— Стой! Маки!

— Черт возьми, опять часовой! — ворчит Пораваль, в глубине души очень довольный.

— Пароль?

— Маки везде!

— Проходите!

Они все больше углубляются в ночной мрак, напевая вполголоса мелодию песни, которую поют уже совсем вдалеке солдаты Жаку:

Каждый здесь знает свой долг и без страха рискует собой. Вместо сраженного пулей из мрака выходит другой. Кровь, орошая дороги, под утро уже высыхает… Вашим сигналам, товарищи, ночью свобода внимает!

* * *

…ночью свобода внимает!…

— Все это, конечно, прекрасно ночью, в лесу… — говорит Сирано. — Но у вас в замке, пожалуй, лучше…

Распиньяк улыбается, его коротко подстриженные чаплинские усики топорщатся; взяв бутылку коньяку, он наполняет бокалы гостей. В большой столовой замка Мутё сидят, один против другого, промышленник из Перигё Сирано и англичанин Чарли. Сирано, зевая, слушает радио. Только что началась очередная передача последних известий:

«Сегодня, 6 июня 1944 года, утром…»

— Все еще прежнее коммюнике, — замечает господин Распиньяк.

— Я ожидаю депеши, — говорит англичанин.

— Завтра, — сообщает им Сирано, — я ухожу в маки…

Сирано — еще молодой человек, честолюбивый, с наклонностью к авантюрам. В 1939 году ему исполнилось тридцать лет; он занимал тогда пост директора на заводе своего отца. За несколько месяцев до этого он случайно познакомился с очаровательной девушкой, родители которой держали небольшой шляпный магазин. Влюбившись в нее, молодой Вильнуар быстро добился победы. Родители — и с той, и с другой стороны — были обеспокоены начавшимся романом, Вильнуары принадлежали к старой перигорской буржуазии и возлагали на своего младшего сына Анри большие надежды. Отец Анри Вильнуара был личным другом министра Жоржа Бонне. Он с удовлетворением наблюдал за активной деятельностью своего сына в «Боевых крестах», рассчитывая, что это откроет тому путь к политической карьере. И вдруг Анри на глазах у всех связался с никому не известной девушкой, причем их отношения приняли весьма опасный характер, перейдя границы обыкновенной интрижки. Страстно влюбленный молодой Вильнуар, не задумываясь над будущим, намеревался жениться на своей возлюбленной. С другой стороны, родители юной девушки, портной-ремесленник и бывшая продавщица универсального магазина, также испытывали серьезные опасения за судьбу своей единственной дочери. Прогулки Элен, продолжительные поездки на машине Вильнуара закончились, как и следовало ожидать, тем, что она стала его любовницей и забеременела. Но молодые люди, очарованные переживаемым ими счастьем, только посмеивались над тревогами родных. Они решили вступить в брак…

И действительно, Анри Вильнуар женился на Элен во время своего первого отпуска из действующей армии. Он был мобилизован в сентябре 1939 года и получил чин капитана танковых войск. Война заставила Вильнуара-старшего поступиться своими принципами, но этот брак оставался для него по-прежнему мезальянсом. Почти сразу же после свадьбы родился первый ребенок, а в начале 1941 года появился и второй. В это время Анри Вильнуар, ставший уже майором, находился в плену в Германии. Благодаря связям отца он был в конце 1941 года освобожден из плена. Жену и двоих детей он нашел в доме своих родителей, где они поселились в его отсутствие.

По правде говоря, эта новая встреча с семьей его разочаровала. Элен была для него слишком проста, слишком бесцветна. Она жила в отраженных лучах славы своего мужа. Благодаря блестящим качествам офицера-фронтовика, многочисленным наградам и пребыванию в лагере для военнопленных он снискал в своем кругу славу героя. Со своей стороны, родители Анри не упускали случая раздуть в глазах сына недостатки его жены, лишенной образования, терявшейся на людях и неспособной поддержать светский разговор… Но Элен обожала мужа и детей, и Анри, правда, к этому времени утративший свой первоначальный пыл, все же чувствовал себя польщенным той безграничной любовью и преданностью, какой окружала его жена. Элен все еще была очень хороша, а дети их выглядели прелестными маленькими ангелочками. И Анри мирился со своей долей, хотя отец не переставал упрекать его за совершенную им «роковую ошибку». При таких обстоятельствах несколько месяцев спустя и произошло событие, давшее Анри Вильнуару возможность удовлетворить свою страсть к авантюрам. Однажды к нему в контору зашел один из друзей его семьи и после нескольких заданных в осторожной форме вопросов заявил уже без всяких обиняков:

— Я состою на службе в Б.С.Р.А.[7] и приехал сюда из Лондона… Вы должны с нами сотрудничать. Дело интересное, хотя и сопряжено с известным риском…

— Я не боюсь риска, — сказал на это Вильнуар, — но чем я могу быть полезен?

