в их дома в любое время дня и ночи, чтобы убедиться в том, что установленные Круппом правила поведения и образа жизни строго соблюдаются. Один американский репортер посетил город и передал по телеграфу своему редактору материал о «мужественных сынах Вулкана». Он сравнивал «роскошь» крупповских коттеджей с «грязными жилищами в чикагских скотопрогонных дворах Пакингтауна». Но есть, отмечал он в заключение, одна ложка дегтя в бочке меда. Те, кто работает на Круппа, должны жертвовать своей политической свободой. «Для любых практических нужд люди Эссена – душа и тело собственности Круппов».

Если бы новый Крупп прочел этот опус, он, вероятно, одобрил бы его, хотя, естественно, он был менее откровенен в своих обращениях к крупповцам. Он говорил им, что считает себя «опекуном доверенного ему наследства». «Общаясь с вами, я понял, – как объяснял он позднее, – что вы привыкли видеть в семье Круппа, которую я теперь представляю вместе со своей женой, не просто нанимателя, но и сотрудничающего с вами руководителя. Это делало меня гордым и одновременно скромным, – и растроганно добавил: – Деревце, когда-то посаженное Альфредом Круппом и заботливо выращенное Фридрихом Альфредом Круппом, – это деревце преданности и взаимного доверия со временем выросло в огромное дерево, ветви и веточки которого распростерлись далеко. Я шагнул под их защитную сень и узнал, что век традиции крупповцев принес свои весомые плоды».

Некоторые ветви и веточки ушли так далеко, что никто в Руре их так никогда и не увидел. Между 1906 годом, когда Густав стал формальным председателем совета директоров фирмы, и 1909 годом, когда он фактически принял на себя руководство, Крупп с удивлением узнал, что, помимо всего прочего, фирма владеет большой долей австралийской черной металлургии, имеет концессии на разработку богатых месторождений монацитового песка в Индии и стала монопольной хозяйкой обширных никелевых разработок в Новой Каледонии через подставную французскую компанию. Резервы фирмы «Фридрих Крупп» наращивались во всех промышленных странах. И хотя Берта об этом не знала, ее финансовый совет вложил один миллион марок из ее капитала в акции английских фирм, производящих вооружение, что и заставило Густава заняться в Лондоне делами, вместо того чтобы сидеть, позируя для портрета. А Берта и Шнайдеры владели не меньшим числом акций австро-венгерского завода «Шкода», чем любой австрийский инвестор.

В одном только Эссене Круппу принадлежал комплекс из 80 дымящих фабрик. Впервые увидев их, Густав буквально лишился речи. Они потребляли больше газа, чем окружающий их город, больше электричества, чем весь Берлин, и представляли собой огромный город в городе, со своей полицией, пожарной охраной и правилами уличного движения. Но целые мили мрачных строений, расходящихся по всем направлениям от старой «Гусштальфабрик», заслоняли более важную роль АО «Фридрих Крупп» как компании-держателя. Эссен был только верхней, видимой частью айсберга. В Западной и Северной Германии компания-держатель контролировала восемь других гигантских сталелитейных предприятий (один лишь «Рейнхаузен» имел 6 высоких, как башни, доменных печей и 15 воздуходувных машин); судостроительную верфь «Германия» в Киле; литейные заводы, угольные шахты, рудники, глиноземные и известковые карьеры в дальней Силезии, а также три испытательных полигона – в Меппене, Дюльмене и Тангерхютте – каждый из них превосходил любое государственное стрельбище в мире. Ежегодно владения Берты вне Эссена давали 2 миллиона тонн угля, 800 тысяч тонн кокса, 100 тысяч тонн железной руды и 800 тысяч тонн чугуна, а судя по первому годовому отчету Густава, на полигонах было расстреляно в опытных целях 48 880 снарядов и 25 131 оружейный патрон – количество, достаточное для крупной балканской войны. Его коллеги – члены правления – говорили о фирме только в превосходной степени: у нее величайшие возможности, самые высокие дивиденды, самый значительный концерн, самая грозная пушка, – хвалились они, и были правы.

Мог ли Густав улучшить этот рекорд? Мог ли он успокоить седой призрак Большого Круппа, создав нечто поистине достойное старого негодника? Он мог и создал. Крупп был огромен; Крупп должен стать еще внушительнее. Однако прежде всего ему нужен символ. Конечно, вилла «Хюгель» была прекрасной резиденцией, вернее, станет такой после того, как Густав украсит ее темными панелями и обставит массивной вильгельмовской мебелью. Но разве Альфред не говорил, что его работа для него – священнодействие? Густав решил, что штаб-квартира фирмы должна выглядеть столь же впечатляюще, как и замок. И в течение трех лет своего формального председательства он спроектировал цитадель труда и лично контролировал ее возведение. Здание главного управления представляет собой второе наиболее знаменитое сооружение в крупповской империи. В то же время его, пожалуй, можно отнести к самым уродливым административным зданиям в Европе. Унылое, отделанное в вульгарном стиле, похожее на крепость здание было сооружено из пористого камня, быстро покрывшегося копотью, что придало всей конструкции вид огромной глыбы шлака. Один маленький эркер, украшенный тремя кольцами, выходил на улицу на втором этаже. Это была контора Круппа. Выгляни он наружу, чего он, конечно, никогда не делал, то увидел бы удивление на лицах прибывающих посетителей.

Устроившись в этом кошмарном сооружении с его тюремным запахом, Крупп издавал отсюда приказы о расширении фирмы. Трех стрельбищ было уже недостаточно, он хотел иметь четвертое. «Рейнхаузену» теперь нужно больше доменных печей. Изучая материалы о Русско-японской войне, последнем из крупнейших военных конфликтов между великими мировыми державами, он заметил, что огонь артиллерии привел к созданию оборонительных окопов, огражденных колючей проволокой. Со своей жуткой, но безупречной логикой Густав предугадал, что при любых будущих боевых действиях колючая проволока будет иметь огромный спрос (в течение года 1-я Балканская война подтвердила его мнение); в 1911 году он купил самый крупный в Германии проволочный завод Хамма в северо-восточной части Рура. Промышленники повсюду приобрели патентные лицензии на изобретение Рудольфа Дизеля. Если на кильской верфи собирались выпустить самую мощную в мире армаду подводных лодок, то Крупп должен был стать крупнейшим в мире производителем дизельных моторов, и он им стал. На очереди было открытие нержавеющей стали; он настаивал на получении патента и на это изобретение и в 1912 году получил его. Все эти проекты требовали чрезвычайных капиталовложений. Не колеблясь, Густав объявил подписку на заем в 50 миллионов марок, и так же без колебаний общество на него откликнулось. Дивиденды фирмы «Крупп» росли с каждым годом. В 1911 году доход от инвестиций Берты составил 10 процентов; в 1912-м – 12 процентов, а в 1913 году достиг 14 процентов, рекордных для Германии. «Ежегодник миллионеров» сообщал, что третьим из самых богатых лиц в стране был барон фон Гольдшмидт-Ротшильд, зять последнего в Германии потомка по мужской линии франкфуртского банкирского дома. Он имел 163 миллиона марок. Принц Хенкель фон Доннерсмарк шел вторым со своими 254 миллионами марок, ну а первой была Берта Крупп: 283 миллиона. Ее годовой доход превышал 6 миллионов американских долларов. И вкладчиков в дело Круппа привлекала игра на повышение; рынок вооружений становился все оживленней.

* * *

Празднование столетия фирмы «Фридрих Крупп» началось с приходом лета 1912 года раздачей 14 миллионов марок рабочим и служащим фирмы и таким образом обещало всевозможные щедроты. В рейхе оно стало эквивалентом бриллиантового юбилея королевы Виктории 1897 года – разгул транжирства, шовинизма, самовосхваления и слезной ностальгии. Сам юбилей, писала «Нэйшн», отмечался в Германии, «словно фирма является филиалом правительства, и в определенном смысле так оно и есть». Газеты посвящали Круппу тысячи столбцов, в которых проводилась параллель между семьей и народом. Журналы объясняли, как подъем промышленной империи Круппа был связан сложной паутиной нитей с подъемом рейха. Авторы передовых статей напоминали своим читателям, что сто лет назад, когда Альфред Крупп вышел из чрева матери, Германия только начинала сбрасывать наполеоновское ярмо и переживать брожение, которое достигло кульминации в Версале в 1871 году: в честь победы над Францией в каждом городке Германии появились памятники, и местные бургомистры поднимались на постамент под статуей, чтобы воздать хвалу Круппу. Его предприятие, по словам одной газеты, «сегодня, как и десятилетия назад, является величайшим в мире производителем продукции для войны».

В Эссене празднования были распланированы на три дня. Вильгельм прибыл из Берлина, облаченный в мундир Верховного военачальника, как он любил величать себя в те дни. Его сопровождали все прусские принцы, канцлер фон Бетман-Гольвег, члены правительства и все генералы и адмиралы империи. Примечательна написанная маслом картина из семейного архива Круппов, которая изображает всех этих высокопоставленных лиц, собравшихся в новом мраморном актовом зале главного управления фирмы. Густав выступает перед ними с обращением; словно восковой манекен, его фигура поднимается из моря листьев. Справа – члены Генерального штаба; слева – голубовато-золотистые мундиры приближенных адмирала Тирпица. Его императорско-королевское величество взирает на докладчика, сидя на стуле в середине яркого ковра, лицом к Густаву; вокруг него три дамы в неимоверных цветастых шляпках того времени – супруга кайзера, Марго и Берта, а позади сидят гражданские члены правительства. Видно, что они клюют носом. Вильгельм выглядит нетерпеливым: либо потому, что он не мог вынести смертельно скучную речь Густава, либо ему позарез требовалось начать свое собственное пламенное обращение.

Его величество редко заставлял скучать аудиторию. Вторя газетам, он начал с напоминания о том, что возникновение «завода литой стали» совпало по времени с началом немецкого националистического движения, «которому было суждено освободить нацию от угнетателей». «Пушки Круппа, – продолжал он, – гремели на полях сражений, где шла борьба за единство немецкой нации и была одержана победа, в орудиях Круппа и сегодня – сила германской армии и германского военно-морского флота. Корабли, построенные на верфях Круппа, несут германский флаг по всем морям. Крупповская сталь защищает наши суда и наши форты. – И как бы между прочим он добавил: – Но в цехах Круппа не просто эксплуатируют труд рабочих. В них также впервые в Германии признали существование новых социальных проблем и необходимость пытаться разрешить их, подводя к созданию социального законодательства». Повышая свой гнусавый голос, он призвал аудиторию оставаться «верными традициям Дома Круппов, во славу имени Круппа, во славу нашей промышленности и на благо германского фатерланда». Затем, пригладив свои кудри двумя резкими движениями здоровой правой руки, он воскликнул: «Дому и фирме Круппа: ура, ура, ура!» Присутствующие вскочили с мест и проскандировали в ответ: «Да здравствует кайзер и рейх!»

Каждому из гостей был преподнесен экземпляр юбилейного издания «Крупп. 1812–1912» – огромная книга, где прославлялись достижения дома и фирмы. Второй день был посвящен выставкам, показу техники и длительным банкетам во временном зале, сооруженном для данного случая в южной части территории виллы «Хюгель» с видом на медленно текущий Рур. Но как только выдавалась возможность, Густав и Берта ускользали от кайзера и уходили в рощу. Они репетировали представление. Густав решил увенчать третий день празднований рыцарским турниром в феодальном духе – не инсценировкой, а подлинным действом. Представление называлось «С нами святая Варвара! С нами святой Георг!» по именам покровителей боевой доблести. Участники турнира должны были орудовать настоящими копьями, способными наносить настоящие раны. Целый месяц дюссельдорфская костюмерная мастерская работала в несколько смен, чтобы одеть всех подобающим образом. Берта должна была нарядиться средневековой дамой, администраторы – вассалами, а избранные крупповцы – ландскнехтами. Сам же Густав имел сделанные по мерке, отшлифованные до блеска латы из высокоуглеродистой стали; никто из его противников не смог бы пробить эти доспехи.

В то время не слишком стремились к эстетике, но все же такая бесшабашная демонстрация безвкусицы была несколько чересчур. Эрнст Хокс, прочтя сценарий, в ужасе бросился к Густаву. Турниры – анахронизм для истории Круппов, убеждал он, тряся своей коротко стриженной головой со щетинистой бородой. Последний документально зафиксированный рыцарский турнир состоялся в Германии во времена правления Максимилиана I, который умер в 1519 году, почти за семь десятилетий до появления первого Круппа в Эссене. И первые поколения семьи Крупп вообще не имели отношения к той здравице, которую Германия провозглашала теперь. Литейные цеха, прокатные станы и дымовые трубы – гораздо более подходящие символы. Воины уже не сражаются больше в седле с копьями, алебардами и шпагами в руках. Если бы они вернулись к этому обычаю, концерна «Фридрих Крупп» уже не было бы в числе работающих предприятий. Густав стал колебаться, но перестраиваться было поздно: слухи о предстоящем зрелище уже дошли до кайзера, и он с восторгом зачитал высокопарный пролог Гугенберга: «Глаз Вашего императора снова взирает на нас и гордо следит за победным шествием нашего промышленного предприятия… К достоинствам нашего народа, которые должны быть переданы молодым и энергичным людям, относится также древняя германская доблесть и любовь к оружию».

Это вполне соответствовало любви его величества к средневековым манерам. Император направился в свои апартаменты и выбрал самый яркий мундир, самый блестящий шлем, самый острый клинок и самый страшный на вид кинжал. Даже Хокс уже согласился с тем, что турнир можно как-нибудь провести, так что бригады «скорой помощи» в больнице Круппа были готовы забирать раненых.

На следующий день его императорско-королевское величество вошел в императорскую ложу вооруженный до зубов. Берта села между ним и рейхсканцлером, императрица – рядом с Марго. Во втором ряду были Тирпиц, военный министр фон Геринген, глава гражданского правительства фон Валентини, статс-секретарь финансового ведомства рейха и глава рейхстага. Дальше – офицерский корпус. Специальные места были выделены для иностранцев, представлявших страны-партнеры, но всем остальным в выборе мест оставалось полагаться на удачу. Так, американцы и австралийцы примостились за столбами, за штрафной линией. Высокопарное письменное обращение Густава было роздано зрителям, и его копия хранится в семейном архиве, дань веры человека в свой собственный талант. Его первые строки звучали следующим образом:

Ihre Kaiserliche Hoheit, lang lebe Ihr Reich!Dies ist der Turnierplatz, liebe Bertha,Auf dem ich vor Dir und dem Kaiser reiten werde:Ich bitte nun um deinen Segen, Liebste.(Sie gibt ihm ihr Tuch; er kuesst ihre Hand.)Danke!Ваше императорское величество, да здравствует ваш рейх!Вот плац для турнира, Берта,Я сяду в седло, чтобы сразиться ради тебя и кайзера:Молю благословить меня, любимая.(Она вручает ему свой платок; он целует ей руку.)Благодарю!

