Можно подозревать Бисмарка в неискренности. Такая идея просто должна была у него возникнуть. Но это несущественно; Крупп ни в коем случае не должен был выдавать секреты. Его язык был почти таким же болтливым, как и у его суверена. Четыре года спустя, в разгар англо-французского кризиса по поводу Фашоды, он обедал в замке Гогенцоллернов, когда госсекретарь по иностранным делам между прочим заметил, что если бы он был премьер-министром Англии, то немедленно объявил бы войну Франции, используя Фашоду в качестве повода, потому что это была редкая возможность; соотношение сил временно благоприятствовало Британии. Фриц вернулся в гостиницу и написал письмо другу в Лондон, с просьбой довести взгляды германского министра до сведения британского премьера. Результат был предсказуем: нудные объяснения в Берлине и укрепившаяся убежденность британцев в том, что все немцы страдают от ящура.

Фриц хуже всего проявлял себя на публике и лучше всего выглядел за кулисами. Он всегда об этом знал, а теперь это признал кайзер. Хоть один раз его величество проявил такт. Не ему осуждать другого человека за необдуманные слова. Кроме того, хоть деятельность Круппа в рейхстаге внешне выглядела неудачной, кайзер знал истинное положение дел. В своей эксцентричной манере депутат от Эссена излагал будущее империи так, как не был способен никто из членов палаты. Вильгельм мечтал о сильном германском флоте и в 1895 году, на торжественной церемонии открытия канала между Северным и Балтийским морями, он попросил Круппа о помощи. Ситуация невыносима, полагал кайзер; Отечество вышло на второе место среди великих держав мира, а его флот по силе и мощи всего лишь на пятом месте. Даже Италия имела больше военных кораблей. В истории цивилизации ни одна торговая страна не могла существовать без мощной опоры в виде морского флота. Кроме того, шла драка за колонии. Военные корабли были абсолютно необходимы, если рейх хотел подобрать хотя бы то, что осталось. Не присоединится ли Крупп к нему в этом «крестовом походе»?

Крупп присоединился. Он увеличил свою поддержку через всегерманский союз, который уже агитировал в поддержку сильного флота, и внес значительные денежные пожертвования в Flottenverein (военно-морской союз), 100 тысяч членов которого, штат платных лекторов и журнал «Флот» наводнили империю шовинистской литературой. Но Фриц мог сделать больше, чем просто поддержать военно-морской флот. Он мог создать его. Посовещавшись с Фридрихом Гольманом, вице-адмиралом и главой адмиралтейства, он подготовился к переоборудованию заводов Грузона для массового производства брони из никелиевой стали для линкоров и к строительству девяти новых броненосцев в Эссене. На следующий, 1896 год «морская» кампания Вильгельма сделала два гигантских шага вперед. Гольман ушел на должность статс-секретаря морского ведомства, уступив свое место Альфреду фон Тирпицу, а Крупп купил судоверфь в Киле. Расположенный на оконечности потрясающего балтийского фьорда, с видом на одну из прекраснейших естественных бухт в Европе, Киль был больше известен как стоянка великолепной новой золотисто-белой личной яхты Вильгельма «Гогенцоллерн». Яхта блестела якорной цепью и царственно покачивалась на волнах глубокого синего моря. Никто там не обращал особого внимания на моряков, и даже коренные горожане безразлично относились к верфи «Германия», государственному военно-морскому корабельному заводу, построенному датчанами и пришедшему в упадок после смены нескольких владельцев. Теперь в Киле было полно крупповцев. Оборудование, которым располагал Фриц там, и его заводы в Эссене, Аннене, Рейнхаузене и Магдебурге позволяли ему целиком создать флот – от заклепок до снарядов. Он отметил это, добавив якорь к своему гербу.

Но для завершения всей работы, согласно замыслам его царственного патрона, необходимо было извлечь фонды из рейхстага. Билли о военно-морских силах 1898-го и 1900 годов можно назвать драмой в двух актах. Первая программа Тирпица прошла через палату. Она была сравнительно скромной; превосходство Англии и Франции оставалось неоспоримым, а получившие вливание военно-морские силы годились как раз для того, чтобы сохранять пути снабжения открытыми на случай войны. Второй акт был совершенно иным. Крупп едва только успел установить кили для кораблей первого флота, как Тирпиц изменил курс. Он хотел иметь настолько грозный флот, чтобы самые мощные морские державы мира дважды подумали, прежде чем бросить ему вызов. Это был прямой вызов британцам, которые имели основания отнести его на свой счет; обескураженные неблагоприятными переменами в Южной Африке, они захватили германское торговое судно, направлявшееся к бурам. Всегерманский и военно-морской союзы поносили англичан в самых грязных выражениях. Вильгельм призвал нацию требовать себе «место под солнцем» и заявил, что будущее Германии – на морских пространствах. В ярости большинство в рейхстаге отбросило осторожную тактику коалиции СПГ и центристов и одобрило строительство – «сколько бы это ни стоило» – 38 линейных кораблей, то есть достаточное количество, чтобы противостоять на равных флоту Великобритании.

Назначение цены с учетом издержек плюс фиксированная прибыль были огромным стимулом. Фриц «вышел в море» с помпой, одновременно извлекая прибыль через траст Харви из поставок брони для флотов Англии, Франции, Японии, Италии и Соединенных Штатов. Для Тирпица Фриц построил 9 линкоров, 5 крейсеров и 33 миноносца. Адмирал должен бы быть доволен, но не был. Он педантично настаивал на том, что имперское адмиралтейство должно получить отменное качество за немалые затраты. Оно было таковым лишь наполовину. Крупп израсходовал 279 миллионов марок на броню для линкоров, а Тирпиц обнаружил, что доход Фрица составил ровно 100 процентов. Но и Крупп не был удовлетворен. Его берлинская газета развернула энергичную кампанию, обвиняя имперское адмиралтейство в том, что оно торгуется по поводу цен, когда безопасность отчизны под угрозой. Принц Отто цу Зальм-Гостмар, новый президент военно-морского союза, написал Тирпицу, умоляя его выделить деньги в интересах ускорения процесса. Прижатый прямым вопросом, принц признал, что его попросили написать письмо «господа, связанные с германскими промышленными интересами», в частности Крупп. Разгневанный Тирпиц попытался поставить точки над «и» в отношении промышленника. Позволив журналистам называть себя «хорошо информированным военным источником», он обвинил Круппа в спекулятивном обогащении и потребовал положить конец «монополистской политике цен». Его сразу же накрыл «ответный батарейный огонь». Из Эссена хорошо информированный промышленник заклеймил этого адмирала с окладистой бородой как завзятого лжеца. Тирпиц потребовал бухгалтерские книги Фрица, Фриц апеллировал к кайзеру.

Его величество велел уволить адмирала. Вражда была на руку врагам рейха, и, когда Тирпиц выразил мнение, что следовало бы позаботиться и о налогоплательщиках империи, Вильгельм сделал вид, что не слышит. В отношениях с Круппом кайзер перешел своего рода рубикон, невидимый для старого морского волка. По мере нагнетания страстей Вильгельм чувствовал себя обязанным защитить Круппа от всех обвинений, пусть даже справедливых и шокирующих. Ему нужен был оружейник. Его правление теперь ориентировалось на милитаризм. Стальные мускулы Круппа – этого государства в государстве – были крайне необходимы; без Дома Круппа Дом Гогенцоллернов становился лишь карточным домиком. В те годы давление со стороны поборников мира заставляло правителей посылать элегантно одетых делегатов на конференции по разоружению в Гааге. Император, конечно, испытывал принципиальное отвращение к собраниям, а его обязательства перед Эссеном делали их особенно нежелательными. Король Италии считал, что кайзер никогда не согласится «подрезать крылья Круппу». Он этого не сделает, он не может этого сделать. «Что тогда заплатит Крупп своим рабочим?» – отмечал король на полях одного из мирных предложений.

Тем временем Киль, подобно Эссену, экспериментировал с новыми интригующими видами оружия. Несмотря на откровенную оппозицию Тирпица, инженеры верфи «Германия» пришли к выводу, что подводные лодки практичны. Доведение до совершенства гироскопического компаса делало возможной подводную навигацию, а мотор Рудольфа Дизеля позволял отказаться от опасного дымного бензина. До массового производства оставалось еще несколько лет, но у них уже имелись завершенные чертежи первой германской субмарины.

* * *

Настало 1 января 1900 года. Эссен встречал приход нового столетия громом фейерверков. Из «Гусштальфабрик», Лимбекерштрассе и со старинной площади между льняным рынком и ратушей с шипением взмывали вверх ракеты, окрашивая ночное небо огненной росписью – предвестником, хотя никто этого не осознавал, ожидавшей впереди расплаты. На холме две представительницы семьи Крупп будут продолжать жить, чтобы увидеть мрачные последствия, о которых не могли знать. Берта и Барбара, в возрасте тринадцати и двенадцати, лет вели спартанский, замкнутый образ жизни. Но иногда им разрешалось сопровождать отца в поездках на борту одной из его двух яхт. И сохранившиеся от этих поездок фотоснимки дают представление о том, как они выглядели. Небольшого роста, смуглые, хрупкие и такие беззащитные. На лицах в форме сердечка, в широко раскрытых глазах, глядящих из-под шляпок, чувствуется невинность камеи, присущая детям привилегированных слоев общества в очень спокойное время. Конечно, в тот момент их просто заворожили действия смешного фотографа – внимание, девочки, снимаю! – но теперь кажется, что они смотрят на нас сквозь годы жестокости и убийств и боятся оглянуться.

Самое худшее пришло к ним в эти нежные годы. Они становились жертвами дурного поведения своего отца. Герт фон Класс дал нам картину флегматичного среднего класса вильгельмовской Германии: «В конце века наступило однообразие, царство вельвета, безделушек и украшений в главной гостиной. Эта безвкусица сопровождалась духотой привычного общества, расцветом лицемерия, атмосферой ханжества, в том числе ложных представлений о «сексуальной морали».

В такой атмосфере тайная активность богатейших промышленников рейха была направлена на то, чтобы представить его как монстра, – и чего проще, если и сегодня даже самые снисходительные полагают, что покупать мальчиков для сексуальных утех – это скотство. Но он вовсе не выглядел каким-то зверем. Фриц тоже запечатлен на старых снимках, сделанных на яхте, и никогда не кажется глуповатым, как мать, или отталкивающим. Он просто сутулый, тучный, несколько комичный бизнесмен в обтягивающих белых парусиновых брюках и бейсболке, суетящийся с бокалами и тарелками. Невозможно определить выражение его лица, так как он никогда не смотрит в объектив камеры. Но в этом нет никакой задней мысли. У него самое лучшее из возможных оправданий. Он с головой погружен в свое любимое занятие – изучение образцов.

Никто из близких к Круппу людей не завидовал тому, как он проводит время. Все понимали, что за свое богатство он заплатил трудными годами жизни, ненормальным детством, унизительным обучением и позднее непомерной ответственностью. Но социал-демократы, конечно, симпатий к нему не питали. Их газета «Форвертс» вела против него интенсивную кампанию; в типичной карикатуре он был изображен в цилиндре, с белым галстуком и во фраке, презрительно взирающим вниз на бородатого подрядчика. Подрядчик говорил: «Люди очень недовольны сокращением зарплаты и грозят меня убить», на что Фриц отвечал: «Но, мой дорогой Мюллер, почему меня это должно заботить?» Это очень грубая пропаганда. Никакого снижения зарплаты не было у Круппа в 1870-х годах, и все же любимым словечком его противников было «бесчувствие». В Эссене были осведомлены лучше. Фриц не только продолжил патерналистские программы своего отца; он проявил личный интерес к новым поселкам фирмы для ушедших на пенсию рабочих, пожертвовал миллион марок на заботу о получивших травмы и организовал лодочные, фехтовальные и увеселительные клубы для «белых воротничков»-крупповцев. В отличие от своей свекрови Марго приняла в этом деятельное участие. Позднее, правда, она в Руре не славилась как «ангел благотворительности», хотя все-таки на ней лежала ответственность за женскую больницу и штат приходящих сиделок, и она учила своих дочерей навещать больных рабочих. Семью Крупп высоко ценили в Эссене. Вот почему нападки «Форвертс» на Фрица были такими обидными. Его популярность у его окружения шла вразрез с установками социал-демократов. Догме СПГ противостояла доброта.