— Многим. Б.С.Р.А. — это, в сущности, Второе бюро[8]. Вы офицер… Лондон нуждается в данных разведки. И, кроме того, вам следует подумать о будущем…

Анри Вильнуар уже давно был настроен сочувственно по отношению к де Голлю. Его невольно увлекал пример этого генерала, бежавшего за границу и оттуда призвавшего французских офицеров и солдат объединиться вокруг него. Ко всему этому Вильнуар ненавидел немцев. Но существовало одно препятствие: его отец, как он знал, разделял идеи Виши. А без его поддержки задача могла оказаться трудной. Нужно было, следовательно, прежде всего переговорить с отцом. Сказав своему другу, что ему надо еще подумать, прежде чем дать согласие, Анри в тот же вечер отправился к отцу. Вильнуар-старший ни минуты не колебался. «Совершенно очевидно, что тебе следует согласиться, — сказал он сыну. — Тот факт, что я поддерживаю Петэна, нисколько этому не мешает, наоборот. Впрочем, я и сам признаю за де Голлем два достоинства: он бывший роялист, и англичане его финансируют… Они слишком ловкие дельцы, чтобы ошибаться».

Через два дня друг привел Анри Вильнуара к человеку, которого отрекомендовал при встрече следующим образом: «Майор Томсон из Секретного оперативного бюро[9]. Через него мы поддерживаем связь с Лондоном».

— Меня нужно называть Чарли, — сказал англичанин. — А вас?

— Анри.

— Не годится — это ваше настоящее имя.

— Тогда, скажем… Сирано.

— Для клички — прекрасно. Прежде всего нам надо установить несколько солидных связей…

Одной из первых была установлена связь с маркизом Распиньяком. Его замок некогда служил местом собраний «Боевых крестов», и сам он был другом Вильнуара-отца.

У Сирано имелись все данные для успешного выполнения поставленной задачи: имя, которое открывало перед ним многие двери, собственная машина, отсутствие материальных затруднений, покорная его воле жена, никогда не возражавшая против учащавшихся с каждым днем поездок мужа, стремление выдвинуться… Сирано начал свою деятельность в качестве уполномоченного по связи, а незадолго до высадки союзников лондонский комитет, по предложению Чарли, назначил его своим военным представителем в департаменте с чином подполковника.

В этот вечер они собрались в замке.

— Вы серьезно толкуете о своем уходе в маки? — спрашивает Чарли.

— Вполне серьезно. Перигё в настоящее время для меня небезопасен. Слишком многим я там известен, они знают, чем я занимаюсь. И потом, ведь скоро начнется решающая схватка.

— Не так уж скоро, — возражает Чарли. — Мне кажется, кое-кто из ваших людей чересчур торопится. Например, этот Лусто…

— Он очень полезен нам. Только благодаря ему мы удерживаем за собой кантон. Но вы правы, конечно, — он заходит слишком далеко. Сегодня утром, например, он арестовал старого Борденава. Если бы взялись за сына, который служит в вишистской милиции, это бы я еще мог понять. Но чем провинился отец? Может быть, тем, что он — самый крупный землевладелец в округе? Лусто — честный крестьянин, но поддается влиянию коммунистов. И, кроме того, он начинает слишком серьезно относиться к своей роли.

— А вы не боитесь, что он перейдет к франтирерам, как это сделал Пораваль? — интересуется Распиньяк.

— Я бы не советовал ему так поступать. Во всяком случае, у нас есть средства помешать ему.