Его первенец Альфрид, которому еще не исполнилось пяти лет. скакал на маленьком сером пони. На фотографии, сделанной во время репетиции, видно, что он одет как паж; на голове венок из листьев, лицо озабоченное. Возвышаясь в своем дамском седле, Берта взирает на него с обожанием. Она выглядит как персонаж из любительского спектакля «Принц-студент». Густав не обращает ни на кого из них внимания. В полном вооружении и с широким мечом он сидит в седле, под ним огромных размеров жеребец. Густав производит впечатление человека, который знает, что может упасть с коня в любой момент, и сидит как каменный.

Он не упал, потому что так и не поскакал. В тот момент, когда команда из рабочих уже готова была водрузить Густава в латах на коня, появился запыхавшийся курьер с депешей для господина фон Валентини. В течение двадцати лет инженеры предупреждали управляющих рурскими каменноугольными шахтами о необходимости бороться с угольной пылью, периодически поливая шахты водой. Число случаев заболевания силикозом – легочной болезнью, которой подвержены шахтеры, было угрожающе велико, а опасность взрыва рудничного газа все нарастала. Теперь случилось неизбежное. Взрыв произошел в Лотарингии, в шахте около Бохума; погибло ПО шахтеров. В зрительской ложе возникло замешательство. При данных обстоятельствах, высказали свое мнение советники Вильгельма, веселье здесь может быть неправильно истолковано его подданными. Его величество согласился с этим. Он неохотно удалился в императорские апартаменты, чтобы снять с себя латы, оружие и прочую рыцарскую атрибутику. Берта ускользнула; мастера-механики освободили Густава от турнирных доспехов, а сын Альфрид был снят со своего пони и передан на попечение гувернантки.

Если бы трагический случай на шахте не испортил турнира, Альфрид, несомненно, показал бы, на что способен. Его обучали верховой езде, как обучают членов королевской семьи, – каждый день по сорок пять минут тренировки под руководством опытного инструктора, который, будучи человеком незнатным, ехал трусцой несколько позади своего ученика, вежливо призывая: «Господин Альфрид, вперед! Господин Альфрид, носки вниз!» Второй ребенок Берты умер через несколько месяцев после рождения, так что мальчику уделялось особое внимание. Он управлялся со своим пони более искусно, чем Густав со своим жеребцом. Не привели бы его в замешательство и внушительные одеяния участников турнира. С того момента, как Альфрид начал себя помнить (да и задолго до этого), он был в центре всеобщих забот. В Руре перед ним преклонялись больше, чем перед кронпринцем в Берлине. Правление в ответ на объявление Густава о рождении Альфрида выпустило помпезный бюллетень с выражением пожелания от имени 50 тысяч крупповцев, чтобы «благословение Божье» снизошло на будущего Круппа.

Крестины Альфрида были событием национального масштаба. Были выпущены программы и приглашения, забронированы места в зале первого этажа. Присутствовали все сановники, которые были ранее на свадьбе Берты, а позднее посетили неудавшийся турнир Густава, и сам кайзер предстал в качестве крестного отца ребенка. В программе давались разъяснения выбора каждого из имен: Альфрид – в честь прославленного великого деда, Феликс – в честь брата Маргарет, а Эльвин – в честь брата Густава. Отец ребенка лично составил расписание церемонии, где подчеркивалось, что Альфрид Феликс Эльвин фон Болен унд Хальбах, который однажды станет Круппом фон Болен унд Хальбах, будет крещен сразу же после рождения. С тех пор всякое, даже самое мелкое сообщение о нем в печати приобретало значение для всего рейха. Решение последовать примеру Фрица и добавить якорь к своему гербу было расценено как добрый знак; германский военный флот набирает силы, и Британия будет изгнана с морей. Когда Берта шествовала по центру Эссена, все смотрели на ребенка, который следовал за ней; взиравшие на него домохозяйки прекрасно знали, что будущее их собственных детей когда-нибудь окажется в руках этого малыша.

Благодаря страсти Густава вести записи, сохранилась масса сведений о ранних годах жизни мальчика, которому суждено было стать самым могущественным из Круппов за всю историю династии, идолом немецкой молодежи в другом, еще более зловещем рейхе. Добросовестная рука отца отметила, что Альфрид при рождении имел рост двадцать два с половиной дюйма; его рост измерялся каждый год в день рождения до совершеннолетия, когда он уже был выше шести футов. Первыми книгами, с которыми он познакомился, были «Путешествия Гулливера» и произведения Карла Мэя, немецкого Фенимора Купера: «Махди», «В Судане» и «Непревзойденный Верная Рука-П». Но одно наблюдение Берты стоит всех фактов, подобранных Густавом. Она заметила, что из всех ее детей Альфрид был «самым серьезным». Лесть окружающих и частная статистика никакого отношения к этому не имеют. Его серьезность, его самоанализ и его ужасное одиночество стали его величайшей силой и величайшей слабостью, возможно, по причине полученного воспитания. Позднее его братья и сестры тоже получили кое-что из подобного воспитания, но они могли полагаться друг на друга, и, поскольку никто из них не унаследовал фамилию Крупп, родительское внимание тут же переключалось на старшего. Когда он достаточно подрос, чтобы ориентироваться в огромном, унаследованном его семьей поместье, то узнал, что полуподвальный этаж предназначен для слуг; общие комнаты находятся на первом этаже; на втором – апартаменты его матери, отца и посещавшего виллу императора; третий этаж отведен для художественных мастерских; дети, няни и гувернантки занимали четвертый этаж; для гостей оставляли пятый. Однако это не означало, что на четвертом этаже он мог найти себе уединение. У него нигде не было укромного места. В первые годы жизни, когда он только начинал ходить, слугам и служанкам было велено ежедневно докладывать Густаву о занятиях ребенка. Обученный частными домашними учителями по плану, составленному отцом, он свободно говорил по-французски до того, как узнал немецкий. Это обосабливало его от других, так же как и прочие факторы, влиявшие на его жизнь. Ему по десять раз в день внушали, что он должен готовиться к такому будущему, какое недоступно для других. Ответственность прежде всего. Его удел, как и его долг, быть одним из самых ответственных людей в мире.

Долг требует, объясняла ему гувернантка Марго Брандт, сбросить пажеский костюм и забыть о том, чтобы скакать галопом перед его величеством. Ему не будет разрешено скакать верхом по ристалищу вместе с отцом. Он должен оставить конскую сбрую и вернуться к урокам. Это и есть то ответственное, что нужно сделать. В конце концов, это ведь только игра, увещевала она его. Может быть, когда-нибудь он сможет послужить рейху в настоящей войне.

* * *

«Холодная война» – в те дни ее называли «сухой войной» – целиком захватила односторонний ум Густава. За исключением вопроса о нержавеющей стали и опытов с твердой вольфрамо-углеродистой сталью, он почти не интересовался продукцией мирного назначения. Международная торговля оружием включилась тогда в гонку вооружений, устремляясь к незримой пропасти, и Густав Крупп быстро приближался к ней вместе с Шнайдером, Шкодой, Мицуи, Виккерсом и Армстронгом, Путиловым (Россия), Терни и Ансальдо (Италия), Бетхлемом и Дюпоном (Америка). Между ними была существенная разница: Крупп вырвался и теперь несся впереди этой стаи хищников. И Берлин надеялся, что он останется в лидерах. Консервативные депутаты в рейхстаге вновь подняли вопрос: «Является ли Германия лидером в гонке вооружений?» (Ist Deutschland Ruestungstreiber) – и благодаря Эссену ответ был утвердительным – «да». Он всегда был таковым. В мае 1914 года Карл Либкнехт, лидер социал-демократической фракции в рейхстаге, подвел итог этой гонке: «Крупповское предприятие – это матадор международной индустрии воооружений, он первенствует во всех отраслях военного производства». Конечно, раздавались отдельные голоса, сокрушавшиеся по этому поводу. Либкнехт клеймил позором этот «кровавый интернационал торговцев смертью». Эндрю Карнеги, рассматривая сметы расходов на вооружение великих держав, признал, что «серьезно обеспокоен», а на другом конце политического спектра Ленин писал, что Европа стала «пороховой бочкой».

Двадцать лет спустя, когда поднялось антивоенное движение, в кругах интеллигенции стало модным упрощать вопрос о конкуренции между крупнейшими поставщиками оружия. Любой агрессивный шаг Франции приписывался Шнайдеру; каждый новый всплеск милитаризма в Стране восходящего солнца – Мицуи. На деле же соперничество между ними носило более сложный характер. За исключением Круппа, фактически все крупные оружейные торговцы были зарегистрированы на мировых биржах, и в результате «перекрестного опыления» инвестиций, обмена патентами и объединения в картели их интересы часто совпадали. Негодование кайзера во время марокканского кризиса 1911 года часто приписывалось влиянию Густава вследствие ошибочного предположения, будто французы и немцы вводили в заблуждение друг друга, преследуя свои коммерческие интересы в Марокко, и Вильгельм направил туда канонерскую лодку «Пантера» для устрашения французов. За шесть лет до этого, когда император высадил войска в Танжере и потребовал проведения политики «открытых дверей», он действительно подвергался нажиму со стороны директоров Марго Крупп, которые хотели по бросовым ценам сбыть в Марокко устаревшие пушки и были встревожены перспективой тарифных барьеров, которые благоприятствовали бы Шнайдеру. Однако ко времени авантюрного рейда «Пантеры» в Агадир ситуация изменилась. Для сталепроизводителей эта страна стала привлекательной уже не как рынок сбыта, а как источник сырья. И хотя Берлин и Париж спорили, кому из них дергать за веревочки марокканских марионеток от политики, Крупп и Шнайдер, а также Тиссен объединили свои интересы в подставной компании «Юнион дэ мин». Эти фирмы договорились разделить железную руду султана на троих. Менее всего они желали дипломатических осложнений между Францией и Германией. Осложнения возникли из-за того, что реймшейдский стальной магнат Рейнгард Маннесман был исключен из соглашения. Он выплатил марокканцам значительную сумму за концессии по добыче руды. Если бы Марокко стало французским протекторатом, то Маннесман потерял бы все. Он убедил нескольких депутатов рейхстага, что является жертвой, а бряцающий оружием всегерманский союз доделал остальное. Канонерка пустилась в плавание, Великобритания встала на сторону Франции, ход Вильгельма успеха не имел. Марокко стало французским. Шнайдер, не нуждаясь больше в союзниках, вышел из картеля, а все трое немцев – Крупп, Тиссен и Маннесман – остались на бобах.

Однако такие сложные маневры бывали редко. В большинстве отсталых стран торговые агенты, хорошо освоившие старую испытанную тактику «выдавливания глаз» и «удара в промежность», продолжали добиваться поразительных успехов. Одной из самых больших побед в истории такой нечестной игры был бразильский контракт, выхваченный Круппом из-под носа у Шнайдера. Вначале немцы казались совершенными неудачниками. У их соперников было значительно лучшее орудие – французская 75-мм пушка, и люди Круппа знали это. Когда бразильцы назначили первые испытания орудий, эссенские скорострельные пушки даже не прибыли еще в Рио. Зато 75-мм пушки уже были размещены в стране на хорошо охраняемом складе. Утром в день показательных стрельб агент Шнайдера получил истерическую депешу от караульного: склад сгорел, стволы непригодны. Толпа окружила французский склад и забросала крышу зажженными факелами. Все образцы пушек были уничтожены. Благодаря отчаянным телеграммам в Ле-Крезо оттуда была отправлена вторая партия орудий, но, когда судно достигло бразильского порта, где пушки надо было перегружать на речные пароходы, выяснилось, что были подкуплены местные капитаны: они отказались принять груз на том основании, что 75-мм снаряды взрывоопасны. На следующий день одна из газет в Рио-де-Жанейро сообщила как сенсацию, что перуанские войска вторглись в бразильский штат Амазонка. Специальный корреспондент этой газеты, носивший совсем не латиноамериканское имя Гауптман фон Рестсоф, передал, что войска Перу вооружены пушками Шнайдера. Рио, заключил он, должен немедленно приобрести современное оружие. Начавшиеся вечером враждебные демонстрации у французского представительства исключали какие-либо конструктивные обсуждения, а на следующий день пришло сообщение из Рура, что целый артиллерийский парк Круппа отправлен морем в Бразилию. Его закупили не глядя. Когда пушки прибыли на берег, оркестр заиграл «Германия превыше всего», фон Рестсоф стал в положение «смирно», а представитель Шнайдера удалился вне себя от ярости.

Как и все прочие представители европейского истеблишмента, Густав был озабочен событиями на Балканах, но по причинам особого свойства. Других тревожила идущая там война. Крупп не возражал против этого. Он любил хорошую схватку. Но его беспокоил самый ход событий. Хотя каждая из сражавшихся армий имела разнообразное оружие, полученное из Шеффилда, Ле-Крезо и Эссена, но в отношении тяжелых орудий устанавливались определенные сферы влияния. Например, греческие и болгарские пушки были от Шнайдера. Артиллерия Оттоманской империи отливалась Круппом, а эти тупые турки умудрялись все время проигрывать сражения. Осенью 1912 года они практически подорвали блестящую репутацию Круппа, созданную еще под Седаном. Отступая перед греками, сербами и болгарами, войска султана были основательно потрепаны в Кирк-Килисе, Куманове, Люле-Бургасе и Манастире. Это ставило в затруднительное положение Густава, поэтому он почувствовал огромное облегчение, когда в начале 2-й Балканской войны Румыния выступила на стороне Турции. Румыны были и хорошими солдатами и клиентами Круппа, и, узнав, что они погнали болгар, в главном управлении фирмы устроили общее ликование. Каждый раз, как крупповский снаряд поражал цель, Эссен не упускал случая оповестить об этом весь мир, подобно тому как в Берлине чествовали любого немца, если он побивал мировой рекорд, завоевывал награду или вызывал восхищение в других странах.