В глазах марксистов Крупп был воплощением пороков капитализма. Он производил смертоносные машины, давал советы императору по проведению международной политики, наживался на эксплуатации пролетариата и тратил это богатство на разгульные пирушки. Его частные владения включали три поместья: «Хюгель», роскошное стрельбище на Рейне в Зайнеке и охотничий домик «Майнеке» в Баден-Бадене, который достался Марго в наследство от дальнего родственника. В Зайнеке и в Майнеке он развлекал сливки общества рейха; в своем замке в Эссене принимал коронованных особ – кайзера, португальского короля Карлоса, бельгийского короля Леопольда, австрийского императора Франца-Иосифа и принца Уэльского накануне его восшествия на престол как короля Эдуарда VII английского. Приемы, устраиваемые Фрицем в берлинском отеле «Бристоль», в нескольких шагах от пересечения улиц Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе, были крупными событиями в обществе. В феврале 1898 года «Фольксцайтунг» описала одно из наиболее характерных увеселительных мероприятий: «Депутат Крупп давал завтрак в отеле «Бристоль» в час дня в воскресенье примерно для 250 гостей. Присутствовали почти все члены кабинета министров, представители берлинской аристократии, многие политики. Были накрыты отдельные столы; за каждым сидели по 10–12 человек. Возле каждого столового прибора был поставлен миниатюрный кораблик, искусно украшенный фиалками, или крошечная пушка, в которой были не смертоносный заряд и снаряд, а фиалки или другие цветы. После трапезы гостей развлекали специальным представлением, которое давали артисты Центрального театра и Зимнего сада, тирольские йодлеры, негритянские певцы и итальянская концертная труппа. Господин Крупп находится в завидном положении налогоплательщика с ежегодным доходом в 7 миллионов марок».

Таково мнение СПГ о Фрице – жирном магнате, самодовольно портящем воздух вместе с такими же, как он, эксплуататорами. Скажи кому, что он ненавидел каждую минуту этого мероприятия, они бы только рассмеялись. Кто может ненавидеть большие блюда с жирной пищей? Фриц мог. Он отводил взгляд, потому что ему было запрещено прикасаться к кулинарным шедеврам бристольского шеф-повара. Часто ему приходилось ограничиваться стаканом минеральной воды. Были запрещены даже сигары, и все-таки он мучился; Швенингер велел ему лежать в течение часа после еды. Банкеты Круппа были пыткой для Круппа. Вне трапезы он уклонялся от самодовольной пустой болтовни своих манерных гостей, неловко вступал в разговор и в смущении ретировался, возвращаясь в Рур, где его выбивал из колеи климат – при его-то астме, головокружениях и гипертонии. В Эссене он упрямо боролся с телесной слабостью. На вилле «Хюгель» был оборудован гимнастический зал. Каждое утро он вставал рано и изнурял себя физически, и каждый раз после полудня совершал «паломничество» к весам в Штаммхаус. Характерная запись: «15 мая 1894 года. Ф.А. Крупп. 88,4 килограмма. Без жилета и куртки – 85,7 килограмма». Это недостаточно хороший показатель, и, вспоминая, что единственными полезными для здоровья годами жизни были те, которые он провел с матерью в живописных уголках Италии и Южной Франции, он устремил свой жаждущий взор на Средиземноморье.

Большая страсть, как заметил Джордж Мур, является плодом многих не подверженных страстям лет. После скучной юности Фриц явно чувствовал, что имеет право на страсть, и горячие латинцы казались теми людьми, которые утолят ее. Прежде всего его внимание привлек Неаполь, потому что там жил немецкий зоолог Антон Дорн. Поначалу Дорн игнорировал попытки эссенца завязать знакомство. Его зоологическая станция была для профессионалов, и он настороженно относился к любителям морской фауны. Но Фриц не был обыкновенным энтузиастом. Хотя бы потому, что мог позволить себе оборудование, намного превосходящее то, какое имелось у Дорна. В Киле стояла яхта «Майя», переоборудованная и приспособленная для экспедиций по исследованиям океанической фауны. Склонность к науке, которую отец пытался изничтожить, все еще присутствовала у Фрица. После первых круизов на «Майе» как Дорн, так и доктор Отто Захариас из биологической станции в Плене признали, что при определенных условиях Крупп вносит подлинный вклад в исследования. В охоте за экспонатами в море у Неаполя, Салерно и Капри он собрал и верно распознал 33 новые разновидности «свободноплавающих видов животных», 5 видов морских червей, никогда ранее не встречавшихся вне Атлантики, 4 вида рыб, 23 типа планктона и 24 ракообразных. Восхищенный Фриц велел германским судостроителям разработать улучшенную модель глубоководного аппарата и решил проводить каждую зиму и весну вблизи Италии. Своей базой он сделал Капри. И там начиная с 1898 года он ежегодно на несколько месяцев устраивал свою резиденцию. Хоть раз он сделал что-то, что ему хотелось, хоть раз за многие годы бесплодных трудов вдруг появились отличные результаты. Когда вице-адмирал Гольман писал ему в 1898 году, сетуя, что он куда-то пропал, Крупп отвечал небрежно: «Иногда я получаю известия из Эссена. Но в целом ничего хорошего. Одни разговоры о военном ведомстве, военно-морском флоте и министерстве иностранных дел. А что хорошего можно ожидать из подобных мест?» Ему казалось, что гораздо разумнее оставаться здесь и заниматься такими экземплярами, как Scopelus crocodilus, Cyclothone microdon и Nyctiphaes norwegica sars, о присутствии которых в Средиземном море даже не подозревали.

Это не было более разумным. Это была преступная опрометчивость, так как Фриц не ограничивался изучением примитивных форм жизни. Он также коллекционировал homosapiens, и очень многие немцы это знали. Первым берлинцем, который заподозрил Фрица в пристрастии к гомосексуализму, был Конрад Уль, владелец отеля «Бристоль». Узнав, что Фриц взял за правило устраивать свою жену в другом отеле, когда они вместе бывали в столице, господин Уль озадачился. Тайна быстро раскрылась; Крупп вызвал служащего отеля и сообщил, что время от времени будет направлять к нему в «Бристоль» молодых итальянцев с рекомендательными письмами. Он был бы благодарен, если бы «Бристоль» взял его протеже на работу в качестве официантов. Зарплату им он, конечно, обеспечит. Единственное, что он просит взамен, это чтобы их освобождали от работы на то время, когда он будет в городе, чтобы составить ему компанию. Уль был ошеломлен, но предположил, что у великого промышленника есть пристрастие. Поначалу он не имел понятия, насколько сильна эта страсть Фрица. Пришедшие юноши были очень молоды, не говорили по-немецки, не признавали дисциплины, и у них не было сноровки, необходимой портье, гостиничному слуге или помощнику повара, поставленному официантом у стола. То есть, когда Крупп отсутствовал, с ними было сложно. Когда же он зарегистрировался, стало еще хуже. Целая ватага красивых молодых юношей составила его свиту, и постояльцы, слышавшие хихиканье и раздающиеся из его номера хлюпающие звуки делали соответствующие выводы. Уль сказал комиссару берлинской криминальной полиции Гансу фон Трешкоу, что для понимания этого ему не требовался переводчик с итальянского.

Так началось первое дело Круппа, которое, еще не успев завершиться, пошатнуло трон самого его императорско-королевского величества. Чтобы получить полное представление о вовлеченности Фрица в это пристрастие, нужно дать оценку специфическому состоянию мужской гомосексуальности во Втором рейхе. Это считалось самым низким проступком, но и, как ни парадоксально, самым престижным. Пункт 175 германского Уголовного кодекса гласил, что всякий, кто хоть отдаленно причастен к гомосексуализму, является преступником, подлежащим наказанию по приговору суда длительными сроками каторжных работ. Вот что заставило Уля обратиться к Трешкоу. Фридрих Альфред Крупп из Эссена был его почетным гостем, но он поставил «Бристоль» в ужасное положение. Как номинальный наниматель пассивных любовников Круппа, господин Уль был в глазах закона сводником отступников. Владельцу отеля грозил крах.

С другой стороны, было важно, что Трешкоу не испугался. Как он объяснял через много лет в своих мемуарах «О государях и других смертных», комиссар криминальной полиции занимался в то время несколькими сотнями крупных расследований, в каждом из которых фигурировал какой-нибудь именитый гражданин рейха. Журнал «Культура», с его акцентом на мужественность, породил целое поколение извращенцев. За границей мужеложество иносказательно называли «германским пороком»; самые мужественные мужчины в империи писали друг другу сентиментальные письма. Среди искушенных в анальном и оральном сексе были три графа, три адъютанта кайзера, личный секретарь императрицы, управляющий двора и ближайший личный друг его величества принц Филипп цу Эйленбург унд Гертефельд, который спал с генералом графом Куно фон Мольтке, военным комендантом Берлина. Король Вюртемберга имел любовную связь с механиком, король Баварии – с кучером, а эрцгерцог Людвиг Виктор (брат австро-венгерского императора Франца-Иосифа)… с венским массажистом, который называл его ласковым имечком Люзи-Вузи. В архивах Трешкоу были описания массовых оргий с оральным сексом среди офицеров элитного гвардейского полка. На одной вечеринке в поместье принца Максимилиана Эгона цу Фюрстенберга шеф военного кабинета генерал граф Дитрих фон Гюльзен-Гезелер появился перед кайзером одетым в розовую балетную юбку и с розовыми гирляндами. Генерал, с прямой, как шомпол, спиной, склонился низко в поклоне, затем поплыл в грациозном танце, а собравшиеся офицеры вздохнули страстно и восхищенно. Гюльзен-Гезелер сделал круг, вернулся и предстал перед императором для прощального поклона, а потом, к ужасу Вильгельма, упал замертво от сердечного приступа. Трупное окоченение наступило раньше, чем собратья-офицеры осознали, что негоже хоронить его в юбке. Они измучились, стараясь запихнуть окоченевшее тело в форменную одежду. Тем не менее, все были готовы согласиться, что «он танцевал красиво».

Конечно, берлинская полиция не собиралась арестовывать таких людей. Комиссар криминальной полиции и его начальник, полицейский комиссар по имени Меершайдт-Гюлессем, который следил за криминальным архивом, были решительно настроены защитить империю от сутенеров и дураков гомосексуалистов, которые могли, и часто пытались, шантажировать их лидеров. В педантично расположенных в алфавитном порядке каталогах давались описания поведения самых знаменитых извращенцев и характеристики их партнеров. Генералам и графам, имевшим такие связи друг с другом, ничего не грозило (до тех пор, пока злобный Хольштейн не решил дискредитировать своих врагов в суде, настаивая на проведении четырех публичных слушаний в связи с делом Круппа), а Фриц был в опасности, потому что его протеже были анонимны. Как же поступить? В разгаре решения этой дилеммы Меершайдт-Гюлессем умирает. Согласно его предсмертной воле, изобличающие документы опечатаны и отправлены Герману фон Луканусу, начальнику императорского кабинета по гражданским делам. Завещание предписывало Луканусу передать их на рассмотрение кайзеру вместе с пояснительным письмом от последнего комиссара полиции. Однако предусмотрительность Меершайдта-Гюлессема оказалась напрасной: его величество отказался утруждать себя такими делами. Он не стал взламывать печать. Это дело полиции, сказал он отрывисто, и бумаги были отправлены обратно к Трешкоу. Тем временем Уль набрался храбрости и сказал Фрицу, что постояльцы отеля, так же как и промышленники, вправе быть хозяевами в своем доме. И что он не потерпит вмешательства в его хозяйство. За словами шло дело: он уволил хихикающих и визжащих, оставив Круппа, так сказать, с пустыми руками.