— Вы меня несколько успокоили на этот счет. И все же меня тревожат отряды Ф.Т.П. Сегодня утром я узнал от моего арендатора Кулондра, что один здешний небогатый крестьянин, некто Беро, ушел к франтирерам. Да и сам Кулондр отзывается о них с явным сочувствием. Они расползлись по всему департаменту… Если эти люди завтра станут тут хозяевами, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Не бойтесь, — успокаивает его Чарли, — Черчилль, так же как и ваш де Голль, не дадут коммунистам захватить власть во Франции…

IV

Автобус только что тронулся с места. Новый пассажир, пошатываясь, точно пьяный, пробирается к задней площадке. Кое-как он втискивается у окна между двумя крестьянками и жандармом и при этом незаметно для других подмигивает жандарму. Перед ним шесть рядов кресел, обитых потертым бархатом, на которых мерно покачиваются плечи и головы пассажиров, сидящих к нему спиной. Дальше, впереди, взобравшись на свое чиненое-перечиненое кресло, восседает шофер. Кажется, будто он правит норовистой лошадью: она беспорядочно галопирует в такт с шумом мотора и брыкается после каждого скрежета коробки скоростей. Гора мешков и пакетов высотой до самого верха окна, нагроможденная около кондуктора, скрывает от сидящих пассажиров всю правую сторону дороги. На передней площадке тоже стоят люди; среди них у левой дверцы молодая женщина с темными волосами и тонкими чертами лица. Она сразу привлекает внимание пассажира, зажатого в глубине автобуса.

На вид этому пассажиру можно дать лет тридцать пять. Одетый в кожаную куртку и брюки гольф, он выглядит атлетом; крупный нос и бронзовый цвет лица делают его физиономию особенно энергичной. Молодая женщина на площадке частенько поглядывает в его сторону, но не столько потому, что у него интересная внешность, сколько из-за замечания, которое кто-то сделал по адресу неизвестного, когда тот проходил мимо: «Он — из маки».

Жан Серве тоже наблюдает за молодой женщиной, хотя и совсем по другой причине. Однако всякий раз, как он хочет встретиться с ней взглядом, она отворачивается, и он видит только темные локоны и светло-голубую блузку, облегающую стройный стан. «Черт возьми, она, кажется, совсем недурна», — думает Серве. Но эти приятные размышления человека, привыкшего пускаться на поиски любовных приключений, не могут подавить в нем растущего беспокойства, так как предпринятое им путешествие грозит серьезными осложнениями.

Уже в течение целого года доктор Жан Серве, помимо своей обычной практики среди немногочисленных пациентов Палиссака, оказывал медицинскую помощь ближайшим отрядам маки. С каждым днем его присутствие в партизанских отрядах становилось все более необходимым, а пребывание в Палиссаке все более опасным, и два месяца назад он, не колеблясь, расстался с обязанностями местного врача и целиком посвятил себя работе в движении Сопротивления. Для него это не представляло особых затруднений, так как семьи у него не было, он жил один с матерью; к тому же второй врач Палиссака — господин Шадуа — был еще не настолько стар, чтобы не мог один справиться с медицинским обслуживанием округи.

Итак, Серве весь отдался выполнению своих новых обязанностей.

Хорошо зная район, Серве часто бывает в разъездах, чтобы раздобыть медикаменты или заручиться содействием какого-нибудь коллеги. Поэтому ему нередко приходится заглядывать и в Палиссак, где он всем знаком. Однако там он долго не задерживается, так как знает, что на него сделан донос и ему постоянно грозит арест, которого он уже несколько раз сумел избежать. Вот почему во время поездок Серве никогда не берет с собой никаких документов, кроме фальшивого удостоверения личности, изготовленного для него специальной службой маки. И вдруг сегодня он допустил такую непростительную оплошность!… Уже сев в автобус, Серве обнаружил, что при нем нет удостоверения, которое он обычно носит с собой; видимо, он забыл его вчера в другом костюме. Заметь он это раньше, он, конечно, не сел бы в эту колымагу, рискующую наскочить на немецкий патруль, а прошел бы полями лишних восемнадцать километров, отделяющих его от Палиссака. И надо же было сделать такую глупость!… Сегодня, впервые за всю неделю после высадки союзников, автобус, идущий на Палиссак, возобновил свои рейсы. Немцы проверяли его уже при отправлении, несомненно подвергнут осмотру и в конечном пункте маршрута; и будет просто удивительно, если в пути не произойдет еще каких-либо новых инцидентов. Ведь дорога, по которой идет автобус, в первый же день высадки была забаррикадирована в двух местах: не доезжая Палиссака и после него. Правда, немцы немедленно заставили местных крестьян, которые были к этому совершенно непричастны, расчистить дорогу, угрожая им смертью при повторении подобных диверсий. Однако немцы вплоть до сегодняшнего дня не решались показаться на этой дороге, проходящей через лес и контролируемой, как они знали, отрядами маки.