Постепенно и другие европейцы начали ощущать силу древнего тевтонского духа и приходить к выводу, что легкие победы в войне 1870 года вскружили Берлину голову. Чем больше новое немецкое поколение думало о битвах тех дней, тем более утверждалось в мысли о том, что германская кровь превосходит кровь других народов, что немецкие солдаты непобедимы и что, если какой-либо противник окажется несговорчивым, они повторят победы своих отцов. Эта воинственность немцев, олицетворяемая их императором, начала оказывать глубокое влияние на соседние страны. Менее всего поддавалась воздействию Великобритания, все же в первом десятилетии XX века англичане пришли к убеждению, что в конце концов им придется сражаться против немцев. В 1908 году один британский аристократ заявил: «Опасность теперь состоит в том, что в Европе у нас появился самый грозный конкурент из всех, с кем мы когда-либо сталкивались, – как в количественном, так и в интеллектуальном и в образовательном отношении». В Лондоне ходили по улицам люди в остроконечных касках германской армии, рекламируя книгу о немецком вторжении, а пьеса на ту же тему шла уже полтора года.

Со стороны рейх выглядел монолитным, кайзер – самоуверенным, его офицеры – агрессивными, а единственной функцией Эссена было, по-видимому, служить арсеналом Германии. Поскольку особое положение Круппа у себя на родине было важно для фирмы, никто и не стремился исправить это впечатление. Тем не менее, оно было неверным. В 1911 году старый сталелитейный завод продал свою пятидесятитысячную пушку. Из этого количества более половины ушло клиентам за пределы Германии – пятидесяти двум правительствам в Европе, Южной Америке, Азии и Африке. Когда принадлежность к Германии была выгодна концерну, то он, конечно, ее демонстрировал; крупповские коммивояжеры регулярно сообщали полученные ими разведывательные данные в ближайшее германское посольство начиная с 1903 года. В ответ они, естественно, ожидали некоторой поддержки. Посол Максимилиан фон Брандт был отозван из Пекина за обнаружение дефектов в поставленной туда пушке Круппа, а агент Густава в Константинополе был поселен в особняке по соседству с посольством Вильгельма. Но в действительности фирма была международным институтом. Ее торговые представители, или, как Густав любил называть их, «полномочные послы фирмы «Крупп», были обычно гражданами тех государств, с которыми вели дела, и почти все они имели большие связи. «Полномочный посол» Круппа в Вене был другом Ротшильдов, нью-йоркский посол – родственником Джона Пирпойнта Моргана, копенгагенского ждала карьера датского военного министра, брюссельский посол был зятем военного министра Бельгии, пекинский – племянником исполняющего обязанности главы государства, а римский – председателем итальянской торговой палаты. Последний – Марио Креста – однажды попал в чрезвычайно неудобное положение во время войны из-за Триполи, ставшей следствием второго марокканского кризиса. Италия, преисполненная решимости захватить свою долю в Северной Африке, прежде чем Франция возьмет все, высадила войска, чтобы аннексировать Триполи. Турки нанесли ответный удар в заливе Энвер. Синьор Креста выступал с пламенной речью на патриотическом митинге, призывая новые римские легионы сражаться, как при Цезаре, когда пришла весть о том, что один из этих легионов только что уничтожен пятьюдесятью пушками Круппа.

Но это была забота и риск полномочного представителя – такой же, кстати, который сопровождал и главу фирмы. Подобно тому как его рабочие голосовали за социалистов, но оставались горячо преданы Круппу, так и Густав умудрялся соединять преданность своей стране с заботой о доходах своей жены. В одном из писем к фон Валентини он писал: «Ни фирма Крупп, ни ее владелец не должны быть втянуты в политические баталии». Разве не нонсенс? Если вы ведете торговлю с пятьюдесятью двумя иностранными правительствами и продаете 24 тысячи полевых орудий своей собственной стране, очевидно, что вы увязли в политике так глубоко, как это вообще возможно для непрофессионала. Все-таки Густав, вслед за Альфредом, хотел и того и другого и, убеждая себя в том, что конфликта между его торговой деятельностью и патриотизмом не существует, продолжал заключать многочисленные сделки, явно во вред безопасности Германии. Хотя выдача секрета снарядных взрывателей фирме «Виккерс» была не на его совести. Последний раз это соглашение продлевалось в 1904 году, за два года до того, как он вошел в правление. Не лежала на нем ответственность и за передачу армии США патента на раздвижной хоботовый лафет для полевых орудий, использование которого значительно увеличило маневренность американской армии, способствуя тем самым поражению кайзеровских войск. Подобно германскому послу в Вашингтоне, Круппу и в голову не могло прийти, что Вашингтон и Берлин окажутся в состоянии войны, причем так скоро – еще до того, как маленькому Альфриду исполнится десять лет. Густав имел все основания относиться подозрительно к Санкт-Петербургу. С 1907 года Россия, Франция и Англия объединились в Тройственном союзе – Антанте. Противниками Антанты были три государства Тройственного альянса: Австрия, Италия и Германия. Тем не менее Крупп не жалел денег на взятки, делая все возможное, чтобы вытеснить конкурентов и стать главным фактором укрепления морального духа царской военной верхушки, удрученной победами японцев. Каждый ствол, который Густав отгружал в Россию, усиливал опасное окружение вокруг рейха, и однако же он посылал все, что русские готовы были купить. Его продукция стоила затраченных на нее рублей. Когда войска Гинденбурга в 1914 году захватили русские крепости «великого польского треугольника», то обнаружили, что эти укрепления вооружены самыми последними моделями гаубиц Круппа.

Задолго до этого Густав продемонстрировал, что намерен держать свои двойные обязательства, руководствуясь строго выверенными логическими рамками, и не позволит международной политике империи подрывать свой бизнес. В 1906 году граф Фердинанд фон Цеппелин начал производить в Фридрихсхафене дирижабли для Германии. Три года спустя Крупп взбудоражил международную ярмарку во Франкфурте-на-Майне, выставив там «антицеппелиновские» пушки, которые тут же в спешке начали раскупать наиболее нуждающиеся в них державы – Франция, Англия и Россия. В том же году первый лорд адмиралтейства Англии Реджинальд Маккена произвел еще большую сенсацию в палате общин; состязание между Германией и Великобританией в оснащении флота дредноутами шло уже четвертый год, и вдруг Маккена информирует парламент, что верфи Круппа в Киле готовы поставлять Англии по восемь боевых кораблей в год. Но сделка провалилась. Это было уже слишком, и тут впервые Тирпиц, Армстронг и Виккерс оказались союзниками. Но Крупп все равно выиграл, потому что ему удалось сохранить два вида цен на корабельную броню, беря с Берлина почти вдвое дороже, чем с Вашингтона. Карл Либкнехт огласил эти цифры в рейхстаге, а Тирпиц подтвердил их правильность. Кайзер, совершенно ошеломленный, спросил старшего директора совета фирмы Ретгера, почему так происходит. В ответ он услышал только, что Густав и его директора действуют как душеприказчики покойного Фрица Круппа. Ответ был дан ледяным тоном и никаких последствий не имел.

В 1912 году Крупп перешел в своих действиях ту границу, которая означала бы полный крах для любой другой компании в любой стране. Появились неопровержимые доказательства, что агенты Эссена похитили из папок военного министерства свыше тысячи документов. Несколько прусских юнкеров были пойманы с поличным – так сказать, «с вареньем Круппа на усах». Но это не все: в то же время обнаружилось, что на крупповские деньги были организованы антигерманские выпады во французской прессе с целью спровоцировать Берлин и создать новый выгодный бизнес у себя дома. Эрнст Хокс первым из директоров в главной конторе узнал, что творится неладное. «Однажды утром – это было в середине сентября – Мюлон, один из наших бухгалтеров, пришел в мой офис в состоянии крайнего возбуждения, – написал Хокс. – Он известил меня о том, что Эккиус, глава нашего торгового филиала, занимающегося военными материалами, находится в этот момент у следователей и судьи из Департамента уголовных расследований в Берлине. Они прибыли, чтобы изъять секретные доклады нашего берлинского представителя. Главным образом их интересуют так называемые «Kornwalzer» – наше кодовое обозначение конфиденциальных документов, полученных от Брандта, секретаря. Капитан Дрегер – наш берлинский представитель – и сам Брандт были арестованы. Дрегер, однако, был вскоре отпущен».

Но Брандта и крупповского директора Эккиуса не отпустили, и суд над ними стал кульминацией событий, которые для Хокса были «процессом по делу Круппа 1912–1913 годов», для Социалистической партии Германии – «делом корнвальцер», а для общественности просто скандалом. Как ни называй, но оно было пикантным. Раньше всех об этом деле «пронюхал» депутат рейхстага Карл Либкнехт: зная о его враждебном отношении к оси Берлин – «Хюгель», кто-то прислал именно ему эти материалы. Они были в простом конверте, без обратного адреса. Семнадцать листков бумаги, каждый под заголовком «корнвальцер», содержали тщательно сгруппированную информацию. Отправитель так и не был найден, и Либкнехт передал эти листки военному министру фон Герингену. По просьбе министра полиция начала перлюстрацию входящей и исходящей корреспонденции дома на Фоссштрассе, где находилось представительство Круппа в столице. Они обнаружили, что Брандт систематически давал большие взятки людям в мундирах; восемь военноморских офицеров получили 50 тысяч марок, а один офицер-артиллерист – 13 тысяч. Данные, которые получала разведка, были бесценными; они включали подробное описание каждого вида германского оружия, проектируемых моделей, военные планы и переписку с другими производящими вооружение фирмами. Располагая такой информацией, Крупп мог манипулировать ключевыми военными фигурами. Каждый шаг генералов и адмиралов был предсказуем. Выгодную для фирмы панику по поводу возможной войны можно было спровоцировать в Париже, умышленно создавая утечку отдельных фактов из этой информации, что как раз и произошло. По просьбе Герингена полиция арестовала одновременно тех, кто давал, и тех, кто получал взятки, и произвела обыск в доме на Фоссштрассе, где полицейские узнали, что 700 украденных документов хранились в Эссене в сейфе одного уже ушедшего на пенсию бывшего управленца Круппа.

Власти имели в руках все: документы, признания обвиняемых, расписки в получении взяток, но в течение семи месяцев ничего не предпринимали. Неизвестно, кто потянул за какую ниточку, но бесспорно, что за кулисами кто-то проявил активность. В прессе не появилось ни одного слова, и все арестованные, включая Брандта, были освобождены. Для Либкнехта это было уже слишком. 18 апреля 1913 года социал-демократ вышел на трибуну рейхстага: «По-видимому, невозможно петь патриотические гимны, восхваляющие Германию, не упоминая имени Круппа. Эта ассоциация привычна и ветеранам, и молодежным клубам, и другим имеющим отношение к армии обществам. Ниспровержение доброго имени Круппа, несомненно, стало бы ошеломляющим ударом по символу патриотизма, который мы, немцы, для себя установили. Тем не менее открылся факт, что эта прославленная фирма систематически пользуется своим капиталом, чтобы толкать старших и младших прусских чиновников на разглашение военных секретов». Рейхстагу следует знать, полагает Либкнехт, что фирма обвиняется в «получении секретной информации, касающейся конструкций, результатов испытаний и особенно цен, назначаемых или принимаемых другими компаниями, в личных корыстных целях».

Он сел на свое место среди полного замешательства. Военный министр Геринген усилил всеобщее смятение, признав, что Либкнехт верно охарактеризовал методы Круппа. Он добавил, что нет, однако, никаких свидетельств того, что совет директоров фирмы в Эссене принимал в этом участие. Конечно, нет свидетельства того, что Густав знал все эти грязные подробности – хотя он должен был что-то подозревать, потому что ни одно ассигнование в размере более 10 тысяч марок не могло пройти без его одобрения, но предположение, будто весь совет был одурачен, все же чрезмерно. Общественность не приняла его, так же как и директора; один из них вызвал обвинителя из СПГ на дуэль, а Альфред Гугенберг озвучил основную идею защиты: «Нет дела Круппа, а есть только дело Либкнехта!»

Затем в дело вмешался кайзер. Десять лет назад он прикрыл своим именем гомосексуализм Фрица Круппа, а теперь дал понять, что намерен защищать Густава. В то время как над Берлином гремел гром взаимных упреков и оправданий, Вильгельм пригласил Круппа к себе во дворец и приколол ему на грудь прусский орден Красного орла с дубовыми листьями.

Но скандал уже нельзя было замять. Геринген ушел в отставку, а консервативная берлинская пресса – газеты «Германия», «Тагеблат», «Фоссише-цайтунг» и старая бисмарковская «Норддойче альгемайне цайтунг» – присоединилась к «Форвертс», требуя «козлов отпущения». Его императорско-королевское величество расшагивал взад-вперед, бормоча себе под нос «вот же тупицы, вот болваны»; не далее чем два года назад он объявил, что его королевская корона пожалована ему лишь Божьей милостию, а не парламентами, ассамблеями и решением общественности: «Рассматривая себя как орудие Господа, я иду своим собственным путем». Довольно абсурдно – кайзеру идти одним путем, а всему остальному рейху – другим, и, хотя для него патриотическая верность социал-демократов была невыносима (у СПГ и не было истинной озабоченности за сохранность военных секретов, просто партия нашла жупел и размахивала им), кайзер отступил и предоставил судам заниматься вновь арестованными подозреваемыми.

А сенсация все нарастала. Альфред Гугенберг занял свидетельское место и заявил, что не может предъявить протоколы заседаний правления фирмы «Крупп», так как никто их не вел. Присутствующие в зале суда, те, кто знал Густава, громко рассмеялись. В конце концов судья установил как факт, что за шесть с половиной лет секретарь берлинской конторы Круппа Брандт получил путем подкупа полторы тысячи документов, половина из которых была предъявлена обвинением как вещественные доказательства. В конце октября 1913 года, через год после того, как бухгалтер влетел в офис Хокса, был вынесен приговор. Все офицеры, получавшие взятки, были уволены из армии и подверглись тюремному заключению сроком на шесть месяцев. Брандт отправлен в тюрьму на четыре месяца; директор Эккиус оштрафован на 1200 марок. И хотя никто не обратил на это особого внимания, самые горькие и ироничные слова во всей этой истории были высказаны Герингеном в своем прощальном слове перед уходом из кабинета министров. Согласно записи в рейхстаге, было сказано следующее: «Дело не в том, что я благоволю к частному сектору в промышленности. Но мы все зависим от него. В критические времена нам бывает необходимо иметь наготове огромное количество материалов и получать их немедленно. Этого не может обеспечить государственное предприятие. Но и мы не можем давать частным фирмам достаточное количество заказов, чтобы они оставались на плаву в мирное время. Значит, они зависят от зарубежных заказов. Кто извлекает из этого выгоду? Безусловно, тот класс, который они поддерживают! [Громкий смех.]»