Но ненадолго. Ситуация была намного серьезнее, чем думала полиция. Самый дикий разгул Фрица связан с Капри, где он был за пределами ее присмотра или защиты и где интенсивность оргий нарастала с каждым сезоном. Он полагал, что принял адекватные меры против огласки. Останавливался только в отеле «Куиззизана», хозяин которого, в отличие от Уля, был как терпимым, так и имеющим влияние в местном правительстве. Фриц сделал пожертвования местным благотворительным организациям, построил из конца в конец острова дорогу и посылал подарки всем местным жителям, с которыми встречался. Затем, по словам такого же экспатрианта, он «дал себе волю»; как говорил один из его германских друзей, на Капри Крупп получал удовольствие от веселой беседы, шуток и «более бурных развлечений». Происходило это примерно так. В гроте было устроено что-то вроде террасы, наполненной ароматами. Избранные молодые люди, записанные членами увеселительного клуба Круппа, получали ключи от этого места и – в качестве символа привязанности их покровителя – либо массивные золотые булавки в форме артиллерийских снарядов, либо золотые медали с двумя скрещенными вилками; и то и другое придумано им самим. В ответ они подчинялись его изощренным ласкам под музыку трех скрипачей. Оргазм каждый раз отмечался запуском в небо ракет, и когда мальчики были пьяны, а Крупп кипел страстью, их любовная игра запечатлевалась на фотопленке. Очень неосмотрительно со стороны Фрица. Негативы попали в руки местного торговца порнографией. Владелец концерна повинен и в другом грехе. Из фотографий ясно, что некоторые из его партнеров были просто детьми. Хуже того, его грот – «Эрмитаж брата Феличе» – считался почти священным, а он одевал своих любовников францисканскими монахами, глубоко оскорбляя местное духовенство. Это, похоже, и стало его погибелью, хотя английский писатель, живший на острове, полагает, что итальянские власти решили вмешаться лишь после того, как вспыхнула ревность между двумя юношами и один из них, чувствуя, что Крупп не уделяет ему достаточного внимания, пошел в полицию на материке. Картина скандала довольно туманна. Ясно только, что весной 1902 года после всестороннего расследования на высоком уровне правительство Виктора Эмануила II попросило Фрица покинуть итальянскую территорию и никогда больше туда не возвращаться.

Если бы инцидент на этом и закончился, «пушечный король» был бы свободен в своих действиях. В этом году он не планировал долго оставаться дома. Все шло как надо: его дочери строго соблюдали пасхальный обычай, на следующей неделе ожидалось прибытие кайзера в Меппен на испытания орудий, а потом Крупп собирался открыть ярмарку промышленной продукции Рейна и Вестфалии в Дюссельдорфе, где он выставил бы гигантский 50-ярдовый гребной вал. Он продвигал свою программу с неизменной самоуверенностью. Вильгельм посетил Эссен по случаю столетия вхождения города в состав Пруссии и обменялся с Фрицем знаками уважения. В то лето Крупп побывал на регате в Киле как почетный гость императора. Позже вместе с Эрнстом Хоксом провел полную ревизию финансов концерна, и к сентябрю, когда он отправился в Лондон, чтобы утвердить бессрочное действие договоренности с Виккерсом о выплате процента за взрыватели для снарядов, уверился, вероятно, что неприятности позади. Грот, конечно, был покинут. Его молодым любовникам оставалось утешать друг друга. Даже отправлять им письма с объяснениями было бы безумием. Кроме того, существовали ведь и другие острова. Не было нужды даже слышать опять об этом острове Капри.

* * *

Он забыл про прессу. Теперь он стал человеком, заинтересовавшим полицию. Он не был обвинен и осужден, но имелись показания свидетелей, данные под присягой. Порочащие его ужасные фотографии лежали в итальянских архивах – и инспекторы карабинеров не были, как в Берлине, озабочены сохранением его доброго имени. Шесть месяцев официальные круги в Италии обсуждали детали dolce vita Круппа; в конце концов предприимчивые журналисты взялись за проверку фактов и опубликовали их. Скандал разразился, когда Фриц был в Лондоне. Почти одновременно неапольская «Пропаганда» и римская «Аванти» опубликовали пространные сообщения. Передовые статьи сокрушались по поводу совращения детей. Еще вчера Фриц правил своим частным Вавилоном, наслаждаясь лично срежиссированными представлениями, а теперь ему негде было укрыться. Более того, существовала прямая угроза его безопасности в Германии. Из-за этих переживаний он как-то сразу стал хуже выглядеть. Его случайно встретила баронесса Дойчман. У него был такой растрепанный вид, что у нее создалось впечатление, что «он жил в двух маленьких комнатах в маленьком отеле, вообразив, что никто его там не знает и что все думают, что он беден». Как старинный друг семьи, она откровенно сказала ему, что шокирована его таким жалким видом: «Напрасно я умоляла его послать за женой, чтобы она позаботилась о нем и о его здоровье. Он сказал, что желал бы жить… с рыбаками. Это поистине был печальный пример неспособности огромного богатства и влияния сделать человека счастливым».

Замечания баронессы – поистине печальный пример наивности придворных дам: фрау Крупп была последней женщиной на земле, которую герр Крупп хотел бы видеть. По словам более проницательного комментатора, «его, по-видимому, безвредные развлечения внезапно прекратились после этого печального и безобразного эпизода, который был окрещен скандалом Круппа. Он потряс само основание Дома Круппа. Миру поведали о шокирующих подробностях, которые следовало похоронить, а именно: что величайший в мире баловень фортуны был преступником согласно законодательным актам его собственной страны. Столь же тревожащим было неожиданное открытие того факта, что могущественный маленький человек, целомудренный и банальный, как думал когда-то его отец, на самом деле ведет двойную скрытную жизнь».

Теперь, когда новость стала достоянием гласности, могло последовать все, что угодно. То, что произошло в действительности, трагично; в октябре анонимные письма с приложенными вырезками были посланы Марго на виллу «Хюгель». Обезумев от горя, она следующим же поездом выехала в Берлин и направилась прямо к кайзеру. Вильгельм выразил свое неудовольствие, затем созвал совещание своих советников и высказал предложение передать управление заводами Круппа совету доверенных лиц треста. Это давало императору время на обдумывание. Вопрос оставался нерешенным, и как только в заседании сделали перерыв, Крупп узнал по телеграфу подробности. Ему сообщили также, что друзья Фрица в столице предлагают некий стратегический курс поведения. Они скажут его величеству, что Марго недееспособна, что она страдает галлюцинациями и «нуждается в срочном длительном лечении в институте нервных расстройств».

Фриц, не зная, что делать, согласился. Можно только вообразить последовавшую за этим сцену на вилле «Хюгель» – госпожа Крупп с вытаращенными глазами и в истерике при возвращении из Лондона господина Круппа, который велит отослать ее в приют профессора Бинсвангера в Йене. Некоторым сотрудникам фирмы сообщили, что она уехала в Баден-Баден на отдых, но большинство знали правду – слишком многие служащие видели, как ее силком сажали на поезд, поджидавший на станции около замка. Это было 2 ноября. События теперь развивались быстро. Через шесть дней католическая «Аугсбургер постцайтунг» поместила длинную статью со ссылкой на публикацию в Риме. Фриц там не был назван, но одна зловещая фраза предполагала однозначную идентификацию: «К сожалению, случай непосредственно касается личности крупного промышленника с самой высокой репутацией, который тесно связан с императорским двором».

В ярости Фриц решил подать в суд на двух итальянских издателей. Он послал за Хоксом. Позднее советник по финансам вспоминал, как промозглым осенним вечером он позвонил в замок в ответ на вызов господина Круппа: «Создавалось почти полное впечатление, как будто он знал, что ему не долго осталось жить; он был озабочен тщательным пересмотром своего завещания. В огромном особняке царила гробовая тишина. Госпожи Крупп не было… Господин Крупп вручил мне послание для передачи его личному юрисконсульту в Берлине, королевскому адвокату фон Симеону. Мне следовало безотлагательно той же ночью отправляться в столицу. И когда мы сидели в темной библиотеке, беседуя о том о сем, я подумал, что господин Крупп был чувствительной, ранимой личностью… Ему следовало бы быть более толстокожим».

Симеон не советовал подавать в суд. Самое лучшее было «залечь на дно» и надеяться, что шторм утихнет. «Постцайтунг» не осмелилась упомянуть имя Круппа; пожалуй, и никто больше не посмеет. Это было принятие желаемого за действительное. Одна газета очень даже посмела, и ее редакторам удалось заполучить самую большую читательскую аудиторию в империи. Удар обрушился 15 ноября. В этот день «Форвертс» в своем 268-м выпуске опубликовала пространную статью под заголовком «Крупп на Капри». В течение ряда недель, говорилось в ней, иностранную прессу заполняли шокирующие подробности по делу Круппа. Богатейший человек в Германии, годовой доход которого со времени появления военно-морских проектов достиг 25 миллионов и более, на заводах которого заняты более 50 тысяч человек, вступал в гомосексуальную связь с молодыми мужчинами на острове. Отдельные откровенные фотографии можно увидеть просто в ателье какого-нибудь фотографа на Капри. Остров, после того как деньги Круппа проторили путь, стал центром гомосексуализма. «Форвертс» сообщала о расследовании итальянской полиции, о депортации Фрица и делала прогноз дальнейшего развития событий: «Если Крупп живет в Германии, он подпадает под уголовные постановления параграфа 175. После того как развратные действия вылились в открытый скандал, долг прокуратуры принять правовые меры».

Теперь уже Фрицу пришлось возбуждать дело. В течение считанных часов после появления газеты он телеграфировал в столицу, прося правительство поддержать его. В тот же день канцлер дал согласие привлечь газету «Форвертс» к уголовной ответственности. К вечеру ее выпуск под номером 268 стал предметом коллекционной ценности. Имперская полиция конфисковала все экземпляры, которые смогла обнаружить; обошла дома подписчиков, даже осмотрела столы депутатов рейхстага. Однако рука его императорско-королевского величества не могла обшарить все уголки. Везде знали о деле Круппа. 18 ноября Фриц приказал разослать в рабочие цеха Эссена, Аннена, Рейнхаузена и Киля, а также вывесить при входах на каждую угольную шахту и рудник сообщение следующего содержания: «Берлинская социал-демократическая газета поместила недавно публикацию с оскорблениями и инсинуациями грязного характера в отношении господина Ф.А. Круппа. Настоящим извещаем, что по просьбе господина Ф.А. Круппа королевской государственной прокуратурой в Берлине возбуждено и передано в суд уголовное дело в отношении несущего ответственность за публикацию редактора газеты. Также отдано судебное распоряжение о немедленной конфискации берлинской газеты и других газет, перепечатавших эту статью».

Это был впечатляющий ход. Несомненно, СПГ хотела бы знать, сможет ли она выдержать открытую борьбу. В партии понимали: то, что безупречные доказательства находятся в архивах римской полиции, – это одно дело; а вот представить их в зале германского суда – совсем другое. Стоит только правительству кайзера надавить на итальянцев, и эти ценные документы и фотографии – даже свидетели – могут исчезнуть. Друзья Круппа думали так же. Послания из Берлина убедили его, что механизм давления наготове. Ожидалось только императорское слово, а кайзер даст команду, если Крупп об этом попросит. Фриц восстановит свою репутацию, но и окажет неоценимую услугу рейху. СПГ будет нанесен coup de grace – завершающий смертельный удар.

Фриц почти согласился со своими сторонниками. 21 ноября он направил ноту управляющему королевским двором. «Высокоуважаемый покровитель! – так он его начинал. – По возвращении из Англии будет доведено до сведения Вашего Превосходительства, какую злую шутку сыграли со мной социал-демократы. Удар для меня был еще чувствительнее из-за горя, случившегося со мной за несколько недель до этого в связи с болезнью моей жены. Мои друзья в Берлине единодушны во мнении, что при данных обстоятельствах у меня нет другого выхода, как обратиться к Его Величеству с просьбой об аудиенции и моем появлении в обществе в Берлине. Как только появится возможность, я осмелюсь, если мне будет пожалована аудиенция, нижайше просить, нельзя ли сделать так, чтобы итальянское правительство потрудилось дать объяснения или принести извинения в связи с распоряжениями о моей депортации».

Это не было речью бойца. Но лишь боец – каким был Альфред Крупп – мог постоять за себя в такой ситуации. Фриц к тому же опасался за собственных детей. Их мать уже находилась в психиатрической лечебнице. На следующий день, 22 ноября, четверо врачей явились в замок, чтобы обсудить с Круппом вопрос о ее дальнейшей судьбе. Она могла быть несправедливо обречена на жизнь в камере, а ее дочери росли бы в уверенности, что она лунатик. Фриц не мог этого вынести. Он скорее бы умер. Что он и сделал.

В свой последний в жизни вечер он обедал с Бертой и Барбарой, а потом играл с ними в новую домашнюю игру. Прекратив раньше времени, он объяснил, что неважно себя чувствует. Темная гряда облаков низко нависла над замком. К утро небо очистилось, и весь день холм был залит солнцем, таким ярким, что оно пробивалось сквозь фабричный дым, но Фриц не видел этого. Каким точно образом и в какой час он совершил самоубийство, никогда не станет известно. С определенностью можно сказать только о том, что официальные бумаги были слишком запутанны – вероятно, подделаны или наспех сфабрикованы. Хокс, наиболее надежный эксперт, был в то утро на собрании служащих Круппа, обсуждавших, как помочь подвергшемуся нападкам человеку на холме. Все они знали, что врачи обсуждают будущее Марго, и Хокс с двумя коллегами поехал на виллу «Хюгель», чтобы выяснить, что же все-таки решено и решено ли вообще. Трое мужчин поднялись в двухколесном экипаже на холм и – «Как только мы прибыли в большой особняк, асессор Корн, личный секретарь Круппа, выбежал из дому в чрезвычайном волнении и с известием о том, что господин Крупп умер несколько минут назад – у него был удар. В большом доме стояла тишина. Мы не увидели никого из членов семьи. Глубоко опечаленный дворецкий повел нас вверх по лестнице, и мы вошли в просто обставленную спальню. Там лежало тело человека, который теперь уже был вне земных страданий».