«Но в конце концов, — думает Серве, — раз уж немцы позволяют автобусу ходить своим обычным маршрутом — значит, они не намерены чинить каких-либо препятствий в пользовании им. Разве не в их интересах показать всем, что дороги свободны? Поэтому вполне вероятно, что ничего не случится и я благополучно доеду до места. Впрочем, вряд ли я здесь единственный…»

Все эти размышления приводят к тому, что Серве снова устремляет свой взгляд на молодую женщину, которая как будто гораздо менее озабочена, чем он, возможными в пути осложнениями. Видимо, и у остальных пассажиров нет особых оснований для беспокойства, если судить по оживленному гулу разговоров и обрывкам фраз, прорывающихся сквозь шум мотора. Но беседа, которую ведут на местном наречии две стоящие рядом с ним крестьянки, снова возвращает мысли Серве к причине его волнений.

— Вот хорошо, что автобус снова ходит…

— А как вы думаете, немцы не остановят нас по дороге?

— А зачем им это делать?

— Кто их знает? Кажется, это первая восстановленная линия.

— Если ваши документы в порядке и у вас нет оружия, им не к чему будет придраться…

Серве чувствует тяжесть револьвера, спрятанного в рукаве куртки, И пытается принять вид человека, чрезвычайно заинтересовавшегося окружающим пейзажем…

Время от времени автобус, точно задыхаясь, останавливается на перекрестках дорог или перед почтой в небольшом поселке. Несколько человек проталкиваются к выходу. А ловкий, как обезьяна, шофер уже выпрыгивает из кабины… Слышно, как он топчется на крыше автобуса, передавая оттуда велосипеды и тюки сошедшим пассажирам, протягивающим руки за своим багажом. В деревнях, где останавливается автобус, жизнь течет по заведенному порядку. Вот на пороге дома судачат две кумушки… На рыночной площади или возле маленькой церквушки играют ребята… Из кузницы доносятся удары молота по наковальне… Иногда виднеются вывески сельской школы или какого-нибудь кафе «Уют»… Но вот кондуктор снова занимает свое место и, поворачиваясь во все стороны на своем сиденье, вручает новым пассажирам билеты, вырванные из билетной книжечки… Взревел мотор, заскрежетала коробка скоростей, со стуком захлопнулась дверца, и старый автобус, громыхая, как разбитая таратайка, возобновляет свой путь…

Молодая женщина по-прежнему стоит на площадке у дверцы. Серве, поглядывая на часы, считает минуты, оставшиеся до конца путешествия. Если не произойдет больше никаких задержек, автобус прибудет на свою очередную станцию — в Палиссак — без пяти минут одиннадцать…

* * *

— Что случилось?

Не доехав до поворота, за которым вверх по склону холма идет дорога на Палиссак, автобус медленно останавливается.

— Боши, — шепчет жандарм.

Передняя дверца автобуса резко открывается. На подножку вскакивает немецкий солдат с автоматом на ремне.

— Papiere![10]

Серве притворяется равнодушным, но чувствует, что бледнеет. На обочине дороги он насчитал еще семь немецких солдат. Ему кажется, что все взгляды устремлены на него. Удивляясь, что не утратил еще способности здраво рассуждать, он думает: «А ведь стоило сойти всего на десять минут раньше, и несчастья бы не произошло… Десять минут! Теперь и жить-то осталось, может, не больше…»

Там, у двери, в четырех метрах от него, стоит немец с наведенным на пассажиров автоматом, а тем временем какой-то штатский в надвинутой на глаза шляпе приступает к проверке документов. Кто он? Гестаповец? Полицейский? Серве понимает, что и в том и в другом случае — конец.