* * *

Поразительно, но шумиха, длившаяся тринадцать месяцев, не коснулась Круппа.

Судебный процесс не повредил ему, потому что главное командование армии нуждалось в нем для своих западных операций – стремительного прорыва через невысокие холмы и долины в северо-восточный угол Пиренейского полуострова. В этих тихих местах не раз происходили исторические сражения: там Мальборо разгромил силы Луи XIV, там один Наполеон пришел к Ватерлоо, а другой – к Седану, и там же Генеральный штаб предлагал нанести новый удар, когда наступит час.

Автором этого «великого плана рейха», как назвал его офицерский корпус за десять дней до осуществления, был граф Шлиффен. Правда, ему так и не удалось претворить его в жизнь. Шлиффен действительно был человеком идей, а не дел. Привилегированные посетители красного кирпичного здания эпохи королей Георгов на берлинской Кенигсплац, где размещались руководители Генштаба, находили чрезвычайным недостатком Шлиффена отсутствие у него прусской военной выправки. Она предполагала широко расправленные плечи, презрительно сжатый рот и холодный рыбий взгляд. В этом отношении графу было далеко даже до своего помощника: майор Эрих Людендорф, с вытянутой как пуля головой, растущей прямо из плеч, и с моноклем, который, по-видимому, не снимал даже во время любовных утех, был похож на ледник. Совсем не таков Шлиффен. Великий прусский «философ войн» выглядел изможденным и вел себя эксцентрично. «Ненормальный Шлиффен» – так говорили в 1854 году, когда он вступил во 2-ю уланскую гвардию. Он спас свою карьеру, женившись на своей прелестной кузине и отличившись в качестве штабного офицера, сначала при Кенигграце под началом принца Альбрехта, а затем, в 1870 году, на Луаре под командованием великого герцога Мекленбург-Шверина. В 1884 году он стал шефом «Большого Генерального штаба». Свой «великий план» он довел до совершенства в 1905 году, перед уходом на пенсию.

Под его руководством прусско-немецким офицерам Генштаба внушали, что они должны образовать «дверь-турникет», пройдя через которую северная и южная группировки немецких войск сойдутся вокруг ключевого пункта и сокрушат французов. В плане Шлиффена было несколько основных положений, в частности вторжение в нейтральную Бельгию и развертывание мощного правого фланга: на смертном одре в 1913 году последними словами фельдмаршала были: «Следите, чтобы правый фланг был сильным…» Между тем растущее значение Эссена как кузницы германского оружия требовало изменить заветный план в двух отношениях. Первое: слишком сильный напор на противника справа сделал бы уязвимым левый фланг, так как «дверь-турникет» могла открыться не в ту сторону. Как в дальнейшем объяснил Людендорф в своей книге «Ведение войны и политика», «технические изменения» были необходимы: Герман фон Куль откровенно указывал: «Ни в коем случае нельзя позволить противнику дойти до Рейна, ибо тогда наш промышленный район подвергнется явной угрозе». Другое изменение устраняло основной недостаток плана. Рур заслуживал защиты, ибо без вторичного вклада Круппа план вторжения мог провалиться. «Когда вы вступите во Францию, – говорил Шлиффен, – пусть крайний солдат справа касается рукавом Ла-Манша». Это предполагало, как само собой разумеющееся, что немцы достигнут Ла-Манша. Но на пути в Бельгию стояла преграда – самая мощная крепость Европы, город Льеж. Расположенный на стратегически важной возвышенности над широкой рекой Маас, Льеж был дополнительно укреплен в 1880-х годах тридцатимильным кольцом фортов, защищенных рвами, соединенных цепью подземных переходов и вооруженных 8,4-дюймовыми (210-мм) пушками, которые исчезали в непроницаемых башнях, когда из них не вели огонь. Как писала Барбара Тухман, «десять лет назад Порт-Артур выдержал девятимесячную осаду и не сдался. В мире ожидали, что Льеж, безусловно, способен повторить рекорд Порт-Артура, если не превысить его». Немцы сформировали особую маасскую армию для штурма бастиона – шесть бригад, вооруженных секретным оружием, которому предстояло вызвать такую же панику и ужас, как и первое ядерное оружие три десятилетия спустя. Имеется в виду толстая тупоносая крупповская гаубица, по своей мощности превосходившая любую пушку в мире, в том числе 12-дюймовые пушки на британских новых «вооруженных тяжелыми орудиями дредноутах». Это 16,8-дюймовая (420-мм) «Толстая Берта». Каждую из «Берт» обслуживали двести специально обученных артиллеристов, и ее бронебойные снаряды замедленного действия («Хлопотуньи Берты») летели на 9 миль. Представьте себе современный экспресс, весящий 250 тонн и мчащийся со скоростью 62 мили в час. Так вот, начальная скорость «Хлопотуньи» была в пять раз выше.

В Эссене начали экспериментировать с «Толстой Бертой» с того времени, как Густав стал председателем совета директоров фирмы. Изготовить гаубицу, способную сокрушить оборону Льежа, было сравнительно легко; сложность состояла в том, чтобы создать такое орудие, которое можно передвигать. Первый образец пришлось перевозить двумя частями, и каждую вез отдельный паровоз, а из-за колоссальной отдачи гаубицы из нее нельзя было стрелять, не укрепив ее предварительно в цементе, а это означало, что передвигать ее дальше можно было только взорвав цемент. Армия приспособила орудие меньшего калибра (хотя и все равно огромное). Это была 305-мм мортира «Шкода», предназначенная для огневой поддержки. Фриц Раузенбергер, главный инженер Круппа по артиллерийской части, несколько лет подряд работал над расчленением своей чудовищной «Берты» на две секции, которые могли бы быть поставлены на колесные лафеты. В начале 1914 года Вильгельм наблюдал испытания этой новой, более подвижной модели и ушел сияющий.

Еще большие усовершенствования ожидались к осени, и второй раунд испытаний в Меппене запланировали на 1 октября. Испытания так и не были проведены, потому что летом того года мир обезумел. Сразу же вслед за сараевским убийством (после чего Австрия стала для Круппа новым домом и в конечном счете дала ему новую мировую репутацию) гром орудийной канонады прокатился по всему континенту. Предоставив Австро-Венгрии свой знаменитый «карт-бланш», его величество сообщил Густаву, что «объявит войну сразу же, как только Россия начнет мобилизацию». Крупп поощрил кайзера, заверяя его, что артиллерия противника недостаточно хороша, тогда как германская артиллерия «никогда еще не была в лучшем состоянии». В два часа дня 1 августа в главное управление пришла официальная депеша из Берлина. Она содержала только две буквы: «D.K.» – «Drohende Kriegsgefahr» (непосредственная угроза войны). В четыре часа дня сообщили о мобилизации, а в семь часов вечера Германия объявила войну России, и в течение суток Германия и Австро-Венгрия начали наступление против своих соседей. Соседи быстро выступили им навстречу. Прежде чем был завершен раскол воюющих государств на две группировки – «центральные державы» и «союзники», 57 стран объявили друг другу войну. На всех языках было признано, что это была мировая война, Der Weltkrieg, la Grande Guerre. Даже сегодня эта страшная вспышка ненависти и легкость, с какой миллионы были пущены в мясорубку, вызывают содрогание. Одно было ясно: в истории не найдешь ничего, даже отдаленно схожего с тем, что происходило.

Но Густав полагал, что нечто подобное уже было. Для него параллели с Франко-прусской войной не вызывали сомнений и сам он как бы следовал по стопам Большого Альфреда. Как и дед Берты, он имел наилучшие в мире пушки – новая партия из 180 полевых орудий, заказанных Бразилией, была спешно переадресована к бельгийской границе, а Вильгельм II, подобно Вильгельму I, командовал самыми внушительными войсками на континенте. Даже на вилле «Хюгель» все вновь было перевернуто вверх дном. Крупп решил этим летом полностью поменять интерьер замка, и портрет боготворимого дяди Феликса фон Энде повесили в столовой на великолепном фоне из романтических фресок. Но из-за войны не прекратились обеды с деловыми партнерами и посещения высоких гостей, проходившие с обычной, минута в минуту, педантичностью. В те первые лихорадочные августовские дни Густав принимал Эмиля Фишера, великого немецкого химика, лауреата Нобелевской премии 1902 года. В один из вечеров Фишер сообщил ему о своем беспокойстве: запасы нитратов в империи чрезвычайно скудны.

Крупп заявил, что проблемы с пироксилином не существует. В течение года, уверял он ученого, предприятия лакокрасочной промышленности обеспечат производство синтетических солей азотной кислоты (и он оказался прав), а во всех других отношениях готовность была безукоризненной.

Два миллиона резервистов уже прибывали в намеченные призывные пункты, получая там винтовки Маузера, островерхие каски с серыми полотняными чехлами и новую форму защитного цвета, заменившую в 1910 году прусские синие мундиры. Поезда, мобилизационное расписание которых Густав лично прокорректировал и нашел безупречным, доставили солдат на сборные пункты близ границы с минимальными задержками; благодаря предусмотрительности Генерального штаба империю пересекали четыре двухколейных железнодорожных пути со вспомогательными ветками, проложенными сразу же, поскольку имелось четкое представление о том, как именно они должны пролегать. Когда отчизна сжала свой устрашающий кулак, моральный дух в стране был чрезвычайно высок. Берлинская контора Круппа со сменившейся после «скандала» администрацией докладывала, что офицерские машины снуют взад-вперед по Унтер-ден-Линден, военные приветствуют народ, а толпы людей по обе стороны улицы скандируют «Германия превыше всего» и поют «Вахту на Рейне»:

Спокойной будь,страна любимая:Ведь часовые стоят          незыблемо.          Стоят на страже          вдоль Рейна                    на посту.

К радости всего фатерланда 100 социал-демократических депутатов, представлявших теперь самую сильную фракцию рейхстага, единодушно проголосовали в поддержку военных ассигнований. Отвечая на их «ура! – в честь кайзера, народа и страны», его величество воскликнул: «Я уже больше не вижу партий, есть одни только немцы!» Рядом был Крупп, сопровождавший кайзера на борту яхты «Гогенцоллерн» во время недели Киля. Как раз в этот день был застрелен Франц Фердинанд.

В небе над Густавом, в отличие от Вильгельма, ходили тучи. Он, конечно, не мог пожаловаться на крупповцев. Они с энтузиазмом работали из смены в смену круглые сутки, весело распевая «Да здравствует увенчанный победой» и «Победоносно выступим и разобьем французов» во время сборки орудий и лафетов. Они трудились не покладая рук, чтобы начать подкатывание большой гаубицы к Льежу. Трудности Круппа заключались в том, что даже на этой ранней стадии, прежде чем прозвучал хотя бы один выстрел, его уже клеймили за границей как военного преступника. Шустрый корреспондент газеты «Дейли мейл» увидел его в Киле; зная, что Густав и Берта только что вернулись из Лондона, он пришел к заключению, что они знакомились с британскими военными заводами и теперь хозяин Эссена рассказывает кайзеру о том, что подсмотрел у наивного Альбиона. Это вызывало раздражение, тем более что было неправдой, они приезжали в Лондон, чтобы в последний раз позировать художнику. Но в Великобритании думали так, как писал Герберт Уэллс накануне объявления Англией войны Германии: «В основе всего этого зла, которое привело в конечном счете к мировой катастрофе, лежит круппизм – мрачная гигантская сеть торговли орудиями смерти». Англия вступила в войну из-за того, что Германия оккупировала Бельгию. Ее премьер граф Чарльз де Бруквиль вдруг вспомнил, что в прошлом году бельгийский парламент заказал тяжелую артиллерию у АО «Фридрих Крупп». Орудия так и не были поставлены, и теперь мир знает почему, заявил премьер. Последствия заранее спланированного заговора против мира были налицо.

В довершение всего один из директоров Круппа по имени Вильгельм Мюлон «сошел с ума». Блестящий молодой адвокат, Мюлон служил в фирме сначала как личный секретарь Густава, а затем, с 1911 года, как член совета директоров. В тот момент, когда его величество начал мобилизацию, Мюлон исчез из Эссена. К величайшему изумлению своего хозяина, он вдруг возник в Швейцарии, где сообщил о своем уходе из фирмы, разоблачил военные приготовления рейха и объявил, что «еще за шесть месяцев до августа Крупп получил из Берлина секретную информацию о предстоящей войне и на этом основании добивался расширения производства, чтобы выполнять дополнительные заказы».

Густав воспринял это обвинение болезненно. Оно царапало еще долгие годы, и в 1933 году, когда тупые иностранцы превратно понимали его и его страну, Крупп, свидетельствуя в суде по делу одного из своих бывших директоров, вспомнил заявление Мюлона, чтобы опровергнуть его. Он, Крупп, и не помышляя о развязывании конфликта почти двадцатилетней давности; те события даже Берлин застали врасплох: «Недостаток взрывчатых материалов стоил нам в 1914 году множества людских жизней на фронтах». Значит, даже два десятилетия не помогли Густаву свыкнуться с мыслью о предательстве своего протеже. Во время разговора с доктором Фишером он почти сбросил с себя маску невозмутимости. Неблагодарность Мюлона, его двурушничество возмущали до глубины души. Почему это, вопрошал он своего гостя, какой-то директор утверждает, что фирма в сговоре с правительством, которое только что сняло с должности другого директора за подсматривание в замочную скважину? Как может кто-то хотя бы предполагать какую-либо связь его мирных трудолюбивых цехов и доков с международной политической интригой – связь между созидателями, такими, как он сам, и надменными выскочками, заносчивыми разрушителями фатерланда? Важно качая головой, великий химик соглашался: конечно же не могло быть абсолютно никакой такой связи.