Присутствие врачей было просто удачей, но один извлек из этого выгоду, согласившись подписать заявление, которое, в частности, гласило: «Господин Крупп плохо себя почувствовал с вечера 21 ноября, однако слуги не вызвали сразу врача, поскольку доктор Фогт все равно должен был прибыть в замок на следующий день в 6.00 утра. Когда он появился 22 ноября, то нашел господина Круппа без сознания… Вскоре после назначения двух инъекций пациент очнулся и отдавал себе отчет о происходящем. Он попросил доктора Фогта дать знать двум дочерям и участвовать в организации похорон. Примерно в 8.15 утра дыхание стало прерывистым, а биение сердца слабым, и все заметнее охладевала кожа. Были отмечены симптомы кровоизлияния в мозг… Смерть наступила в три часа пополудни».

Ближе к вечеру официальное немецкое телеграфное агентство разослало эту молнию по недоверчивому рейху:

«ВИЛЛА «ХЮГЕЛЬ» 22 НОЯБРЯ. ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО КРУПП УМЕР СЕГОДНЯ В ТРИ ЧАСА ПОПОЛУДНИ. СМЕРТЬ ПОСЛЕДОВАЛА ЗА АПОПЛЕКСИЧЕСКИМ УДАРОМ, КОТОРЫЙ СЛУЧИЛСЯ С НИМ В ШЕСТЬ УТРА».

Обращает на себя внимание противоречивость сведений относительно точного времени смерти второго «пушечного короля»: согласно докладу Хокса, он видел Фрица мертвым в полдень, а свидетельства слуг указывают на период между рассветом и серединой второй половины дня. При таких обстоятельствах вызывал беспокойство вопрос о последних словах Круппа. Он мог что-то сказать. Правление решило, что он не раскрывал рта; журналистам сказали, что он умер, «не приходя в сознание». Однако, ко всеобщему замешательству, это противоречило заключению врача, и, поняв ошибку, правление сообщило, что Фриц был в сознании и «в здравом уме». Члены правления, вероятно, пришли к заключению, что если и были какие-то последние слова, то пусть они будут правильными. Во всяком случае, прессу теперь известили, что последней фразой, произнесенной умирающим промышленником, была такая: «Я ухожу из жизни без ненависти и злобы и прощаю всех, кто причинил мне боль».

Очень странным было поведение врачей. В начале века медицина не относилась к числу точных наук; тем не менее, поразительно читать в заключении, что «холодная кожа» была отмечена до «наступления состояния прогрессирующей потери сознания». Даже неискушенные дилетанты знали, что кожа не может начать охладевать, пока в теле еще теплится жизнь. В самом деле, врачебная неточность этого документа (прерывистость дыхания и замедление биения сердца описаны как «симптомы», которые заставили врачей поверить, что Крупп был сражен апоплексическим ударом) вместе с его общей неопределенностью наводят на мысль, что он мог быть составлен кем-то еще. Что бы там врачи ни увидели в спальне Фрица, они были последними, кто туда вошел. И самое шокирующее из всего – это то, что тело было в запечатанном гробу. Его нельзя было открывать никому, включая родственников, друзей и членов правления. Не было даже официального вскрытия трупа. Объяснение, данное этому чрезвычайному (и незаконному) нарушению состояло в том, что характер смерти представлял «важное свидетельство в предъявлении иска газете, принимая во внимание связь между клеветническими нападками и последовавшим за ними ударом». Если такая связь имеется, то расследование приобретает исключительное значение. Опечатывая гроб, врачи покрывали себя и мертвеца густым облаком подозрений. «Кельнише цайтунг» опубликовала слухи, ходившие по стране: «Может быть, осознание собственной вины заставило его свести счеты с жизнью?»

Правые отрицали это. Крайне консервативная правая ежедневная газета «Дер таг» опубликовала разжигающий страсти некролог под заголовком «Варварство», объявлявший, что СПГ сделала из Фрица «загнанного зверя». За рубежом эта интерпретация была взята за основу. «И если бы не дикие нападки на него социалистической прессы, его жизнь могла бы быть более долгой» – вот типичный для американской газеты комментарий.

Марго была освобождена из заточения, как только бюллетень германского информационного агентства получили в Йене (в атмосфере нереальности никто не задумался: почему это ее вменяемость восстановилась при вести о неожиданной смерти мужа), и на поезде в личном вагоне она прибыла как раз ко времени похорон 27 ноября. Но не она была в роли самого близкого родственника усопшего на похоронах. Кайзер оставил эту привилегию за собой. Невероятно, но он появился в полной походной военной форме в сопровождении членов Генерального штаба и офицеров морского ведомства рейха. У Круппов сохранился кинофильм, запечатлевший движение процессии от родового дома до кладбища. Вдовы не видно; вместо нее – Вильгельм, марширующий один за орудийным лафетом. Правой рукой он держит длиннейший меч. За ним идут строем генералы и адмиралы. Как и во всех фильмах той поры, движение кадров ускорено и прерывисто, и создается впечатление, что все там торопятся скорее закопать гроб в землю.

Они мелькали мимо сорока трех сотен крупповцев, стоявших с выражением сосредоточенного внимания, и после церемонии похорон император, подкручивая загнутые вверх усы, объявил, что хочет обратиться к видным людям Эссена на железнодорожной станции. Там он сказал о своем намерении «водрузить геральдический щит германского императора над домом Круппа в память о нем». Социал-демократическая партия повинна в «интеллектуальном убийстве», и, поскольку для каждого лояльного немца это очевидно, пусть «тот, кто не порвет всякие отношения с этими негодяями – социалистами, возлагает на себя определенную моральную вину за свое поведение». Он не в силах понять, продолжал Вильгельм, повышая голос, «как люди могут поступать так низко. Но он хотел бы, чтобы преданные крупповцы услышали от императора, что он отвергает все нападки на доблестного лидера рейха, немца среди немцев, честь которого так поругана. Кто так подло подверг нападкам нашего друга? Люди, которых до сих пор считали немцами, но которые с этого момента недостойны так называться. И эти люди – выходцы из рабочего класса рейха, который так безгранично обязан Круппу».

Его императорско-королевское величество удалился, гневно чеканя шаг. Вслед за ним, блестя начищенными сапогами, в закрепленных под подбородком касках, шагали его тевтонские помощники, среди которых по меньшей мере шестеро были неисправимыми гомосексуалистами. Возможно, они поражались тому, что кончина одного из их круга стала событием национального траура. Теперь уж Вильгельм должен был узнать правду. Доктор Изенбиль, общественный обвинитель, был человеком выдающихся способностей. В течение последующих нескольких лет ему довелось продемонстрировать поразительное усердие в преследовании немцев, нарушивших параграф 175, и в день похорон Фрица ему уж наверняка было известно о существовании весомых доказательств в Берлине и Риме, достаточных, чтобы осудить Фрица, а не редактора «Форвертс». Тем не менее, кайзер твердо стоял на своем. Мотивов было множество: дружба с человеком, лежавшим теперь на кладбище, враждебность по отношению к СПГ и забота о сохранении доброго имени Круппов. Свою убежденность в чем-либо Вильгельм умел дать почувствовать. По его настоянию каждого крупповского сотрудника обязали подписать обращение, где выражалась благодарность императору за кампанию против «интеллектуального убийства». (Два ветерана с завода «Грузонверк», прослужившие тридцать восемь лет, отказались поставить свою подпись и были уволены.) 5 декабря император принял делегацию, глава которой доложил ему об их «глубокой, почтительной» признательности покойному шефу. В ответ император заверил их, что крестовый поход против СПГ будет продолжен.

И он продолжался, но уже под другим знаменем; «дело Круппа» предали забвению. Марго продемонстрировала свою психическую полноценность, спокойно настаивая на том, чтобы обвинения с газеты были сняты. Вскоре Изенбиль заявил, что для вдовы Круппа было бы крайне желательно прекращение всякой дискуссии, связанной с судебным делом ее покойного мужа; что истец, поскольку уже умер, не может под присягой сделать заявление в ответ на нападки на него и что не в интересах общества продолжать тяжбу по уголовному иску, который фактически отозван. Конфискованные экземпляры газетного выпуска под номером 268 вернутся к их законным владельцам. Кайзер так просто не сдавал позиции, и, когда Георг фон Вольмар, депутат от социал-демократов поднялся для выступления 20 января, чтобы посетовать на то, что похороны Фрица были использованы в политических целях, ему даже не дали говорить. Вне правительственных кругов дело заглохло совершенно. Появлялись в печати только высказывания о местонахождении тела покойного Фридриха Альфреда Круппа. Поскольку гроб был опечатан и не производилось вскрытие, распространились слухи, что Фриц вовсе не умер, а просто незаметно исчез. Еще в течение нескольких лет в газетах время от времени мелькали интервью с путешественниками, которые будто бы видели Фрица в Соединенных Штатах, в Южной Америке, в Иерусалиме или на Дальнем Востоке.

Кайзер мог лишь мечтать, чтобы это было правдой. Заводы Круппа, столь же важные для бронированного кулака Вильгельма, как и любая отрасль военной службы, находились теперь в руках женщины, единственный раз обратившейся к императору за помощью и попавшей за это в сумасшедший дом. Вдова Крупп откровенно говорила своим гостям о «коварстве» кайзера, который нанес ей такую психологическую травму в ту кошмарную осень, что она преждевременно состарилась и в семье ее теперь уже называют бабушкой. В Берлине были очень озабочены: у концерна нет наследника, а осталась лишь наследница – длинноногая девчонка Берта. Что последует? Эта страна, заявил суровым тоном Вильгельм, была, есть и будет – фатерланд – Отечество. Нельзя ожидать от гордых германских офицеров, чтобы они щелкали каблуками перед девицей. В конце концов он решил, что есть лишь один выход из проблемы Круппа: ему придется найти Берте жениха.

Глава 10

«Пушечная королева»

Выбор подходящего жениха требует времени, да и юная Берта все же пока не доросла до замужества, и поэтому ее вместе с младшей сестрой Барбарой отправили в пансион для благородных девиц в Баден-Баден. Газеты описывали его как «модное учебное заведение, дающее законченное образование». Под этой характеристикой подразумевались контроль поведения, тишина в классах с соблюдением этикета, лекции по программе лицея и упражнения в искусстве правильно делать реверанс. Барбара не помнит, чтобы все это происходило именно так. Там иногда бывали музыкальные занятия (она пиликала на скрипке, в то время как Берта бренчала на стареньком расстроенном фортепьяно), а остальные пункты учебной программы предполагали уроки кулинарии и домоводства. «Это было приготовление еды, шитье, ведение домашнего хозяйства, глажение, – вспоминала Барбара, состроив кислую гримасу и имитируя движения при работе утюгом. – И скучища!» Изо всего, чему там научилась будущая «пушечная королева», для нее оказалось полезным лишь умение обращаться со слугами: пресекать воровство днем и сексуальные утехи ночью.

Хотя сестры и не чувствовали себя в Баден-Бадене особенно богатыми, они, по существу, таковыми являлись, и целый штат юристов был занят проблемой, возникшей из-за внезапной смерти их отца. С Барбарой было просто. По завещанию Фрица одна часть состояния в акциях и облигациях была оставлена ей, а другая – его вдове. С Бертой сложнее. Верный, как всегда, заветам Альфреда, Фриц оговорил в своем завещании, что, поскольку его жена не смогла произвести на свет сына (конечно, несправедливо так говорить, но и тут второй «пушечный король» просто копировал манеру своего отца), фирма должна стать корпорацией. Такой шаг был в любом случае необходим, независимо от завещания, иначе Марго не могла бы быть опекуном Берты до ее совершеннолетия. Но Фриц помнил и неприязнь Альфреда к акционерам со стороны. Поэтому он распорядился, чтобы акции Круппа никогда не выставлялись на продажу ни на одной бирже.