Глава 12

Последняя любовная битва

Густав Крупп аккуратно занес в свой черный блокнот крылатые слова лозунга военного времени для цехов своих заводов: «Чем больше врагов, тем больше честь». И действительно, честь первой победы в войне 1914 года по праву принадлежит ему; хотя Бельгию и нельзя было считать серьезным врагом, но львиная доля заслуги в ее быстром завоевании принадлежала оружейнику рейха. Однако обычаи войны требуют, чтобы в первую очередь признание было выражено солдатам на поле брани. И сине-бело-золотой крест прусского ордена «За военные заслуги» был повешен на бычью шею Эриха Фридриха Вильгельма Людендорфа, этого жирного, угрюмого солдафона, который, как только разразилась война, командовал бригадой тыловых гарнизонных отрядов в Страсбурге. Поскольку он носил знаки отличия Генерального штаба в виде малиновых полос, то он был назначен в элитную армию, развернутую у Мааса, в качестве офицера службы связи. И 7 августа 1914 года, когда его автомобиль оказался у главных ворот цитадели Льежа, он постучал в них рукояткой сабли. Побежденные их открыли, и Людендорф проехал в крепость, чтобы официально засвидетельствовать сдачу города.

Когда сообщение об этом достигло ставки главнокомандующего, Вильгельм пришел в такой восторг, что обнял Гельмута фон Мольтке, племянника прославленного фельдмаршала, и горячо расцеловал его. Участился пульс всего фатерланда. Даже Мюлон, опальный директор Круппа, записал в своем дневнике: «8 августа. Вчера вечером пришло сообщение, что был взят штурмом Льеж. Никто из нас не предполагал, что первые наспех мобилизованные отряды смогут взять с налету такую крепость. Я невольно чуть не поддался чувству гордости за тех, кто совершил этот подвиг». Эта война была долгой, но ее ход был предопределен и закреплен уже в первые дни. Карьера безвестного покорителя Льежа была сделана. И хотя его фамилия не начиналась с «фон», как у лиц дворянского сословия, в течение двух лет он умудрился стать военным диктатором империи с такой абсолютной властью, которой Европа не знала со времени смерти Фридриха Великого.

Что делает особенно ироничным стремительный взлет Людендорфа, так это то, что сообщения о капитуляции Льежа оказались сильно преувеличенными. Церемония сдачи 7 августа была почти бессмысленной. Кайзер напрасно расцеловал Мольтке-младшего. Город сдался, но все важнейшие его форты продолжали оказывать сопротивление. Коль скоро тридцатимильное кольцо укреплений оставалось неприступным, никто в защитной форме не мог рассчитывать коснуться рукавом Ла-Манша. Обороняющиеся уже на три дня задержали наступление 1-й немецкой армии. А поскольку жесткий план Шлиффена требовал согласованного и одновременного продвижения всех немецких частей в Бельгии (только всех или никого), два миллиона солдат оставались на месте. Подумав хорошенько, Людендорф затребовал осадные орудия. Таким образом, вся эта история начинает выглядеть не такой героической, уступая прозе о находчивости инженеров и грубой силе обливающихся потом солдат. Перемещение черных колоссальных 98-тонных «Толстых Берт» оказалось даже еще более трудным делом, чем предполагалось. Через два дня после отчаянного приказа Людендорфа гаубицы все еще оставались в Эссене в окружении ругающихся офицеров и ворчащих крупповцев. В ночь с 9 на 10 августа огромные гаубицы в Эссене с помощью кранов, лебедок, воротов, домкратов и ломов взгромоздили на товарные платформы, а железная дорога до Бельгии была освобождена от всех прочих поездов. На следующую ночь они пересекли бельгийскую границу, но вскоре локомотивы встали как вкопанные: бельгийцы взорвали один из тоннелей. Лондонская «Таймс» писала, что кайзеровский штурм Льежа «совершенно захлебнулся», и впрямь его величество перешел к обороне; все теперь зависело от помпезных колоссов, неказистых, но безусловно грозных «Толстых Берт». Выведенный из строя тоннель находился в 20 милях от крепости. Диверсанты потрудились на славу. Восстановить тоннель не было никакой возможности, и в полночь стали выгружать орудия, начиная со снарядов, каждый из которых был в ярд длиной. Для инженеров эта работа оказалась потруднее, чем в Эссене, так как у них не было подходящих транспортных средств. Грузовики ломались. Пробовали запрячь кавалерийских лошадей, но упряжь рвалась. Поскольку дальнобойность этих пушек была равна 9 милям, их нужно было провезти всего 11 миль, да и дорога была хорошей. Тем не менее, этот каторжный труд продолжался всю ночь и весь следующий день – отлитые из крупповской стали великанши продвигались вперед при помощи грузовиков, лошадей и солдат. К вечеру 12 августа одну из них собрали и установили на огневую позицию: жесткое черное жерло, зияя, смотрело в небо. Двести человек орудийной прислуги хлопотали вокруг. Надев особую, подбитую ватой форму, которая надежно прикрывала все жизненно важные органы, они распластались на земле на расстоянии в 300 ярдов. В 6.30 вечера раздалась команда: «Огонь!» Была нажата кнопка электрического выключателя. Бельгийцы в фортах почувствовали, как содрогнулась земля, причем так сильно, что некоторые подумали, не разверзлась ли преисподняя. «Хлопотунья Берта» вырвалась из темной пасти орудия, взвилась на милю вверх, целую минуту неслась по воздуху и поразила цель – форт Потисс – в самый центр. Через несколько мгновений на тысячу футов ввысь к небесам взметнулся спиральной формы смерч из бетона, стали, человеческих мышц и костей.

Людендорф взирал на это с благоговейным ужасом. Он вступил в заваленный обломками разрушенных фортификаций другой укрепленный пункт, форт Лонжин, по которому был также нанесен удар. Поразительно, но в нем кое-кто остался в живых. В своих мемуарах Людендорф вспоминает: «Удар нанесла одна из наших 420-мм гаубиц. Склад боеприпасов был взорван, и все оборонительные сооружения разрушены. Немногие оставшиеся в живых, оглушенные и черные от копоти бельгийские солдаты, выползали из руин вместе с несколькими немцами, которые были взяты в плен 5 и 6 августа. Они шли к нам, окровавленные, с поднятыми руками. «Не убивайте, не убивайте», – умоляли они, заикаясь. «Мы не были гуннами», – добавил он с иронией. Он был, безусловно, прав. Аттила и мечтать не мог о чем-либо столь же ужасающем. В то время людей приводила в трепет описанная Плутархом гигантская катапульта Архимеда, которая забросала римлян камнями весом в 1800 фунтов, вынудив их отступить от Сиракуз. Приведенный в замешательство военачальник римлян сказал: «Архимед поистине переплюнул тысячеруких гигантов из мифологии». Но сегодня она кажется рогаткой. Новое осадное орудие Круппа было оружием массового уничтожения людей. Бельгийцы, сидевшие в своих бетонированных бункерах, которые, как их уверяли, были способны выдержать прямое попадание любого современного снаряда, слышали приближающийся визгливый вой «Хлопотуньи Берты», затем снаряд впивался в железобетон и взрыватель замедленного действия вызывал детонацию тонны взрывчатого вещества. Час за часом длился кошмар, когда лабиринт подземных ходов, соединявших форты в 30-мильное кольцо, заполнялся газами, огнем и людьми, которые, по свидетельству очевидца, «впадали в истерику и даже сходили с ума в ожидании очередного выстрела».

Через сорок восемь часов от внушительных укреплений, защищавших Льеж с севера и востока, остались пропитанные кровью обломки. Один форт вынес сорок пять попаданий, прежде чем сдался, но теперь на поле боя воцарилась короткая пауза. Паутина фортификационных поясов была разорвана в клочья. И наступило затишье. Затем раздался стук кованых сапог. 1-я немецкая армия двинулась вперед. Ее солдаты касались рукавом Ла-Манша. Чтобы подорвать подземные блокгаузы на дальнем краю Льежа, немцы с большим трудом подтянули одну из «Толстых Берт» к нижней части города. Селестин Демлон, представитель нижней палаты парламента Льежа и профессор Нового брюссельского университета, был с несколькими друзьями на площади Сен-Пьер: «Повернув за угол, мы увидели окруженную немецкими солдатами артиллерийскую установку настолько громадных размеров, что не поверили своим глазам. Это была одна из восьми гигантских пушек, которые немцы называли «военным сюрпризом», – 420-мм гаубица! Говорили, что изобретение ее держалось в строжайшем секрете и о ней было известно только императору и некоторым его приближенным. Для перевозки металлического монстра потребовалось его разделить на две части, и, если мне не изменяет память, тащили его 36 лошадей. Дрожала земля. Толпы собравшихся людей онемели от ужаса. Процессия медленно пересекла площадь Сен-Ламбер, привлекая множество зевак на всем пути своего долгого тяжеловесного продвижения. Слоны Ганнибала не смогли бы привести римлян в большее изумление! Сопровождавшие ее солдаты шагали напряженно, с торжественностью почти религиозного обряда. Это была пушка самого дьявола!

В конце бульвара де Аврой гигантское орудие было осторожно выгружено и тщательно наведено на цель… Затем последовал ужасный взрыв! Толпа была отброшена назад; земля всколыхнулась, как при землетрясении, и задрожали все оконные стекла во всей округе».

16 августа последний форт пал – бесчувственное тело генерала, командовавшего обороной Льежа, нашли под грудой кирпича, и крупповские дьяволы, громыхая, двинулись дальше, чтобы положить конец длившейся неделю, но уже не столь стратегически важной осаде Намюра, Антверпена и Мобежа. По мере того как подробные донесения о ходе военных действий доходили до ставки Вильгельма, он и его союзники постепенно осознавали, какую чрезвычайно важную роль сыграл этот маленький напыщенный штатский из Эссена в покорении Бельгии. Хотя грудь Густава довольно поздно украсилась военными орденами, теперь он уже в этой традиции шел по стопам Альфреда и Фрица. Каждый месяц на его груди слева появлялась новая медаль. В дополнение к медали, которой он удостоился на волне скандала, в его коллекции уже были: Саксонский командирский крест второй степени ордена Альберта, Баварский военный орден за заслуги Св. Мишеля второй степени, Мекленбургский Большой командирский крест ордена Гриффена, Прусский орден Короны второй степени, Баварская звезда ордена за заслуги Св. Мишеля второй степени и Баварский военный орден за заслуги второй степени со звездой. Теперь его императорско-королевское величество вызвал его на аудиенцию и приколол к его рабочему костюму Железный крест первой степени, награду, которой обычно удостаиваются люди, отличившиеся на поле боя; в более поздний период такой человек не мог явиться лично к Адольфу Гитлеру, капралу 16-го Баварского резервного пехотного полка, если только не провоевал четыре года, получив два серьезных ранения, или с одной здоровой рукой захватил в плен 15 вражеских солдат. И это еще не последняя награда Круппа. Пруссия добавила к ним крест «За заслуги в оказании помощи в войне». Берте он также был вручен. А Боннский университет решил, что Крупп не просто военный герой. Профессорско-преподавательский состав пришел к выводу, что демонстрация боевой мощи «Толстых Берт» способствовала прогрессу человечества. Вследствие этого ему присвоена степень почетного доктора философии.

В ажиотаже восхваления никто не осмеливался проявить бестактность и упомянуть о том, что великая гаубица так неповоротлива. Да и о чем речь, если задержка с ней была всего в два дня. Не обнаруженные стотысячным кавалерийским отрядом французов, немцы продолжили свой марш-бросок через Бельгию, перескочили через волнорез у Вердена и достигли реки Марны. Но это была лишь глубина проникновения войск. Потерянных с «Бертой» сорока восьми часов вполне хватило союзным силам. Британский экспедиционный корпус переправился через Ла-Манш и занял позиции на левом фланге французов, а от 600 парижских такси-кебов ушли на фронт противостоять натиску врага 6 тысяч добровольцев. После семи дней сражений с участием более 2 миллионов человек немцы отступили к реке Эна и окопались там. Затем войска начали фланговое движение. Вытянувшись в линию в западном и северном направлениях, армии обеих сторон пытались обойти друг друга. Наконец они покинули окопы; змееобразная цепь траншей начиналась у швейцарской границы и заканчивалась через 466 миль у Нью-Порта на проливе Ла-Манш. Мобильность и возможность маневра были утрачены. (Шлиффен предсказывал, что прорыв армии из Бельгии станет для немцев тем же, чем еще за два века до нашей эры стали Канны для Ганнибала, когда карфагенский полководец разбил войско римлян. Но Рим-то ему не удалось взять.)

Никто тогда не подумал об этом. В первых же сражениях полегло так много людей с обеих сторон, что мысль о безвыходности положения была невыносима. При наличии у стратегов дорогого и хитроумного вооружения прорыв на одном из участков фронта казался не просто возможным, а неминуемым. Когда адмирал Тирпиц инспектировал верфь «Германия» в феврале 1915 года, через пять месяцев после Марны, он иронически прищурился на строящиеся подводные лодки и сказал Круппу: «Да, а знаете, к этой войне они опоздают». Возможно, адмирал имел в виду, что судьба войны решится во Франции; а может быть, полагал, что вполне достаточно уже спущенных на воду лодок. В любом случае он ошибался, и если имел в виду второе, то ошибка была поистине колоссальной, поскольку немецким подводным лодкам в этой войне было суждено сыграть исключительную роль, причем такую, какой не предвидел никто. В то время, когда адмирал посетил Киль, Берлин решил противопоставить британской морской мощи ничем не ограниченные действия своих подводных лодок, и вот утром 1 мая того же года капитан-лейтенант Швейгер, рыскавший у берегов Ирландии в крупповской «U-20», торпедировал лайнер «Лузитания». Утонуло более 1100 человек, в том числе 138 сугубо гражданских американцев. В тот более гуманный век, когда от войны еще ждали рыцарского благородства, потопление пассажирского судна казалось просто невероятным. Президент США Вудро Вильсон, вне себя от ярости, составил протест в таких сильных выражениях, что государственный секретарь Брайан отказался его подписать. Но все же нота была отправлена на Вильгельмштрассе. Фактически это был ультиматум. В своей люксембургской штаб-квартире его императорско-королевское величество угрюмо поразмышлял над ней и отозвал свои подлодки; смысл происшедшего был ясен – Вильсон сделал предупреждение: если швейгерам опять дадут волю, Америка вступит в войну.

* * *

В те первые месяцы герой Рура, осыпанный звездами за Бельгию, был занят планами аннексий и изучением статистических материалов о запасах сырья. Он с энтузиазмом поддержал программу всегерманского союза, разработанную Генрихом Классом, который писал, что «Россия должна снова обратить свое лицо к востоку и ее необходимо вернуть к границам эпохи Петра Великого», и в ноябре 1914 года Густав составил свою собственную программу о целях войны для министра иностранных дел Готлиба фон Ягова и «еще некоторых друзей в правительстве». Убежденный, что «мир можно и должно врагу продиктовать», Крупп отвергал самую идею переговоров. Он считал рейх осью Европы. Вокруг нее он хотел консолидировать тевтонскую «Срединную Европу», включая Австро-Венгрию и нейтральные государства – Голландию и Швейцарию, а также Скандинавию. Но сначала надо было поставить на колени Францию. Французскую территорию надлежало аннексировать до линии Мозель – Маас, и этот захватывающий дух план подкреплялся доводами, которые показались в правлении весьма разумными: «Франция, лишенная значительных запасов железа и угля, перестанет быть экономически опасной на мировом рынке или политически опасной среди великих держав».

Крупп далеко заглядывал в будущее. Он предвидел возрождение Польши как «буферного государства», с германизированной полосой между этой Польшей и рейхом – «крепким засовом» против притязаний Польши на прусские земли, некогда подчинявшиеся власти Варшавы. Он предвкушал возникновение огромной тевтонской колониальной империи в Африке, окруженной военно-морскими базами и угольными станциями. Он доказывал, что, «если эти задачи будут осуществлены, германская культура и цивилизация возглавит прогресс человечества; во имя достижения такой цели стоит сражаться и побеждать, проливая благородную кровь». Но одного только пролития благородной крови было недостаточно. Необходимо было навсегда подчинить Бельгию. (Густав считал, что и северное побережье Франции тоже, пожалуй, стоило превратить в провинцию рейха.) А самое главное, корабли, построенные на кильских верфях, должны господствовать в Ла-Манше. «Тут мы подходим к самой сути владычества Англии в мире: занятие позиции силы – вот, пожалуй, единственное, что обеспечило бы нам прочную дружбу Англии. Только в том случае, если мы в любой момент будем в состоянии нанести по ней чувствительный удар, она наконец оставит нас в покое, а может быть, даже станет нашим «другом», настолько, насколько Англия вообще способна на дружбу».

Вопросы спецификации сырья, хотя и скучные, были более срочными. Кудесники эрзацпродуктов «Фарбен индустри» творили чудеса, но ничем нельзя было заменить основные руды, в которых нуждались печи Эссена. Густав предвидел эту проблему. И опять его наставником был Альфред. «Принц-консорт» с восхищением изучал Франко-прусскую войну, и это стало одной из причин того, почему он так активно вкладывал капитал за границей. Мольтке, который был с ним согласен, отверг предложение Шлиффена вторгнуться в Голландию, поясняя, что Голландия должна стать «легкими, позволяющими нам дышать». В ту суровую осень эта дальновидная политика принесла хорошие дивиденды. В сентябре норвежское грузовое судно «Бонеслут» взяло на борт 2500 тонн руды бесценного никеля в Новой Каледонии. После того как оно отплыло, французские колониальные власти обнаружили, что грузополучателем было АО «Фридрих Крупп», которое заплатило вперед. Судно было остановлено в пути французским крейсером и было отконвоировано в Брест. Суд объявил груз военной контрабандой, однако Париж, не желая обострять отношений с Осло, распорядился транспорт отпустить. 10 октября «Бонеслут» отплыл из Бреста в Норвегию, и к концу месяца груз был доставлен в Рур. Зимой британские экспортеры также отправили Густаву никель и медь через Голландию. Поначалу казалось, ничто не может помешать этой договорной системе действовать сколько понадобится. Однако настроения союзной коалиции склонялись к ужесточению позиции, и вот Крупп прочитал в вечерней газете такой абзац:

«Лондон, 20 июня. Металлоторговцы из Эдинбурга Хизерингтон и Уилсон, поставлявшие руду фирме Круппа через Роттердам после начала войны, приговорены к шести месяцам тюремного заключения и штрафу в две тысячи долларов каждый».

Густав достал свой черный блокнот и вычеркнул четкими линиями два имени. Приговор не был катастрофой (если не считать, что пострадали Хизерингтон и Уилсон), но он означал, что требуются еще большая осмотрительность и новые идеи. Отныне Голландию следовало избегать. Это было очевидно. Хорошо еще, что скандинавы верили в свободу предпринимательства, так что Норвегия и Швеция были ему доступны, и из этих стран непрерывным потоком текли редкие сопутствующие материалы, которые обеспечивали великолепное качество серебристо-серых сплавов, получаемых в Эссене, Рейнхаузене, Аннене, Киле, Хамме и Магдебурге. Для подстраховки на верфи «Германия» было сконструировано уникальное судно, которое могло пренебрегать морской блокадой, устроенной союзниками, не бросая при этом вызов Вудро Вильсону. Это была грузовая подводная лодка грузоподъемностью 800 тонн, способная пересекать Атлантический океан. Лодка эта, названная «Дойчланд», была спущена со стапелей 23 июня 1916 года и немедленно начала доставлять руду и каучук из колоний рейха.

К этому времени крупповская империя настолько преобразилась, что надевшие военную форму ее подданные, приезжая в отпуск, с трудом находили свои дома. В начале войны число служащих и рабочих фирмы составляло 82 500 человек, и примерно половина из них была занята в Эссене. Это количество моментально увеличилось до 118, а затем и до 150 тысяч человек, включая 20 тысяч женщин, большинство из которых были заняты на деликатной операции вставки взрывателей. Независимый военный корреспондент, посетивший сталелитейный завод Круппа, был поражен, увидев столовую на 7200 мест, в которой поочередно питались 35 тысяч рабочих.

Трудясь в две смены по двенадцать часов на сборке оружия, лафетов и снарядов, изготовляя корабельную броню, рабочие видели, как вокруг буквально за сутки вырастают заводские корпуса. За первый год войны в одном Эссене было построено и оборудовано 35 больших заводов. В январе 1915 года были подготовлены проекты завода боеприпасов площадью 23 тысячи квадратных ярдов, а в июле он уже был пущен в эксплуатацию.

Показатели объема выпускаемой продукции были невероятно высоки. В первый год войны Эссен взамен старых поставил армии свыше 900 полевых орудий и 300 легких гаубиц. Во второй год работы новый завод боеприпасов выпустил почти 8 миллионов снарядов. А на третий год Крупп достиг захватывающих дух высот: каждый месяц с конвейеров сходило 9 миллионов снарядов и 3 тысячи орудий. Если бы в этих условиях ухудшилось качество, армия вряд ли стала бы протестовать. Но грех было жаловаться. Когда немцы появились вдруг у Вердена 21 февраля 1916 года, штурму предшествовала двенадцати с половиной часовая огневая подготовка – «огневая завеса», создаваемая 1200 единицами артиллерии, которые выпускали 100 тысяч снарядов в час по фронту протяженностью в 8 миль. При этом 13 «Толстых Берт», которые теперь назывались «гамма-пушки» или просто 420-мм орудия, были столь же точны, как и их предшественницы у Льежа. Железнодорожные пути не требовались – каждая гаубица разбиралась на 172 части и доставлялась к позиции на 12 грузовиках. Затем в течение двадцати часов ее готовили к бою, и, пока артиллеристы возились с ее громоздкими составными частями, пехотинцы толпились вокруг, с удивлением рассматривая снаряды. При команде «Огонь!» они разбежались, а кто не успел, у тех полопались барабанные перепонки. Окончательный результат был, конечно, гораздо трагичнее. В книге «Цена славы», этом блестящем повествовании о величайшей битве, Алистер Горн пишет, что гул падающего снаряда был таким оглушительным, долгим и деморализующим, что его можно сравнить с пикирующим бомбардировщиком. «Начиная с февраля 420-мм орудия подвергали непрерывному обстрелу форты Вердена, обрушивая на него свои тысячекилограммовые снаряды… Один из них, к счастью неразорвавшийся, прошил шесть футов земли, десять футов бетона и, наконец, 30-дюймовую стену. Несколько снарядов разорвалось в самой крепости со страшными последствиями. Число жертв огромно. Многие просто задохнулись от смертоносных тротиловых газов, и крепость стала для них ловушкой. Ужасающий гул падающего снаряда сводил жителей с ума. После одного из губительных обстрелов комендант усмирял обезумевших от контузии людей. Ему пришлось согнать их под дулом пистолета и запереть в каземате. Потом свихнулся и сам комендант форта. Он выбежал из крепости и бросился в ближайший лес. Когда его обнаружили, он сидел на пне в состоянии полной амнезии.

Император, на которого все это производило все более сильное впечатление, слал Густаву поздравительные телеграммы. После Ютландского сражения он телеграфировал ему:

«ВИЛЬГЕЛЬМСХАФЕН, 5 ИЮНЯ, 1916 ГОДА – ГОСПОДИНУ КРУППУ ФОН БОЛЕН УНД ХАЛЬБАХ, ЭССЕН. НАХОДЯСЬ ПОД ВПЕЧАТЛЕНИЕМ ОТ ДОКЛАДОВ ОЧЕВИДЦЕВ С АРЕНЫ СРАЖЕНИЯ В СЕВЕРНОМ МОРЕ, ХОТЕЛ БЫ ПИСЬМЕННО ЗАСВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ, ЧТО НАШИМ УСПЕХОМ МЫ ОБЯЗАНЫ ПРЕВОСХОДНЫМ ОРУДИЯМ И БРОНЕ, НО БОЛЕЕ ВСЕГО РАЗРУШИТЕЛЬНОЙ СИЛЕ СНАРЯДОВ. ТАК ЧТО ЭТА БИТВА ЯВЛЯЕТСЯ И ДНЕМ ТРИУМФА ЗАВОДОВ КРУППА».

Результаты были не столь убедительными, как полагал кайзер. Военно-морской флот рейха потопил 14 военных кораблей англичан, а те пустили ко дну 11 немецких судов. Но англичане все-таки сохранили господство на море. Ютландское сражение кончилось вничью, и это объяснилось отчасти тем, что корабли обеих сторон были одеты в одну и ту же броню. Довоенные контракты нельзя было расторгнуть задним числом. Как известно, не все снаряды взрываются, и во Франции на английских снарядах, если они падали, не разорвавшись, за немецкими линиями, можно было разобрать крохотный штампик «КР 96/04» – то есть в 1896 году Виккерс взял лицензию на запатентованный еще Фрицем Круппом взрыватель, а в 1904 году это соглашение было возобновлено. Солдаты Вильгельма ничего не подозревали, в отличие от британской палаты общин. В конце апреля 1915 года лорд Бересфорд, откровенный критик британской морской политики, спросил премьер-министра Аскуита, правда ли, что Круппам отчисляют один шиллинг с каждого снаряда. Это привело всех в ужасное замешательство, и только в первой неделе мая пришел двусмысленный ответ. Палате общин было заявлено, что хотя соглашение было продлено до 16 июля 1914 года и однажды перечислена сумма гонорара в один шиллинг и три пенса, но «после этого никаких процентов отчислений ни за один взрыватель не выплачивалось». Разумеется, не выплачивалось. Страны были в состоянии войны друг с другом. Но утверждение о том, что соглашение аннулировано, совершенно не соответствовало действительности. Юридически оно сохраняло свою полную силу, и обе фирмы учитывали его в своих бухгалтерских книгах: Виккерс – в счетах, помеченных «К», а Густав – под простой формулой, согласно которой Виккерс был должен ему по 60 марок за каждого убитого немецкого солдата.

Конечно, совершенно невозможно объяснить такого рода вещи Вильгельму, не говоря уже о воюющих на фронтах. Индустрия вооружений была тайной за семью печатями и в мирное время. Теперь же конспирация стала такой сложной, что полдюжины других рурских баронов жили в своем мирке, говорили на своем языке и сталкивались с проблемами, непостижимыми почти ни для кого, кроме них. К примеру, в то самое время, когда была спущена лодка «Дойчланд», они были обязаны оказывать всяческое давление на канцлера Бетмана-Хольвега, пока он не санкционирует захват промышленных ресурсов Бельгии. Канцлер, протестуя и называя это пиратством, неохотно согласился. Его распоряжение создавало опасный прецедент для будущего поколения, когда большая часть Европы станет одной огромной Бельгией, оккупированной одетыми в военную форму сынами Германии. А в ту осень последовала еще одна команда с даже более зловещими осложнениями для будущего. Она поступила военному губернатору в Брюсселе. Несмотря на закон о трудовой повинности, который распространялся на всех трудоспособных немецких мужчин в возрасте от 15 до 60 лет и обязывал работать на военных заводах здоровых немецких женщин, в цехах не хватало рабочих рук. И поэтому новый указ предписывал бельгийским гражданам трудиться на рурских заводах. Тило фон Вильмовски, который в то время имел звание кавалерийского офицера и служил адъютантом губернатора, был в шоке. Он написал Густаву, призывая его представить этот вопрос на рассмотрение императора. Крупп, выразив сожаление, отказался. Нужно подчиняться, объяснял он.

Тило не знал, что Крупп в значительной мере был ответствен за этот насильственный набор. 27 августа 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты. На следующий день Гинденбург был назначен Верховным главнокомандующим, а Людендорф – начальником его Генерального штаба. Власть этих двух людей была практически безгранична; когда канцлер Бетман-Хольвег попробовал докучать им своей совестливостью, он был без лишних слов отстранен. Однажды, возвращаясь с Западного фронта через Бельгию, Людендорф встретился с Круппом и Карлом Дуйсбергом из «Эльберфельдер фарбенфабрикен» – двумя наиболее влиятельными промышленниками империи. Людендорф вспоминал: «По дороге на следующий день после полудня я обсудил этот вопрос (военное производство) с г-ном Дуйсбергом и г-ном Круппом фон Болен унд Хальбах, которых я попросил составить мне компанию в поезде. Они считают вполне возможным, с учетом наших запасов сырья, увеличить производство военной продукции, если будет решена проблема рабочих рук». Людендорф разрешил проблему. Он издал приказ, который привел в смятение борона фон Вильмовски и удовлетворил «баронов фабричных труб»; они смогли заверить правительство: «Ресурсы, находящиеся в распоряжении немецкой промышленности, таковы, что она способна на протяжении долгих лет снабжать наши доблестные войска и войска наших верных союзников всем необходимым оружием и боеприпасами».