Удовлетворение этого условия при одновременном следовании букве закона создавало дилемму, в большинстве стран неразрешимую. Тот факт, что трудности были преодолены, ярко высвечивает как германские корпоративные порядки, так и решимость Берлина сохранить оружейников империи. 1 июля 1903 года старое предприятие «Фридрих Крупп» было преобразовано в акционерное общество «Ф. Крупп», зарегистрированное как корпорация, которая выступала и в качестве самостоятельной компании в Эссене и в качестве «холдинговой компании» для дочерних предприятий в Киле, Рейнхаузене, Аннене, Магдебурге и других местах. «Фрейлейн Берта Крупп» объявлялась «владелицей и главой фамильного предприятия». Этот титул должен был переходить к «старшему наследнику в последующих поколениях». Все формальности, касающиеся корпорации, были соблюдены, но все они так и оказались простыми формальностями. Да, правление было переименовано в «Vorstand», что означает совет директоров в предприятиях совместного владения. Но его членами остались те же самые люди. Германский закон предусматривал, что акционерное общество должно выпустить акции и иметь по крайней мере пять держателей акций. Соответственно: акционерное общество «Ф. Крупп» напечатало 160 тысяч акций. Одну из них получил брат Марго – Феликс, три достались другим членам совета, а остальные 159 996 акций – девочке-подростку, бравшей уроки игры на фортепьяно. То есть у Берты оказалось 99,9975 процента капитала концерна. (Через сорок лет, когда она передавала его своему старшему сыну, Третий рейх даже еще более благосклонно смотрел на эссенского оружейника. Берте было разрешено повысить свою долю акционерного капитала до 99,999375 процента. Она практически владела всеми до одной акциями. Неоплаченный сертификат принадлежал Барбаре и был занижен до смехотворной суммы в 500 рейхсмарок – менее 100 долларов.)

Такое богатство досталось молодой девице, когда она достигла совершеннолетия, и первое, что она сделала, узнав об этом, было письмо кайзеру: «Я мысленно, нижайше склоняясь, целую руку Вашего Величества». Однако оставалось еще четыре года, пока ей исполнится двадцать один. А до этого срока, как объявлялось в завещании Фрица, все доходы переходят к его вдове. Это не слишком нравилось кайзеру, который не мог простить ей то, что он называл «это дело с Капри», но обеспечение материального стимула для управляющей было очень разумно. Дому Круппа опять позарез нужна была такая женщина – вдова Крупп, какой была Катарина в XVII столетии, Хелен Амали – в XVIII и Тереза Вильгельми – в XIX.

Марго, подобно своим предшественницам, стала известной в Эссене как вдова Крупп и, так же как и они, заведовала конторскими книгами, в которых цифры доходов становились все более внушительными. За первый финансовый год ее доход в марках в пересчете на доллары составил 30 миллионов, а в последующие три года доходы по трастовым капиталам возросли с 6–7,5 процента до 10 процентов.

Марго не была докой в финансовых делах. Она сама признавалась Хоксу, что неважно разбиралась в цифрах, и, положи он ей на подпись ее собственный смертный приговор, она «подмахнула» бы его не глядя. Конечно же Хокс никогда не обманул бы Марго, и она знала это. Допустив однажды ошибку в оценке мужского характера, она никогда ее не повторяла. Она была очень строга в подборе своих подчиненных и понимала, что судьба АО «Фридрих Крупп», так же как и ранее фирмы «Фридрих Крупп», была связана с троном. Наступив на свою гордость, она даже пригласила Вильгельма в «Хюгель» («это выражение учтивости дает мне и моим дочерям утешительную уверенность в том, что расположение и интерес Вашего Величества к фирме Круппа остаются неизменными»), и, хотя он в тот момент не захотел оказать ей честь в ответ на этот реверанс, Марго упорно подбирала к себе в советники людей, пользующихся особым расположением императора. Самоубийство Фрица сломило стойкого Ганса Йенке; он подал в отставку сразу после похорон. На смену ему на должность председателя она выбрала Альфреда Гугенберга, чиновника имперского казначейства, которому выпало сыграть важную роль в германской политике в течение последующих трех десятилетий, включая роковой 1933 год. Гугенберг имел вспыльчивый нрав и моржовые усы. В совет входили также экс-министр, отставной офицер военно-морских сил, банкир из окружения императора, семь высокопоставленных чиновников из Берлина и девять инженеров, администраторов и юристов – все они были лично известны кайзеру.

Марго оставила на их попечение дела чистого бизнеса. Сама же сосредоточилась на том, как поднять дух предприятия Круппа, который был серьезно подорван катастрофой 1902 года. Каждое утро из «маленького дома» виллы «Хюгель» (после возвращения из «ссылки» она уже никогда больше не спала в собственном замке) экипаж отвозил ее в офис покойного мужа. Утро она посвящала концерну, время после обеда – крупповцам. Она стала образцом отзывчивой «баронессы фабричных труб». Вдовы, больные и оказавшиеся в беде семьи рабочих всегда могли рассчитывать на то, что их навестит фрау Крупп. В цехах говорили, что, если кто-то из рабочих хочет увидеться с ней, ему только нужно отправить письмо на виллу «Хюгель»; она всегда отвечала на персональные обращения. На ее рабочем столе в маленьком доме лежали планы строительства рабочих поселков: Альт-Вестенд, Ной-Вестенд, Нордхоф, Баумхоф, Шедерхоф, Кроненберг, а также Альфредсхоф и Фридрихсхоф – по именам двоих людей, чье дело стало ее жизнью после трагедии.

Все, за что бралась, она выполняла с необыкновенной тщательностью. В одно время она могла выглядеть очень доброй женщиной, а в другое – более походила на муштрующего солдат сержанта. Дома в поселках для крупповцев-пенсионеров выглядели так, словно их спроектировал Ганс Христиан Андерсен, а их обитателей просили носить одежды, в которых они смахивали на стареющих эльфов. В новых поселениях Марго подсчитала точное число шагов от крыльца до цеха; о результатах этого подсчета проинформировали рабочих, поощряя каждого к расторопности. Один из примеров ее благотворительности за пределами Рура – содержание дома в Баден-Лихтентале для «женщин из образованных слоев общества, оставшихся без средств». Пребывание там было бесплатным, но кто знает, не казалось ли порой пансионеркам, что уж лучше уличная проституция, чем этот рай. Все строго нормировано, включая воду. Правила, вывешенные в каждой комнате, предписывали «соблюдать чистоту, дисциплину, быть пунктуальными, уметь экономить и ладить с другими»; свет следовало выключать в 10.15 вечера и не включать до 7.30 утра.

Карл Дорман, служивший дворецким на вилле «Хюгель» со времени, когда Марго стала управляющей концерна, вспоминает, что она была «очень энергичной, очень требовательной»; дань уважения Берты по отношению к ней к концу ее жизни сводится главным образом к следующему: «Наша мать была безупречной с нами во всех смыслах, и мы держались за нее в глубочайшей привязанности, но всегда глядя снизу вверх: мы, как дети, все время боялись, что не соответствуем ее требованиям».

Один семестр в Баден-Бадене, на большее девочек не хватало. Они предпочитали «Хюгель»: ведь если управляющий старался, то вилла была очень приятным местом. Марго брала девочек с собой, когда заходила домой к работникам. Ее популярность в семьях крупповцев настолько впечатляла, что Берта переняла этот обычай, следуя ему буквально до последнего дня, а Барбара посвятила свою жизнь работе в социальной сфере. Попытки обучить сестер секретам стального производства были менее успешными. Каждую неделю в назначенные часы лучшие специалисты водили девочек по кузнечным цехам и прокатным станам. Сестры прилежно слушали, а после каждого урока признавались, что не поняли ни слова из того, что им рассказывали. В перерывах они совершали хорошо подготовленные поездки в столицу. Их появления в обществе оказывались столь же неудачными, хотя здесь нет вины девочек. Не зная причины смерти своего отца, они не испытывали и смущения по этому поводу. В Берлине же постоянно сплетничали на эту тему, и взрослые испытывали неудобство за детей. Графиня Брокдорф, хозяйка гардероба императрицы, снисходительно отмечала в своем дневнике: «Довольно трогательно видеть, до чего просто и скромно одевает и воспитывает фрау Крупп своих двух дочерей, очаровательных молодых девушек. Им очень нелегко держаться в таком окружении».

В истории династии Круппов выделяется несколько странный период между ноябрем 1902-го и августом 1906 года. Разрастающаяся промышленная империя Круппа никогда еще не была такой деятельной, а вот в светской жизни на вилле «Хюгель» наступило затишье. Поскольку его величество все не появлялся, Марго решила не принимать у себя никаких гостей императорского двора вообще. Все встречи с чужеземными гостями были свернуты, потому что она не хотела рисковать – как бы Вильгельм не счел это оскорбительным для себя. Дела с европейскими монархами перешли в компетенцию совета. Тем не менее, министры за рубежом, как и прежде, были весьма неплохо осведомлены о семье Крупп. Так же как и ее критики, что блистательно продемонстрировал Бернард Шоу в декабре 1905 года, когда поставил в Лондоне свою пьесу «Майор Барбара» – тонко завуалированную сатиру, в значительной мере опирающуюся на факты о Круппах. В пьесе Барбара заменяла собой Берту, глава семьи оружейников был назван сэром Эндрю Ундершафтом, а у Берты-Барбары был брат-пацифист по имени Штефен. Штефен жалуется: «Дня не проходит без того, чтобы, открывая газету, не видел в ней нашу фамилию. Торпеда Ундершафта! Скорострельные пушки Ундершафта! Десятидюймовка Ундершафта! Убирающаяся крепостная пушка Ундершафта! Подводная лодка! И теперь штурмовик Ундершафта!»

Шоу подобен пророку. Хотя он вряд ли мог иметь доступ к переписке Альфреда, термин «убирающаяся крепостная пушка» прямо-таки взят из сумасбродных заметок «пушечного короля» о броневой пушке, и, несмотря на то что он не мог проникнуть на секретные доки верфи «Германия» в Киле, его упоминание о подлодках появилось задолго до спуска со стапелей лодки «U-1». Более того, рассуждения в третьем акте о крупповском доме престарелых, о библиотеках, школах, о страховом фонде, пенсионном фонде и строительной ассоциации обнаруживают поразительное сходство с меморандумом Марго, о чем сегодня мы узнаем из архивов Круппа.

Занавес на премьере пьесы Шоу опустился ровно за пять месяцев до объявления помолвки Берты. Пропагандисты концерна предприняли контратаку. Им можно посочувствовать. Они безнадежно проиграли. (Но у них были союзники. «Когда появилась «Майор Барбара», – сардонически замечал драматург четверть века спустя, – она была представлена в одной из лондонских газет как безвкусная профанация».) Не имея ни таланта, ни мастерства, ни чутья, даже солидной информационной базы, они печатали в Эссене статьи о Круппах, как о представителях титулованной прусской аристократии. Наемники от журналистики шли напролом с такими прямолинейными, откровенно фальшивыми статьями, что на них мог попасться только молодой неискушенный читатель. Характерный опус в американском журнале имел заголовок «Глава Дома Круппа – на стороне мира». Анонимный автор привел слова делегата Международной мирной конференции 1907 года, который утверждал, что может сослаться на заявление самой Берты Крупп по поводу особого орудия, известного как «бомбовая пушка»: «Возможности этого оружия так велики, что женщина, фактический владелец этого предприятия, встревожилась и возражала против его производства. Она откровенно признала, что является сторонницей мира…» Любопытно отметить, что, когда баронесса высказалась за нежелательность производства этого оружия в Эссене, одна из германских газет в своей передовой статье написала с вызывающей усмешку наивностью: «Специалисты объяснили Ее Светлости, что пушка настолько опасна, мало что устоит перед ней, и, следовательно, она ведет к миру».

На этот счет много говорилось в ту эпоху. Заводы никогда не выпускали никакой «бомбовой пушки». Сам термин был нелепой дилетантской выдумкой – в это время новые виды оружия волновали воображение, но люди разбирались в них слабо. Если бы в эссенских цехах и придумали такую пушку, то Берта вряд ли бы стала возражать; во всяком случае, позже, когда в ее честь была названа «Большая Берта», то, по словам ее зятя, «она с этим примирилась, потому что это было изделие фирмы». Благоговейные обращения «баронесса» и «ее светлость» – прекрасные образчики раболепства перед богатством. Выражение «вызывающая усмешку наивность» красноречиво говорит о веке, в котором невежды ликующе играли с огнем, готовым поглотить их. Вероятность же того, что наследница громаднейшего в империи состояния сама может вершить дела своей фирмы, никогда не рассматривалась, потому что все в АО «Ф. Крупп» знали, что кайзер никогда не даст на это согласия. Берта должна была всего лишь выйти замуж. Во Франции женщину ценили за то, чем она была, за то, что она была женщиной, но в Германии она приобретала положение, только когда становилась фрау, верной «четырем К» и домашнему очагу.

Возникает искушение поразмышлять о том, какова бы была перспектива замужества старшей дочери Фрица Круппа, если бы у нее не было никакого состояния, однако этот вопрос все-таки праздный. То, что выпало на ее долю, было предопределено. Когда она лежала в колыбели, дед сердито взглянул и проворчал, что не исполнится и двадцати лет, как она будет окружена «десятками ухажеров». Альфред оказался не прав только из-за того, что кайзер лично отсек всех потенциальных молодых женихов. Она действительно стала одной из наиболее желанных невест в мире, хотя, если бы ее финансовое положение соответствовало внешности, она осталась бы одинокой. Нет, Берта не была дурнушкой, она была просто невзрачной. Больше всех она походила на деда. Его гены, похоже, передались через поколение. Фриц совсем не был похож на него, а вот Берта – высокая и с волевым подбородком, высоким лбом и пронзительными глазами – могла бы сойти за дочь своего деда.

При рождении каждой дочери Марго покупала толстый альбом в элегантном синем кожаном переплете и делала в нем записи до совершеннолетия, а затем передавала его ей. Альбом Берты пропал во время беспорядков 1923 года, когда французский генерал на короткий срок стал управителем виллы «Хюгель». Альбом Барбары сохранился. Просматривая его, читатель почувствует разницу между девушками. Барбара была надменной и лощеной, Берта – сердечной, царственно великодушной. Она увлекалась верховой ездой, а когда вступила во владение наследством, то построила яхту «Германия», ставшую главной соперницей «Гогенцоллерна» на кильских регатах. В отличие от своей сестры она презирала парижские моды. Большую часть жизни она носила дорогие, неброские твидовые костюмы. С юности и вплоть до глубокого разочарования 1918 года политику Берты можно определить популярным во всем рейхе выражением: вера в кайзера. Генрих Класс, основатель всегерманского союза и близкий друг Гугенберга, был приглашен в замок на обед; целый вечер излагая свои империалистические, антисемитские идеи, он ушел в убеждении, что Берта была «пылкой немецкой женщиной».

Однако по-настоящему преданно она относилась к империи Круппа, а не Гогенцоллерна. Похоже, она все-таки считала себя своего рода официальной фигурой, правителем, первейший долг которого – печься о нуждах своих подопечных. Тот факт, что она являлась немецкой женщиной, бесконечно усложнял дело. Она не могла управлять сама. Она должна была делегировать свои полномочия. Тем не менее, она никогда не забывала своих обязанностей перед 63 тысячами крупповцев, которые перешли в ее подчинение. И это одна из причин, почему ее память поныне чтят в Руре. Ежегодно она принимала на вилле «Хюгель» ветеранов, проработавших в цехах четверть века и полвека, и прикрепляла к лацканам их пиджаков серебряные и золотые изображения трех колец торговой марки фирмы. Этот ритуал порождал множество прелестных историй. Один старый чудак бродил по всему замку, таская сигары и пряча их в нагрудном кармане. А когда делал прощальный поклон хозяйке, они высыпались на пол. Берта просияла. «Ну что вы, господин Шмидт, – упрекнула она его, – вам вовсе незачем брать с собой собственные сигары, приходя к нам!»

Дела в замке на холме, регулярные поездки на заводы и матриархальные обязанности как некоронованной королевы Рура оставляли ей очень мало времени лично для себя и своей семьи. Но долг есть долг. У дочери крупповской империи не было выбора. В более поздний период своей жизни она позировала скульптору. Работая, скульптор заметил между прочим, что королеве Англии, наверно, приходится очень трудно, если она даже своим детям уделяет столь ограниченное время. Берта отвечала: «Но ведь она иногда может проводить с ними по три недели за городом, и этого вполне достаточно для людей, подобных нам».

* * *

Ранней весной 1906 года, когда фрейлейн Берте исполнилось двадцать лет, кайзер решил, что пора ей пожертвовать своим девичеством во имя империи. В это время сестры находились на пути в Неаполь, они хотели повидать друзей отца по интересам к зоологии и узнать о его исследованиях в Средиземном море. Скорее всего, их приезд не доставил бы большого удовольствия ученым, но им не пришлось беспокоиться по этому поводу: девушки так до них и не добрались. В Риме их удачно «увели», и Берта встретилась со своим будущим супругом не где-нибудь, а в прусском королевском посольстве при Ватикане. Он занимал там пост атташе. Этот профессиональный дипломат был тонкогуб, затянут в корсет, на шестнадцать лет старше и на голову ниже своей потенциальной невесты. Звали будущего жениха Густав фон Болен унд Хальбах. Каким образом он стал женихом Берты, неизвестно; Барбара – единственный тому свидетель – была изумлена быстротой, с какой разворачивались события. Сама она только что обручилась с потомком прусских аристократов – бароном Тило фон Вильмовски, внуком последнего статского советника Вильгельма I и сыном одного из министров Вильгельма II, который несколько лет назад был гостем Круппов на вилле «Хюгель». В жизни сестры не было ни малейшего намека на какой-либо роман до поездки на юг. А теперь вдруг Берта приняла предложение этого ничем не примечательного, но весьма напыщенного маленького франта! Поскольку ни Берта, ни Густав не принадлежали к типу людей, влюбляющихся с первого взгляда, то в Эссене не сомневались, что этот союз был придуман и воплощен в жизнь имперским купидоном в Берлине.

Реакция его величества убедила даже скептиков. Марго объявила о помолвке старшей дочери в мае. В августе на вилле «Хюгель» появился кайзер, непринужденно расположившись в своих апартаментах и раздавая ордена. Грудь двух членов правления фирмы украсил орден Красного орла, а сама Марго стояла в положении смирно, пока к ее платью прикалывали орден Короны. Когда же, поинтересовался кайзер, будет свадьба? Ее назначили на 15 октября, и кайзер пообещал присутствовать вместе с Генеральным штабом, Тирпицем и канцлером. Он сдержал слово; ничего подобного этой свадебной церемонии еще не бывало. Император, его брат принц Генрих, его кабинет министров, командующие армией и военно-морским флотом – все выступили в роли посаженых отцов невесты. Во время банкета на жениха уже не обращали внимания. Вильгельм встал и обратился к невесте. «Дорогая моя Берта, – начал он и, напомнив, что ее отец был его «верным и любимым другом», выразил пожелание: – Когда вы идете по заводу, пусть рабочие в знак благодарности и любви снимают перед вами шапки». Затем кайзер перешел к деловой части речи. Это не обычная свадьба, отметил он. От нее следует ожидать большего, чем от заурядного брака. И это вполне естественно. Нужно думать о будущих поколениях. Рейху всегда будет нужна его наковальня. Но в настоящий момент существенно важным является обеспечение его безопасности в ближайшем будущем. И предложил тост: «Да сопутствует вам. дорогая моя дочь, успех в поддержании вашего предприятия на том высоком уровне производства, которого оно уже достигло, чтобы вы продолжали снабжать наш германский фатерланд столь действенным и качественным наступательным и оборонительным оружием, какого не смогло бы произвести любое другое государство!»

Наполнив день блеском своей персоны, его величество решил ни в чем себе не отказывать. Гости спустились на первый этаж, и он заметил женщину, которую знал во времена своей невинной юности. Пока монарх и его старая любовь стояли, разговаривая в середине зала, остальные гости входили и рядами вставали вдоль стен, перешептываясь друг с другом. Им нельзя было садиться, прежде чем сядет государь. По недомыслию или намеренно – разъяренный Хокс, страдавший от варикозного расширения вен, уверен, что так и было задумано, – но император не дал гостям присесть целых два часа. В течение всего этого времени, с горечью заметил советник по финансам, они должны были слушать «сдавленный гундосый смех» его величества, эхом отдающийся в гостиной.

Перед тем как покинуть зал, император приготовил сюрприз для новобрачных. Как правило, после бракосочетания жена принимает фамилию мужа. «На этот раз, – громко объявил он, – чтобы обеспечить по крайней мере внешне преемственность эссенской династии, все будет сделано наоборот. Отныне Густав будет носить фамилию Крупп фон Болен унд Хальбах».

Более того, император даровал молодым право передавать фамилию Крупп и все наследство старшему сыну. И этот документ, написанный жирным готическим шрифтом со многими светящимися буквами, должно быть, является одним из выдающихся официальных документов в истории. Он и по сей день находится в замке «Хюгель». Одна только красная печать в металлической оправе имеет в диаметре семь дюймов. Отходящий от нее толстенный серебряный шнур сохранил цвет по прошествии более чем полувека. Внизу стоит подпись императора, огромная и витиеватая, а напротив нее – подпись Теобальда фон Бетмана-Гольвега, прусского министра внутренних дел, будущего рейхсканцлера. Документ подтверждал «особое положение Дома Круппа», хотя, как отметил сияющий кайзер, молодожену еще предстоит доказать, что он «истинный Крупп».

Составные фамилии были Густаву не внове. Он был потомком двух германо-американских семейств, одно из которых – Хальбах – поселилось в Реймшейде, на южном берегу Рура, три века назад и в 1660-х годах выпускало пушечные ядра, добывая железо из близлежащего рудника. В 20-х годах XIX столетия они эмигрировали в Америку, в Пенсильванию, и приобрели значительное количество акций на владение угольными месторождениями в Скрантоне. После Гражданской войны один из Хальбахов – Густав женился на дочери полковника Генри Болена, который командовал 75-м полком пенсильванских волонтеров в кампании против Юга и геройски погиб в битве. Густав почтил память полковника добавлением его фамилии к своей и стал Болен-Хальбахом. Затем наступило время славного возвышения нового рейха. Болен-Хальбаху это показалось до того заманчивым, что он покинул США и вернулся на родину предков, взяв с собой причитающуюся ему долю семейных прибылей от скрантонской угольной шахты. Великий герцог Баденский радостно приветствовал и вернувшегося на родину сына отечества, и его банковский счет. Он возвысил Густава до положения благородного аристократа, вторично изменив его фамилию на фон Болен унд Хальбах, которая и перешла к Густаву-младшему, невысокому человеку средних лет, которому его монарх велел стать «истинным Круппом».

Несомненно, все это было известно императору до того, как он выбрал Густава, и, вероятно, внимание его величества привлек один из чужих корней фамильного древа принца-консорта. Полковник Болен, например. Это воин, близкий сердцу Вильгельма. До боев с Робертом Ли он проявил храбрость, участвуя в мексиканской войне и в Крыму – в качестве «солдата удачи» под командой французов. Заключительные строки гимна, который он написал для 75-го пенсильванского полка, могли быть сочинены одним из командиров Мольтке: «И если в битве суждено тебе погибнуть, будь горд: ты выполнил свой долг». Когда Болен сам пал на поле брани, в Филадельфии был объявлен на целый месяц общий траур; вот и свидетельство того, что подобранный его величеством кандидат происходил из героического рода.

Нельзя сказать, чтобы героический корень родословной как-то отражался в бледном лике новоиспеченного Круппа фон Болен унд Хальбах, или, как вскоре все стали его называть, просто Круппа. Густав Крупп был в числе самых бесцветных личностей, появлявшихся в обществе. Он никогда не выходил из себя. И вообще крайне редко проявлял какие-либо эмоции. Со своим куполообразным лбом, спартанским носом, неподвижным ртом и быстрыми механическими движениями, он был типичным представителем той прусской дипломатической школы, которую Бисмарк презрительно охарактеризовал как школа дураков. В берлинской полиции ничего не было на Густава; он никогда не собирал итальянских юношей в гроте и даже, если уж на то пошло, не говорил добрых слов в адрес кого-либо ниже себя по положению. До 1906 года он был известен как дипконсул, и только. Это человек, который никогда не допускает ошибок, всегда придерживается установленного порядка, не забывает о назначенных встречах и ни в чем не проявляет ни малейшей искры фантазии. Вряд ли он высказал хотя бы одну оригинальную идею за всю свою жизнь.