Этот небольшой обмен любезностями звучит как упражнение в тевтонской бюрократической речи и производит жуткое впечатление. Эти люди имели дело не с запасными частями. Они распоряжались судьбами людей. Суть их послания сводилась к тому, что война идет прекрасно. Станки на заводах в отличном состоянии. Такое положение может продолжаться до бесконечности, если только хватит людских ресурсов; таково было их отношение к насильственной вербовке бельгийских рабочих; в том же ключе они говорили и о собственных солдатах. В Генеральном штабе бесстрастно говорили о потребности в людях просто как о нужде в человеческом материале. Но делать вывод, что такое бездушие было свойственно только рейху, было бы ошибочным. Оно наблюдалось во всех столицах воюющих держав и нигде не проявилось так вопиюще, как в Лондоне – этой цитадели благопристойности. Лорд Карсон, выпускник Дублинского колледжа Святой Троицы, сказал пэрам, что «определенное число героев должно быть всегда и этого нужно добиваться любой ценой», а британские офицеры, отвечающие за материально-техническое снабжение, подсчитывая в среднем число жертв артобстрела в незадействованных секторах, называли их «обычными потерями».

Звучит чудовищно. Собственно говоря, они были продуктом некоей исторической метаморфозы. В ту отдаленную эпоху котелков, кебов и шляпок со страусовыми перьями цивилизация находилась на полпути к кардинальным переменам. В культурном отношении она оставалась привязанной к прошлому с его лошадьми, хотя все больше было признаков того, что наступил век машин. В Европе не вполне осознавали, что из всех общественных институтов военная профессия в наибольшей степени укоренилась в фольклоре прошлого. Традиционные лидеры – императоры, принцы, властители и фронтовые маршалы – были самыми консервативными людьми в обществе, наименее способными к пониманию той механизированной войны, которую им пришлось вести. Юнкера лелеяли свои монокли, белые без единого пятнышка перчатки, черные с серебром сабельные подвязки и содержали в образцовом порядке бетонные помещения камендатур с прусскими орлами над входом. В то же время тоска французов по славе оставалась столь же сильной, как и их способность к самогипнозу. Даже когда их солдаты блеяли, как овцы, показывая, что считают себя отданными на заклание, маршалы с энтузиазмом говорили о естественном выражении эмоций солдатами. Конечно, ведь речь идет о молодежи, этих «младотурках». В их возрасте им приходилось самим о себе позаботиться. Когда Фалькенхайн атаковал Верден, курьеру, принесшему эту весть, сказали, что «папа» Жоффре, начальник полиции Франции, спит за запертыми на двойные запоры дверьми и его нельзя беспокоить.

Английские солдафоны-военные были в равной степени уверены, что любой может прорваться через колючую проволоку, если вокруг достаточно песка. Они маршировали в начищенных до блеска армейских ботинках или звенели шпорами сапог и совершали объезд позиций на «роллс-ройсах», ругая подчиненных за плохую дисциплину и не слишком четкий строевой шаг. Они соглашались, что война – это действительно не самое подходящее времяпрепровождение для регулярной армии. И так много новичков офицеров, которые вовсе не были джентльменами. Нужно что-то с этим делать. Новичкам строго указали, что у них в землянках должны быть денщики, что они должны одергивать нерадивых солдат и, прежде чем идти в атаку, убедиться, что командиры справа. На привале от младших офицеров требовали посещения школы верховой езды и игры в поло. А во время жесточайшего боя на реке Сомме шоу с участием дивизионных кавалеристов устраивались прямо за линией фронта.

По мере того как разворачивалась бойня 1915–1916 годов, полевая форма лишилась некоторых наиболее вычурных и устаревших деталей. Немцы убрали абсолютно ненужные пики своих остроконечных касок, а британцы и французы, у которых вообще не было никаких касок в сражении у Марны, теперь ими обзавелись. Французские пехотинцы больше не носили красные штаны и голубые камзолы, так же как и французские артиллеристы расстались со своим черно-золотым одеянием. В британской армии отказались от обычая, когда только что получивший назначение младший офицер направлялся к оружейнику, чтобы тот заточил его саблю подобно тому, как это сделал Генрих V перед отплытием во Францию. Решение далось нелегко; затачивание сабли было церемонией, вызывающей сентиментальные чувства. Идея идти в атаку с саблей на пулемет абсурдна, но генералы особенно не задумывались о пулеметах. Они уже обсудили пулемет и пришли к мнению, что это, как говорил англичанин сэр Дуглас Хэйг, «во многом переоцененное оружие». Каждый год Крупп, Шнайдер, Виккерс и Армстронг делали новые машины смерти, но выпускники военных академий Сэндхерста и Сен-Сира принимали их неохотно либо не принимали вовсе. Они принадлежали к тому старшему поколению, которое электрический свет продолжало называть «электричеством» и относилось к нему с недоверием, как к одной из новомодных штучек. Фош считал аэроплан глупостью. Китченер отвергал танк, считая его «игрушкой», а фон Гинденбург, получив предостережение о танках союзных войск, насмешливо произнес: «Германская пехота может действовать вполне успешно без этих специальных автомашин». Бесценные минометы Стокса отвергались дважды в британском военном ведомстве и в конце концов были введены Ллойд Джорджем, который выпросил на них деньги у индийского магараджи. В ярко освещенном замке, где генералы в парадной форме передвигали цветные флажки на красивых картах, этот поступок рассматривался как признак дурного тона и глупость. Маршалы в эполетах полагались главным образом на многочисленную кавалерийскую массу. Но уже в 1918 году американский генерал Джон Першинг нарушает свои пути снабжения горами фуража для бесполезных лошадей, а его штабисты редко бывали на передовой, где боевые действия велись совсем по-другому.

Там, возле насыпей, на необжитой земле огромные армии год за годом наводняли Францию, живя как троглодиты в землянках при свечах и в окопах, вырытых в известняках, в глиноземе, а то и в болотистой каше Фландрии. Потом они принялись «учить детей немецкому», в то время как армия союзной коалиции яростно контратаковала. Последовавшие за этим бои называли сражениями, но хотя они достигали огромного размаха (в бою на реке Сомме погибли 60 тысяч молодых англичан), в стратегическом отношении они носили лишь осадный характер. Атакующим с каждым разом было все труднее сломить оборону немцев. В письмах домой солдаты называли своих врагов «пушечным мясом», и тем приходилось это признать. Французские солдаты и британские томми залегли перед своими «прыжковыми лентами» в ожидании сигнального свистка и часа икс, когда им предстоит преодолеть не менее десяти рядов колючей проволоки с шипами толщиной в большой палец руки, под напором бегущих сзади солдат. Некоторые окопы будут взяты дикой ценой – овладение плацдармом в 700 ярдов искореженной земли стоило жизни 26 тысячам человек, а затем штурм начинался вновь. Дома газеты писали о «сокрушительных ударах», «большом прорыве», но на передовой люди все знали точнее; солдаты острили, что война продлится сто лет: пять лет уйдет на сражения и девяносто пять – на сворачивание колючей проволоки.

Западный фронт стал бесконечным адом, роковой беспросветной жизнью, не похожей ни на что в прежней жизни воюющих, за исключением разве что сюжетов, взятых у Жюля Верна. Было несколько щемящих сердце напоминаний о довоенных днях: щебечущие над лунным пейзажем птицы в каждое хмурое сырое утро: рощи крупных желтых тополей за линией фронта, но большей частью звуки и цвета были внеприродными. Над головой беспрерывно завывали снаряды; ниже пули свистели и лязгали, срикошетив о металл. Возникали ярко-красные характерные вспышки, оранжевый дым от шрапнели, желтоватый дым горчичного газа змеился над землей. На деревьях почти не осталось листвы. Остатки расколотых деревьев торчали из земли, как зубцы поломанной расчески. Прибывающих новобранцев сажали в автофургоны для скота и везли по деревянному настилу к их новым жилищам в землянках, где все связано с окопами: у них был армейский нож, окопная беготня, окопный в виде удилища перископ, а если не посчастливится, то можно подхватить и «траншейную стопу», ангину Венсона или окопную лихорадку.

Выживали те, кто научился быстро реагировать на опасность. Бдительные юноши умели различать вой проносящихся снарядов и знали, когда нужно укрыться, но после того, как снаряд ляжет совсем близко, когда в ушах стоит звон и все вокруг красное, они осознавали, что может наступить момент, когда от попытки спрятаться не будет никакого толку. Немецкий пулеметчик, стреляющий из крупповского «максима», знал, что в бою ему жить не более получаса, он обречен на смерть и привык быть на волоске от нее. Его гранаты, они же картофелемялки, расходовались на глушение рыбы во французских прудах. Пулеметные ленты снимались со своего места на поясе, чтобы затарахтеть в привычном ритме. Пулеметчики поливали огнем вражеские позиции, меняя ленту за лентой, из стволов, которые охлаждались водой, закипавшей от этого так, что можно было варить суп. А поскольку англичане и французы были известны боязнью картечи и действовали спонтанно, то после артобстрела можно было посмотреть, не оставили ли они чего-нибудь, что могло пригодиться.

Идеалистично настроенных юношей эта окопная жизнь приводила к душевному надлому. Они шли на войну, маршируя в ритме «Вахты на Рейне», или «Типперари», или «Марсельезы», мечтая о галунах и славе героя. Потом они поняли, что их поколение умирает в крови и грязи и списки жертв становятся все длиннее; думающие среди них сбегали, сходили с ума, впадали в цинизм, приходили в отчаяние. Эрих Мария Ремарк, в то время шестнадцатилетний учащийся Вестфальской гимназии, удивлялся, почему это коммюнике упорно твердили, что на Западном фронте без перемен; трижды раненный, британец Гарольд Макмиллан ушел с головой в изучение трудов Горация; автор песни «Пусть не гаснет огонь очага» обрел свободу и бродил по Лондону в шелковом одеянии, зажигая ароматические палочки. Зигфрид Сасун забросил свою боевую награду в море и писал с гордостью: «Молись, чтоб ада не познать, где души юные и злобный смех».

Они были впечатлительны. Их воспитывали в духе героизма, учили идее божественного предназначения, и с этой слепой верой они жертвовали собой во имя исчезающей вместе с ними цивилизации. «В той войне, – говорил Дик Дайвер, герой романа Ф. Скотта Фицджеральда, – вам необходимо было запастить полным набором духовных, сентиментальных переживаний, чтобы уходить в более далекое прошлое, чем то, которое упорно стоит перед глазами. Нужно было, чтобы в памяти жили рождественские праздники и открытки с портретами кронпринца и его невесты, и маленькое кафе в Валенсии, и бракосочетания в мэрии, и поездки на дерби, и дедушкины бакенбарды». Это, сказал он, «была последняя любовная битва в истории».

При наступлении Антанты армии продвигались со скоростью несколько футов в день, «оставляя убитых», говорил Дик Дайвер, «как ковер из окровавленных тел». Главы держав видели ход событий совсем иначе. После неудачной попытки взять Верден Западный фронт действительно стал относительно спокойным. Где-то еще была масса новостей, почти все для немцев хорошие. Но это как бы не имело значения. Командование обеих сторон все еще было очаровано «решающими битвами» и наполеоновской доктриной «больших батальонов». Людендорф фактически отвергал всякие боевые операции на других театрах военных действий, называя их «ярмарочными шоу». Однако за счет «второстепенных шоу» немцы одерживали победы. Благодаря надежным тыловым позициям, они не нуждались в рискованных десантных операциях, подобно развернутой англичанами на Галлипольском полуострове. Они могли где угодно нанести удар, изменяя графики движения поездов, и, пока на западе ситуация продолжала оставаться тупиковой, они каждую осень сокрушали слабого представителя союзных сил на востоке – и это каждый год высвобождало больше войск для войны во Франции.

В 1914 году они потрепали русских у Танненберга. В 1915 году на стороне Германии выступила Болгария, чтобы вывести из войны Сербию. В 1916 году наступила очередь Румынии. Румыны вдвое увеличили свою армию за последние два года, но в стратегическом отношении они были изолированы, и окровавленные после Вердена германские солдаты вскарабкались на Карпатские горы. Прямо перед тем, как зимние снега засыпали дороги, они успели прорваться, и Румыния как противник существовать перестала. Это была ситуация, чреватая для союзников полной катастрофой. На Ближнем Востоке положение могли спасти только отряды на верблюдах, но надежда на них слабая. В 1917 году началась революция в России. В это время Людендорф направил «фалангу» отборных дивизий на укрепление австрийского сектора Капоретто в Италии. 24 октября они атаковали противника из Юлианских Альп в густом тумане. Это был великолепный удар. Итальянцы были разбиты и через двенадцать часов бежали; к концу ноября венецианцы в панике прятали бронзовых коней собора Святого Марка и тоже готовились бежать. Потери обороняющихся составили 600 тысяч человек.

Самые горячие «поборники славы» морщили носы: плохая война.

Но пока не наихудшая. 1917 год для Франции стал кошмаром. Французы, как и британцы, весной чувствовали азарт. И те и другие независимо друг от друга планировали решающую битву и стягивали свои самые боеспособные батальоны для прорыва. Французы собирались действовать, развернув широкое наступление под руководством своего нового главнокомандующего: «сорвиголова» Робер Жорж Нивелль пришел на смену увальню Жоффре. К сожалению, о плане Нивелля стало известно Людендорфу. О наступлении раззвонили газеты, а это означало, что немцы взяли пленных и вели их с собой. Нивелль знал об этом. Он также знал, что Людендорф собирался в качестве контрмеры применить стратегию отвода войск под названием «альберих» (так именовались злобные гномы в легенде о Нибелунгах), оставляя за собой ямы и западни. Французское командование упрямо твердило, что все это ничего не меняет. На самом деле это обрекало их на провал. Новый германский план обороны был мечтой обороняющихся и мясорубкой для французских солдат. Когда атака захлебнулась, взбунтовались французские войска, которым обещали победу. В результате и Франция оказалась выбывшей из войны.