Зато Густав знал, как продвигаться вперед. В восемнадцать лет он добросовестно вступил во 2-й Баденский драгунский полк и прослужил в Брухзале один год в чине обер-лейтенанта. Затем, аккуратно повесив свою военную форму на вешалку, стал изучать юриспруденцию в соответствующих учебных заведениях – в Лозанне, Страсбурге и Гейдельберге. В конце концов, он получил ученую степень доктора права и поступил на государственную гражданскую службу. До назначения в Ватикан он работал в германских посольствах в Вашингтоне и Пекине. Судя по его дневнику, он ничего нового не узнал об американцах, итальянцах или китайцах; рассказывая, например, о Боксерском восстании, он ограничился изложением доклада бюро здравоохранения. Казалось, он рассматривал бы любой шаг для расширения собственного кругозора как неблагонадежность. Выступая свидетелем через сорок лет на Нюрнбергском процессе, барон фон Вильмовски заявил судьям, что его свояк «имел вполне определенный взгляд на иерархию и порядок подчинения властям в государстве». «Я помню, – сказал Вильмовски, – как в различных разговорах он обвинял меня в подрывной деятельности, когда я осмеливался критиковать меры, принятые правительством».

Густав Крупп явился предтечей такого социального типа, который полвека спустя в Западной Германии назовут человеком организации. Со своей фанатичной любовью к порядку он не нужен был в рейхстаге – на этой губительной арене парламентской борьбы, как он говорил. Как раз такой образ мыслей ценил кайзер. «Regis voluntas suprema lex» – «воля короля – высший закон», считал Вильгельм. Есть ряд слов и выражений, которые передают эту точку зрения, и большинство из них – немецкие. Часто встречается Befehlnotstand – «необходимость подчинения приказу», концепция смягчения вины, принятая судами фатерланда. Или Rechtspositivismus – правота силы и власти. Здесь – тевтонская вера в то, что любой закон, пусть самый жестокий, должен существовать непреложно и выполняться, как любил говорить Адольф Эйхман, «с беспрекословным повиновением». Густав прекрасно понимал Эйхмана. Когда эсэсовский полковник цитировал девиз Генриха Гиммлера «моя честь – это моя преданность», а Крупп фон Болен кричал «Jawohl!» («Так точно!»).

«Jawohl, Берта!» – выкрикивал он, когда она без свидетелей, не считая слуг, напомнила ему, кто настоящий хозяин концерна. Подобным же образом, когда другие рассуждали о моральной стороне ведения войны с помощью подлодок, он стоял на своем с выражением, которое его почитатели называли «Strenge Reserve» – еще одно из набора этих крылатых сочетаний, дословно означающее «суровая невозмутимость». Он обожал средства, не обращая внимания на цели; если кто-то говорил о возможных последствиях политики Круппа, то он грубо обрывал: «Политике тут нет места». Для посторонних это выглядело как бесчувственность. Но следует помнить, что новый Крупп был просто маленьким человеком и не ставил себе высоких целей. Он восемнадцать лет отдал дипломатической службе. За это он был награжден незначительными орденами от Англии, Японии, Китая и Австрии. Другой человек на его месте, возможно, расценивал бы их как ненужную мишуру. Однако для Густава такие награды были символом его респектабельности, а это, собственно говоря, и было все, к чему он стремился. Теперь он оказался в положении человека, на которого возложена огромная ответственность. Но Густав уже вышел из того возраста, когда можно начать поклоняться новым идолам. Он мог лишь следовать тем «путевым указателям», которые привели его к нынешнему положению: эффективность, самодисциплина, целеустремленная сосредоточенность на выполняемой работе и превыше всего – пунктуальность.

Даже в этой стране, население которой всегда кичилось своим педантизмом, привычка Густава к точности стала легендой. С вечера гостей замка «Хюгель» оповещали, что завтрак подается в 7.15. Если они спускались вниз в 7.16, то натыкались на уже закрытые двери столовой. Густав завтракал ровно пятнадцать минут, затем выходил из дому, садился в карету – или, начиная с 1908 года, в машину, – и она трогалась сразу же, как только его ноги отрывались от земли. В кармане он носил небольшую записную книжку с точным распорядком каждого дня: столько-то минут на это, столько-то минут на то. Выделено даже определенное время для составления распорядка на следующий день, а в конце книжки был план составления этого самого распорядка.

Альфред Крупп возрадовался бы. Дни, посвященные работе с бумагами, теперь вновь проводились в Эссене, а слог нового Круппа был столь же тяжеловесен, как в Альфредовых «Общих положениях» 1872 года, которые тот лелеял, как любимого ребенка. Ровно пятьдесят минут выделялось на ужин, если не было гостей, в таком случае ужин заканчивался в 9.45. К этому времени все должно быть завершено, потому что в 10.15 Густав и Берта были уже в постели. В конце концов, постель тоже входила в обязанности Круппа по отношению как к его королевско-императорскому величеству, так и к своей династии; в свое время Большому Круппу – Альфреду это было так же ясно, как и кайзеру. Тут производительность Густава была наивысшей. Через девять месяцев и двадцать восемь дней после свадьбы Берта родила сына. Новоиспеченный отец узнал об этом, когда носился быстрыми шагами по библиотеке замка, и тут же продиктовал машинистке меморандум к высшим должностным лицам фирмы:

«Хюгель», 13 августа, 1907 года, 2 часа 15 минут ночи

Директорам концерна «Фридрих Крупп» в Эссене:

Чувствую себя обязанным сообщить правлению от себя лично и от имени моей жены в тот самый момент, как только нам стало об этом известно, что у нас благополучно родился сын. И мы собираемся назвать его Альфрид в честь его великих предков. Пусть он растет среди тех, кто занят на предприятии Круппа, и готовится в реальном деле к тому, чтобы взять на себя те великие задачи, грандиозность которых я осознаю с каждым днем все больше и больше».

Это звучит как объявление об успешной сделке, в определенном смысле так оно и было; появился наследник, который вступит во владение имуществом концерна. Воодушевленный, Густав вскоре вернулся к своему обычному ритуалу в 10.15, и его эффективное исполнение своих высоких обязанностей продолжало приносить плоды. Записи обо всем этом есть в архивах. Второй сын: 1908 год. Третий сын: 1910 год. Первая дочь: 1912 год. Четвертый сын: 1913 год. Пятый сын: 1916 год. Вторая дочь: 1920 год. Шестой сын: 1922 год. План Шлиффена провалился, Второй рейх потерпел крах, но Круппа это не останавливало: у него были обязанности, и они должны быть выполнены.

Железнодорожные служащие, знавшие, что их расписания предусматривают время, которое он отводил на чтение, находили это забавным. Но им пришлось бы спрятать усмешку и устыдиться, если бы они увидели макет поезда в картинной галерее на третьем этаже виллы «Хюгель». В техническом смысле он принадлежал детям Круппа. Они фактически работали на железной дороге. В распорядке Густава шестьдесят минут в неделю уделялось им, и отец позволял им наблюдать, как он манипулирует трансформатором. Игрушка была сложной конструкцией с проводниками, тройными выключателями, паровозными депо и крохотными мастерскими. Содержание всего дорожного хозяйства в порядке было обязанностью молодого поколения; осуществление контроля – задачей Густава. С секундомером в руке он проверял, как ходят паровозы, идет подача угля, посадка и высадка пассажиров, загрузка и разгрузка товарных вагонов. Все это, объяснял он своим сыновьям и дочерям, – хорошая для них практика.

Поскольку родительское одобрение ценилось превыше всего, а никто не бывал холоднее Густава Круппа, когда он не видел причин для одобрения, дети трудились в поте лица и достигали совершенства.

Поезда на вилле «Хюгель» всегда ходили минута в минуту.

Так же было и со всем прочим. Званые обеды в замке носили исключительно деловой характер. Берта занималась сервировкой, Густав рассаживал гостей согласно протоколу, а слуги следили за временем. Приезд гостей в собственных машинах не допускался: их шоферы могли оказаться недостаточно аккуратными. Вымуштрованные крупповские шоферы доставляли приглашенных к главному подъезду в 1.29 пополудни. В 1.30 гости уже входили в приемный зал, чтобы поболтать с Густавом и Бертой до 1.40, когда их приглашали в столовую. В тот момент, когда Крупп заканчивал с очередным блюдом, слуги убирали со стола все тарелки; нерасторопные или словоохотливые гости оставались голодными. Еда заканчивалась в 2.15, кофе – в 2.29. Ровно в 2.30 гостей усаживали в ожидавшие их лимузины и развозили по домам. Ничего не было оставлено на самотек, учитывалась даже температура кофе, который мог бы расстроить весь порядок, если бы оказался чересчур горячим. Вот каким Густав был в жизни: любое сердечное движение, по его мнению, было признаком слабости. Притом он верил, что одна уступка соблазну неизбежно вела к другим. Он поддерживал в своем офисе холодную температуру не из-за неприязни к комфорту; холод также способствовал тому, чтобы подчиненные затрачивали на разговоры по работе минимально возможное время. По ночам окна виллы «Хюгель» были распахнуты настежь (в этом он расходился с Альфредом, своим идолом, которому следовал во всем остальном), так что все оставались на отведенных им местах, под своими одеялами. Единственно, кому разрешалось бродить по залам, так это его жене, которая желала лично убедиться, что в каждой кровати было по одному спящему. По свидетельству очевидца, «одной из ее любимых, самой себе поставленных задач было бродить в одиночестве по ночам возле спальных комнат слуг. Длинные ряды крошечных комнатушек тянулись в два крыла – одно для женщин, другое – для мужчин, и соединялись они металлическим мостиком. Завидев мужчину или женщину в коридоре, соединяющем одно крыло с другим, она приструнивала их».

Зимой это было трудной обязанностью; поскольку ее муж оказался любителем свежего воздуха, ей приходилось кутаться, как часовым на Восточном фронте. Едва ли Густава беспокоили затраты на уголь. На опыте своей дипломатической карьеры он убедился, что ничто так не подкупает, как жизнь на широкую ногу. Вилла «Хюгель» стала самым внушительным жилищем в мире. Пристройки, рвы и башни добавлялись до тех пор, пока замок не стал похож на средневековый, каким его изображают в диснеевской стране чудес. На кухне в подвальном этаже главного здания два шеф-повара командовали двадцатью помощниками. В «Хюгеле» была своя птицеферма, свои оранжереи, мастерские, малярный цех и сто двадцать человек домашней прислуги, не считая садовников и конюхов, следивших за восемью верховыми лошадьми Круппа и четырьмя парами упряжек для экипажей. Верховая езда была единственной страстью Густава. Он не курил, не пил, не любил болтать попусту и не поощрял никакой фамильярности со стороны домочадцев, расположив свой рабочий стол на вилле «Хюгель» так, чтобы сидеть спиной ко входу. И даже когда у него появились четыре лимузина – для них были расширены конюшни, – Густав не изменял своим ежедневным прогулкам верхом. Он хотел, чтобы сыновья его сопровождали. В воскресенье утром дочерям разрешалось еще поспать, но мальчики должны были садиться в седла сразу после завтрака. Когда они достаточно подросли, чтобы позировать для портрета, он выбрал самого лучшего в Германии художника, рисующего лошадей. «И он своего добился, – заметил мне кисло один из его сыновей. – Получил коней».

* * *

С годами Густав стал чудаковатым. Альфред был психопатичен, но надежен. Фриц был извращенцем, но вызывал жалость. Принц-консорт, супруг «королевы Рура», был бездушной машиной. Изучая документы о нем, пытаешься найти хоть намек на человечность и отрываешься от бумаг, так ничего и не обнаружив. Вызывает сомнение даже его любовь к лошадям, которые в конечном счете стали увлечением Альфрида, и по этой же причине Густаву нравилось уделять им время. Был такой момент, когда он, похоже, дал себе волю. Это произошло в более поздние годы его жизни, когда Германия оккупировала Европу и танки Круппа встали на берегах Ла-Манша. К тому времени он никому ничего не был должен, а лидер Третьего рейха, в отличие от лидера Второго рейха, был обязан ему многим. Однако, по-видимому, его высказывания в то время были извращены Геббельсом. В журнале фирмы «Крупп» он писал такие банальные вещи, как: «Я часто удостаивался чести сопровождать фюрера при осмотре старых и новых цехов и видел, как рабочие приветствовали его одобрительными возгласами». Или: «Мы все очень горды тем, что вносим свой вклад в достижение нашей армией блестящих успехов, и я всегда почитал за честь и считаю своим долгом руководить предприятием по производству вооружений, и мне известно, что крупповцы разделяют эти чувства».

Верил ли он в это? Пожалуй, единственное, во что он верил, так это в свою преданность вышестоящей власти. Все в его жизни было подчинено этому. Вскоре после женитьбы зять осматривал земельный участок близ границы с Голландией. Барон фон Вильмовски с восхищением отмечал, что фермеры на голландской стороне собирают небывалый урожай, а немцы, к сожалению, в этом не слишком преуспели. Густав посчитал такое положение позорным для рейха, тут же купил 500 гектаров земли в Германии и приступил к работе по превращению участка в образцовое фермерское хозяйство. Проект безнадежно провалился. У Густава не было сельскохозяйственной жилки. Однако он не отступал, и в последующие тридцать лет прикладывал все усилия, чтобы превзойти голландцев, которые даже не догадывались об этом соревновании. Все, чего Густав смог добиться в результате своих титанических усилий, был «урожай» в виде скудной вялой ботвы. Но ведь предпринятая попытка была делом национального престижа, и симпатизировавший ему фон Вильмовски, который воспринял ее со смешанным чувством жалости и умиления, изо всех сил старался, чтобы неудача не приобрела огласки.

До того октябрьского дня 1906 года, когда кайзер поднял тост за Берту как за свою «пушечную королеву», жизнь обеих сестер протекала в одном русле. После помолвки в один и тот же год немецкая печать предположила, что венчание двух пар будет назначено на один и тот же день. И вот той же зимой, когда Густав распахивал окна на вилле «Хюгель» и сверял часы, Тило увез Барбару в имение Вильмовски в старой Пруссии и представил слугам их новую баронессу. Его фамильный замок Мариенталь в архитектурном отношении гораздо более привлекателен, чем вилла «Хюгель», и почти так же велик; два его огромных четырехугольника по площади примерно равны территории двора Гарвардского колледжа. Здание феодального замка, которое относится к 1730 году, можно считать «стартовой площадкой» в карьере Вильмовски. Предки Тило были членами бранденбургской иерархии со времен Тридцатилетней войны и еще три столетия до нее были баронами в силезском герцогстве Тешен, а до этого – рыцарями-феодалами в западной части Германии.

Интересно, какова была бы судьба династии Круппов, женись Тило на Берте. Двадцати восьми лет от роду, он был к ней ближе по возрасту и почти во всех отношениях являл полную противоположность Густаву. Правда, он одевался элегантно, носил монокль и щелкал каблуками. Но это имело ритуальный характер, это привил ему Мариенталь. Под тевтонской наружностью барона скрывалась человечность, искренность, скромность и идеализм. В сорок лет он собирался стать первым германским членом клуба «Ротари» – годы, проведенные им в юности в Англии, изменили его, в то время как на Густаве такие поездки ничуть не отразились. Тило восхищался британской демократией и британской сдержанностью, и, хотя его поместья делали его крупнейшим землевладельцем в Европе, в разговорах с иностранцами он упорно называл себя фермером, причем без притворства. Тило всерьез изучал сельскохозяйственную науку. Он применял специально разработанные сложные удобрения, тщательно следил за севооборотом и стал знатоком гибридных сортов. Тило был способен вырастить море цветов на тех гектарах земли у границы, где его свояк вырастил бурьян.

И только в одном Тило полностью уступал Густаву – в умении терять совесть перед необходимостью слепого подчинения. Барон никогда не забывал, почему Вильмовски бежали из Силезии после Тридцатилетней войны. Они были протестантами, а все остальные в герцогстве – католиками. Когда предки Тило шли в церковь, то всегда помнили об этом. Так же обстояло и с ним самим. Он соблюдал обряды своей христианской веры. Когда наступила Вторая мировая война, он не побоялся проигнорировать грозные приказы из Берлина, и если бы ему довелось стать хозяином Эссена, то ход истории мог бы быть иным. Стоит упомянуть и о том, что его первый визит на виллу «Хюгель» был ответом на приглашение Фрица, когда тот еще был вполне нормальным. Тило фон Вильмовски был тем человеком, о котором мог бы мечтать Фриц как о муже для Берты. Лишь Вильгельм мог одобрительно относиться к Густаву.

Семьи Вильмовски и Болен унд Хальбах вели каждая свой, отличный от другой образ жизни. Но между ними не возникало отчужденности, так как сестры были чрезвычайно близки друг к другу. Они не выносили долгой разлуки, и Густав то и дело разыскивал Тило. Недостаточно уверенный в себе, не имевший происхождения, позволявшего чувствовать, что свой титул он носит по праву, новый представитель Круппов склонял Вильмовски вступить в правление фирмы. Тило дал согласие. Он даже согласился исполнять обязанности заместителя Густава, потому что, как позднее он объяснял на Нюрнбергском процессе, Густав сказал ему, что правление было всего лишь «легальным прикрытием», а настоящие решения принимались им самим и Бертой на вилле «Хюгель». Понятное дело, что ни барон, ни его супруга не играли сколь-нибудь значительной роли на заводах (до австрийского аншлюса тридцать лет спустя, но об этом позже). Их занимала рассада, урожаи, жизнь в Мариентале, не слишком изменившая свой уклад за последние триста лет. Иногда они ездили за границу.

Солнце британского мира теперь склонялось к закату. Эпоха, начавшаяся при Ватерлоо, достигла сумерек, и в ретроспективе тени, отбрасываемые трубами Эссена, как будто приобрели четкие очертания. Тогда еще они не выглядели столь устрашающе отчетливыми. Молодоженам казалось, что золотые годы будут длиться бесконечно. Судя по фотоснимкам, которые они делали, их дневникам и письмам, они пребывали в довольно любопытном состоянии незыблемости. Катастрофа надвигалась с роковой неотвратимостью, но никто из них об этом не догадывался. Они вели себя так, будто это «бабье лето» будет вечным. Для огромного большинства населения земли это время не назовешь эпохой безмятежности, но для очень богатых людей оно было прекрасно, и они наслаждались им вовсю. Даже Густава уговорили нарушить свой режим самоорганизации. Он уединился с Бертой в спокойной лондонской гостинице, где им составил компанию сэр Губерт фон Геркомер, баварского происхождения профессор изобразительного искусства Оксфордского университета. Ему довелось писать портреты Вагнера, Раскина, Кельвина. Конечно, Крупп занимался там и менее безмятежными делами. Тем временем Барбара и Тило совершали поездку по Соединенным Штатам.

Эта четырехмесячная поездка Вильмовски зимой 1909/10 года была знаменательной для репутации Круппа за рубежом. В последующие годы членам семьи Крупп, совершающим вояж за океан, приходилось старательно избегать встреч с манифестантами, несущими плакаты с надписями: «МЯСНИКИ! КРОВОЖАДНЫЕ ГУННЫ! КРУППОВСКИЕ УБИЙЦЫ ЕВРЕЙСКИХ ДЕТЕЙ!» Но в то время атмосфера была еще спокойной. Если они ехали поездом, их всегда сопровождал глава железнодорожного ведомства, частенько напоминавший, что колеса поезда, на котором они едут, произведены в Эссене.

Все газетные заголовки отзывались о гостях благожелательно:

«БАРОНЕССА КРУПП – ДОМОСЕДКА, НЕ ЛЮБИТ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ КОСМЕТИКОЙ И НЕ СКЛОННА К КЛУБНЫМ РАЗВЛЕЧЕНИЯМ, ОНА ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО ВЕДЕТ ДОМАШНЕЕ ХОЗЯЙСТВО; ВЕСЕЛЫЙ МОМЕНТ, КОГДА ЧТО-ТО ВЫЗВАЛО СМЕХ ИМЕНИТОЙ ПАРЫ ВО ВРЕМЯ ПОСЕЩЕНИЯ ЧИКАГО; ДОЧЬ «ОРУЖЕЙНОГО КОРОЛЯ» КРУППА ГОСТИТ В НЬЮ-ЙОРКЕ; САМАЯ БОГАТАЯ ЖЕНЩИНА ВИДИТ В БОСТОНЕ ОБРАЗЕЦ ТОГО, КАКИМ ДОЛЖЕН БЫТЬ МИР; АМЕРИКА ПОКОРИЛА СЕРДЦЕ ДОЧЕРИ КРУППА; БАРОНЕССА БАРБАРА ФОН ВИЛЬМОВСКИ С ВООДУШЕВЛЕНИЕМ РАСХВАЛИВАЕТ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ; ЗНАКОМИТСЯ С МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИМ КОМБИНАТОМ В ГЭРИ».

Поездка в город Гэри была единственным визитом, связанным с промышленностью, и они ее совершили, чтобы уважить имперского комиссара Германии по сельскому хозяйству, который их сопровождал. При этом он призывал их не вести себя вызывающе по отношению к настырным американским «баронам фабричных труб». Больше всего Барбаре хотелось посмотреть чикагский Хал-Хаус. Принимавшие их Джейн Адамс, а в Пенсильвании Брайан Моор, с его блестящими способностями и умом, произвели глубокое впечатление на Барбару и Тило. Если не считать вопроса о праве голоса для женщин, когда баронесса смущенно покраснела и тихо заметила, что, по ее мнению, даже спрашивать об этом уже чересчур, все остальное в Америке восхищало их. Дотошные репортеры, в свою очередь тоже восхищаясь, отметили, что фотография Берты и маленького Альфрида всегда стоит на письменном столе баронессы: Барбару они увидели «высокой стройной женщиной, типичной немкой, миловидной, с характерным тевтонским овальной формы лицом, нежно-розовой кожей и с пышными волосами, уложенными так незатейливо, будто для того, чтобы подчеркнуть ее молодость. Барон же был роста выше среднего, с военной выправкой, с выражением достоинства на лице и носил небольшие светлые усики. Баронесса рассказывала, что видела в Америке. Эти ее впечатления об увиденном дают ключ к представлению о том, как воспринимали такую счастливую судьбу этого континента привилегированные классы Европы. «Америка, – говорила баронесса чикагской журналистке, – уже сейчас являет собой образец того, каким должен стать мир в будущем, когда отпадут проблемы времени и расстояния – благодаря таким гениям, как Цеппелин, братья Райт и Маркони; мир превратится в одно единое целое, и говорить в нем будут на одном языке, стремиться к одному идеалу – благу всего человечества».

Перед отъездом из Нью-Йорка Вильмовски обедали в Вашингтоне с послом его величества, сорокасемилетним графом Йоханном Гейнрихом фон Бернштоффом. Они посплетничали об общих знакомых – а Вильмовски и Бернштофф дружили так долго, что на их глазах сменилось два поколения, – и граф поразвлек их рассказами о годах своей дипломатической службы в Лондоне и Каире. Затем, деликатно кашлянув, он задал вопрос о новой подлодке Круппа. Насколько ему было известно, на судоверфи «Германия» устанавливали киль на «U-18», а гигантские торпеды доведены до совершенства и развивают скорость в 40 узлов при радиусе действия в 6 тысяч ярдов; а также, что Имперское военно-морское ведомство всерьез рассматривало возможность войны, в которой целями станут торговые суда. Известно ли им что-нибудь об этом? Они молча отрицательно покачали головой. Они и в самом деле не знали. Но это выглядело нелепо. Не вызывает сомнений – и в этом его убедили годы, проведенные в Лондоне, – сказал посол своим гостям, что Англия не допустит такого вероломства. Тило пожал плечами. Столько всего говорят. Может быть, ничего такого и нет. В любом случае это не его дело.

Глава 11

Истинный Крупп

Густав изучил все документы и всю переписку Альфреда даже более тщательно, чем сам Фриц – лишь его сыновья проявили столько же прилежания, – и пришел к выводу, что одним из секретов старого Круппа было его умение разыгрывать драмы. Если самому Густаву недоставало актерского мастерства, то он, по крайней мере, мог организовать постановку спектакля. Приближалось столетие со дня рождения Большого Круппа, и новый Крупп собирался сделать из этого нечто грандиозное. Предстоящие торжества рекламировались как празднование столетнего юбилея фирмы, хотя это было не так: незадачливый прадед Берты основал фирму «Фридрих Крупп» в 1811 году. Однако Густав предпочел 1912-й, а не 1911 год в качестве юбилейной даты – отчасти из-за своего преклонения перед Альфредом, но еще и потому, что отсрочка на год позволяла ему упрочить свои позиции.

На бумаге его положение было непоколебимым. С акциями Берты в кармане Густав представлял собой как бы двуногое собрание акционеров. Благодаря кайзеру он даже носил семейную фамилию Крупп. Но каким-то образом наружу выплыло его детское ласкательное имя, и за спиной его стали называть Таффи, а его вычурная манерность резко контрастировала с житейски приземленным поведением его коллег – «баронов фабричных труб» Тиссена, Стиннеса, Клекнера, Ройша, Киркдорфа. Его величайшая беда – что он никогда не был самому себе хозяином. В одном популярном рурском анекдоте он изображается как одно из порождений Берты. Нечего и надеяться, что, будучи созданием своей жены, он преодолеет это препятствие. Приходилось совершать обходной маневр.