Теперь оставалась отчаянная надежда на англичан. Но Хэйг неудачно выбрал целью атаки порты, где швартовались крупповские подлодки. У него не было ни единого шанса. Долгая артподготовка лишь вывела из строя фламандскую дренажную систему. Вода, не имея другого пути, заполнила траншеи. Положение усугубляли сильнейшие за последние тридцать лет дожди. После трех месяцев в этой мрачной дыре англичане взяли всего лишь деревню Пашендиле. Их армия выдохлась. В Лондоне санитарные поезда разгружались ночью, тайно отправляя раненых домой из соображений гражданской морали. А на полях Фландрии маки распускались среди стоящих рядами крестов, свидетельствуя о споре без компромиссов, потребовавшего 150 тысяч свежих британских могил.

И все же предпоследний год войны запомнился не поражением итальянцев, бунтом французов или бессмысленным убийством английских юношей, потому что все это затмили события за пределами Европы. Первым из них было вступление Америки в войну. Кайзеровский посол фон Бернштофф гнал пачками послания из Вашингтона, умоляя Вильгельма не возобновлять неограниченную войну подлодок, но по мере усиления блокады на суше его императорско-королевское величество подталкивали к решительному шагу. Крупп построил флот из 148 подводных лодок, и Гинденбург с Людендорфом хотели их использовать. В начале 1917 года его величеству пришла в голову мысль, которую он счел блестящей. По его приказанию министр иностранных дел Германии послал телеграмму мексиканскому правительству, предлагая Мексике вторгнуться в США и вернуть себе Техас, Нью-Мексико и Аризону. Если американцам придется драться на своем континенте, объяснил кайзер своему изумленному двору, они не смогут вступить в войну в Европе. К несчастью для него, англичане расшифровали телеграмму; она затем была опубликована во всех американских газетах и вызвала в США бурю негодования, особенно в Техасе. К этому времени Генеральный штаб настойчиво требовал действий, и кайзер послал за Густавом. Вильгельм сказал ему, что основные усилия сейчас надо сосредоточить на строительстве подводных лодок. Крупп поспешил в Киль и предпринял полную реорганизацию верфи «Германия», так что император «дал отмашку». В течение последующих двух месяцев воды Атлантического океана то и дело закипали белыми бурунами торпед. Президент Вильсон попытался уклониться от неизбежного, вооружив торговые суда, но когда командиры немецких подводных лодок, увлекшись, стали топить суда, возвращающиеся в Америку, ему пришлось выполнять свою угрозу, и 6 апреля 1917 года конгресс США объявил Германии войну.

Поначалу казалось, будто риск, на который пошли немцы, вполне оправдался. Хотя союзники потопили 50 немецких подводных лодок, в октябре подводный флот Германии благодаря Круппу насчитывал 134 лодки, а ущерб, нанесенный судоходству союзников, даже превзошел ожидания немецкого командования. Только в апреле были потоплены суда общим водоизмещением 875 тысяч тонн, более половины из них принадлежали Великобритании. Английский адмирал Джеллику сообщил американскому адмиралу Симсу, что военная кампания германских подводных лодок поставила его страну на колени. Продовольственные рационы в Англии были урезаны и продолжали сокращаться. Правительство делало все, что могло, – призывные повестки присылались увечным, душевнобольным, а иногда даже и покойникам, – но этого было недостаточно. Каждое четвертое британское судно немцы пустили ко дну. Запасов зерна на Британских островах оставалось только на шесть недель. Джеллику предсказывал капитуляцию союзников к 1 ноября. В конце концов адмиралтейство согласилось на меру, предложенную премьер-министром Ллойд Джорджем, – организовать конвоирование торговых судов. И сразу же это дало результаты. Одновременно на английских судоверфях усиленно строились эскадренные миноносцы и проектировались глубинные бомбы, что также помогло обуздать «черные сигары» Густава. У англичан было еще достаточно транспортных судов, чтобы перебросить через Атлантический океан американские экспедиционные силы – и в такие сроки, как этого требовала обстановка.

Второй этап событий 1917 года стал краеугольным камнем побед немцев на востоке; они смогли свернуть там фронт и впервые получить подавляющее численное превосходство на западе. В ноябре большевики захватили власть в России и запросили мира. В мгновение ока он превратился в новую войну. Императорский поезд с пыхтящим паровозом направлялся в штаб-квартиру Гинденбурга – Людендорфа в маленьком французском местечке Авен, к юго-востоку от города Валансьена, чтобы увидеть триумф германского оружия. Никто не подозревал, что победа отвернется от его величества. Перемирие с новым русским правительством высвободило 3 тысячи крупповских пушек и миллион солдат в серо-зеленой форме и касках в виде угольных совков – вполне достаточно, чтобы развязать руки Людендорфу и дать ему возможность ударить, прежде чем американцы, собрав силы, уничтожат его фланг. Разработав блестящую новую тактику с упором на ударные отряды, скрытый маневр, внезапные бомбардировки, применение газа, он приготовился к нанесению серии ударов и дал операции кодовое название «Kaiserschlacht» – «Битва кайзера». Гинденбург обещал императору, что они будут в Париже к 1 апреля. Людендорф знал своих врагов. Первый удар, нанесенный 21 марта, пришелся на слабое звено в цепи французских и британских войск в долине реки Сомма, а целью был город Амьен, через который проходила единственная линия коммуникации между двумя союзниками. Британцев отбросили на 10 миль, на шестой день все было кончено. Голодные наступающие войска ударились в мародерство; томми ожесточенно сопротивлялись, а Людендорф готовил свой следующий удар в апреле во Фландрии. И опять был туман, и опять немцы атаковали из него, на этот раз на 30-мильном фронте. Все, что отвоевал Хэйг шесть месяцев назад, было потеряно. Оставалось пять миль до Хазебрука – важного железнодорожного узла и намеченной цели, когда Людендорф дрогнул. Он никак не мог решить, воспользоваться или нет господствующей высотой во Фландрии, а пока пребывал в раздумье, упорные англичане уже окопались. Ему досталась вторая высота – но отнюдь не Париж.

И все же никто не сомневался, что он еще покажет шедевр своей тактики. Атаковав дважды, он определенно ударит вновь. Союзники обезумели. «Мы прижаты к стене», – говорил Хэйг своим войскам. Маршал Фош, которого в этот трудный час назначили Верховным главнокомандующим всех армий, призвал оборонять «каждую пядь земли», а Першинг отдал в распоряжение Фошу всех имевшихся у него американских пехотинцев. Любопытно, что этих американских новобранцев сунули как раз туда, где немцы предпримут самый мощный штурм. Шменде-Дам – гряда к северу от Эны – была своего рода естественным оборонительным рубежом, поэтому французы кое-как обустроили ее и фактически разместили там пять измотанных британских дивизий, отправленных передохнуть. А это оказался ближайший к Парижу сектор. Планом Людендорфа предполагался прорыв и марш к столице. Он ожидал, что на оборону города будут брошены все резервы союзников, а когда это произойдет, он собирался совершить обход и ударить по Хэйгу, пройдя каналом. Его приготовления были в высшей степени тщательными. Никто всерьез не полагал, что американцы о чем-либо догадываются, потому что на германских позициях не было и намека на активность. С постов наблюдения ничего не сообщали, аэрофотосъемка ничего не показывала. Похоже, там даже батарей не было. Крупповских орудий насчитывалось почти 4 тысячи. Их просто не было видно. Скрываясь днем в лесу, солдаты двигались ночью, обмотав тряпками копыта лошадей; скрип орудийных повозок сливался с кваканьем лягушек. Людендорф сосредоточил 14 лучших дивизий в глухой местности среди гигантских деревьев, напротив горной гряды. Утром 27 мая атакующие вдруг появились из ниоткуда за взрывами шрапнели и шипением газа. Силы британцев были раздроблены. К сумеркам наступающие немецкие колонны продвинулись на 12 миль. Они форсировали реку Вель и утром устремились под солнечными лучами вверх, топоча армейскими ботинками. А на пятый день, когда пал Суассон, они миновали все пять линий обороны французов. Они были на берегу Марны, на расстоянии всего 37 миль от Эйфелевой башни, в местечке под названием Шато-Тьерри. Был срочно созван Высший военный совет союзных сил. Европейские маршалы сошлись во мнении, что американцы не будут готовы до 1919 года, но больше никого не было под рукой, и они послали в бой морскую пехоту Соединенных Штатов. Сразу после ночного марша пятый и шестой полки морской пехоты были брошены перекрыть дорогу на Париж. Перед ними лежало холмистое пшеничное поле, на котором в изобилии проросли алые маки, а в 400 ярдах за ним находился запретный «лес Данте» с темной пожухлой листвой. Это был Белленский лес. Две дивизии немцев пробирались сквозь него. Они могли, двигаясь плечом к плечу, прорваться в любой момент. Там нет сил союзников, возбужденно говорил американцам французский офицер, и не будет, если их туда не подтянут. Его было плохо слышно, потому что мимо проходили беженцы со своими пожитками – с птичьими клетками и одеждой, сложенной в скрипучие детские коляски. Один из них прокричал: «La guerre est fini!» («Война окончена!»), а какой-то американец прокричал в ответ: «Pas fini!» («He окончена!»), произнося также звучащее название этого сектора «Pas Fini» (Па-Фини). В течение пяти дней морские пехотинцы сдерживали в пяти милях от Па-Фини натиск серых колонн, плотными рядами бегущих по полю. Немцы докладывали, что наткнулись на «ударные части». Клемансо объявил, что американцы спасли Париж, а когда они перешли в наступление, штурмовали Белленский лес и очистили его, то стали национальными героями у себя дома. «НАШИ ДОБЛЕСТНЫЕ МОРСКИЕ ПЕХОТИНЦЫ НАСТУПАЮТ ДВЕ С ПОЛОВИНОЙ МИЛИ, НИЧТО НЕ ОСТАНОВИТ ИХ НАТИСК!» – кричала заголовками «Нью-Йорк таймс». Из 8 тысяч человек, брошенных на прорыв в этой кризисной ситуации, лишь 2 тысячи остались в живых. Свыше 100 человек были награждены крестом «За выдающиеся заслуги».

Теперь у Першинга во Франции был уже миллион солдат. Он занимал все больше позиций в стане союзных сил, и, когда немцы попытались воспользоваться Днем взятия Бастилии и вновь начать наступление, неосмотрительно втягиваясь во вторую битву на Марне, пять дивизий американских пехотинцев встретили их контратакой. Надежды Людендорфа улетучивались с появлением летних красных маков. Он обеспечил всемерную поддержку наступлению 14 июля. Этой операции было дано название «победоносный штурм», и Людендорф распорядился построить высокую деревянную башню прямо за своими позициями, чтобы кайзер мог обозревать поле битвы. Вильгельм сидел там шесть дней, глядя в подзорную трубу на отдаленные силуэты, пытаясь определить, какая армия была его. Когда он с трудом спустился вниз, все пришедшие новости были плохими. Решающий бросок провалился. На этот раз у немцев даже не было преимущества. Их моральный дух быстро падал; жалобные письма из дома сообщали о голоде, а интенданты при пустых полках снабжали солдат реквизированной женской одеждой. Затем наступил, по выражению Людендорфа, «черный день» войны. 8 августа британцы сосредоточили почти 500 танков на фронте у Амьена, взломали оборону немцев и продвинулись на 8 миль. Это было плохим признаком. В ту неделю Людендорф подал прошение об отставке. Отставка была отклонена, но таким образом он вышел из неловкого положения. С этого момента в Генеральном штабе думали уже не о победе, а о заключении сделки с союзной коалицией и о спасении армии.

* * *

Его величество не был ни в чем убежден. В самый разгар «победоносного штурма» он наградил Гинденбурга Железным крестом с золотой короной – эта награда вручалась только второй раз в истории (первым ее получил Блюхер – за победу над Наполеоном). Конечно, он поворчал на Людендорфа после горького поражения 8 августа: «Для меня теперь вполне очевидно, что нам следует подвести итоги. Война должна быть завершена. Буду ждать вас, господа, в Спа через несколько дней». Однако шесть дней спустя на конференции в Спа он был нерешителен. Почему-то он лелеял надежду, что введение подлинной парламентской демократии может спасти династию Гогенцоллернов. И думал, что не все еще потеряно на поле брани.

Вильгельм мечтал, но в сравнении с Круппом выглядел здравомыслящим реалистом. Густав, по словам одного немецкого писателя, был не в состоянии «признать наконец, что война проиграна… у него как будто были шоры на глазах». Он полагал, что Людендорф в любой момент может добиться триумфа. Армия разбила врагов фатерланда на всех фронтах, кроме одного, а там германские войска оставались в глубине французской территории. Подобно Альфреду Круппу, Густав Крупп отправлял пушки, чтобы из них обстреливали Париж. Историческая параллель слишком очевидна, ее невозможно отрицать. Кайзер, рейх, народ и «пушечный король» всегда вместе, они сильнее всех.

Артиллерийский обстрел Парижа совпал с предпринятым Людендорфом весенним наступлением 1918 года. Он начался 23 марта, ровно через двое суток после первой атаки, когда артиллеристы заняли только что захваченную часть лаонской линии обороны вблизи Крепи, и закончился наутро после «черного дня» 8 августа. В течение этих ста тридцати девяти дней каждые двадцать минут на французскую столицу падал снаряд. Бомбардировка была бессмысленной и ничем не спровоцированной. В сознании людей она ассоциировалась с именем Круппа даже в большей степени, чем все другие немецкие зверства, включая и действия подводных лодок. Но это было также выдающееся техническое достижение. И хотя это орудие было известно всему миру как «Толстая Берта» (некорректное название, которое сохранилось до сегодняшнего дня, даже в Эссене), нет ни малейшего сходства между короткоствольной осадной гаубицей, которая принесла Германии первую победу в Льеже, и «парижской пушкой» с длинным, сужающимся к дулу стволом, сыгравшей такую эффектную роль в ее последнем наступлении. «Берта» посылала снаряд весом в тонну на 9 миль. Снаряды «парижской пушки» весили всего 200–230 фунтов, а ее калибр составлял только 21 см, то есть был вдвое меньше, чем у «Берты» – гаубицы. Исключительность «парижской пушки» заключалась в ее дальнобойности. Вначале она конструировалась как военно-морское орудие. Осенью 1914 года, работая в Меппене с исходной моделью, Раузенбергер усовершенствовал ствол, получив дальнобойность в 31 милю. За три с половиной года экспериментов он довел этот показатель до 81 мили и одновременно добился большей точности. Так что, хотя лаонская линия находилась от Парижа в 77 милях, первый снаряд разорвался в самом центре площади Республики.