Полицейский, изъясняющийся на правильном французском языке, начинает проверку с кондуктора. Потом подходит к молодой женщине в голубой блузке. Та, держа наготове в руке свое удостоверение личности, протягивает его с чуть заметной гримаской. Субъект в штатском внимательно разглядывает документ, смотрит на его владелицу, сличая фотографию, и, поблагодарив, возвращает удостоверение.

— Сударь, не пытайтесь проскользнуть мимо!

— А с чего бы мне вдруг удирать? — говорит пожилой крестьянин, который протиснулся позади полицейского, чтобы легче достать из кармана документ.

Тот в ответ дает ему внушительную пощечину и, вырвав из рук удостоверение, приступает к тщательному его исследованию; в заключение он обыскивает самого владельца документа. Щека у крестьянина багровеет от удара, но он не произносит ни звука. Испуганные пассажиры переглядываются.

Стиснутый в углу на задней площадке автобуса, Серве чувствует себя, как зверь в западне.

Субъект просматривает теперь документы у сидящих пассажиров попеременно с документами тех, кто стоит в проходе, пропуская людей позади себя, по мере того как он проверяет их удостоверения.

«Еще восемь… семь… шесть человек… и наступит моя очередь, — думает Серве. — Будь я один, я еще мог бы решиться на какой-нибудь отчаянный поступок, бежать, защищаться… Но в этом проклятом автобусе, где ты зажат со всех сторон и нельзя даже пошевельнуться, нет ни малейших шансов…»

Он чувствует, что на спине у него выступает холодный пот. Еще четверо…

— Быстрее! — приказывает полицейский даме, роющейся у себя в сумочке.

Серве, как затравленный зверь, лихорадочно ищет выход из положения. Его взгляд встречается со взглядом жандарма. Это Лажони, он хорошо его знает…

— Не задерживайте, господа! — кричит Лажони, обращаясь к пассажирам в конце автобуса. — Приготовьте ваши документы!

И его взгляд снова скрещивается со взглядом Серве…

Поднимаются руки с удостоверениями личности. Жандарм Лажони, стоящий в первом ряду, предупредительно протягивает их полицейскому. Он усердствует, желая ускорить работу…

— Поживее, поживее, господа!

После просмотра каждого документа полицейский поднимает голову. Сейчас или никогда… Пока руки подняты и документы в движении… Серве берет удостоверение, протянутое жандармом, и держит его несколько мгновений в руке, как собственное, затем, улучив момент, когда немец опускает глаза, вручает удостоверение владельцу.

— Сударыни, чего же вы ждете? — напоминает жандарм, повышая голос.

Обе крестьянки, вероятно, уже все поняли. Они отталкивают Серве, стараясь оказаться впереди него, и протягивают свои документы.

— А тот? — спрашивает полицейский, указывая на Серве.

— Уже проверен, — отвечает Лажони.

Серве запускает руку в карман с бумажником, как бы желая предъявить свои документы вторично.

— Не надо. Я вас обыщу.

Стоя с поднятыми руками, Серве чувствует, как по его телу скользят пальцы человека, который ощупывает его сверху донизу, и тут глаза Серве встречаются с глазами молодой женщины. На этот раз она не отводит взгляда, она словно подбадривает его…

Серве дышит осторожно, стараясь ослабить биение сердца. У него уже затеплилась надежда на благополучный исход…

— Хорошо, — бурчит полицейский.

Серве ждет, когда тот отойдет, чтобы опустить руки вниз. Бесцеремонно расталкивая пассажиров, стоящих в проходе, полицейский пробирается к передней площадке. Перед тем как сойти, он указывает пальцем на два первых попавшихся чемодана и узел, лежащие в багажной сетке.

— Чьи вещи?

— Мои, сударь, — одновременно отвечают три человека.

— Возьмите их и сойдите с автобуса. Вынесите также мешок и ящик, что около кондуктора. Нет, не вы, мадам, а вы, сударь, со свертком на коленях.

Названные полицейским лица спешат выполнить его приказание, и солдаты, стоящие на дороге, осматривают подозрительный багаж. Серве, все еще находясь между двух крестьянок, медленно опускает руки и, найдя руку жандарма, пожимает ее.

Но вот немцы разрешили пассажирам снова занять свои места в автобусе и, так как, на их взгляд, все делалось слишком медленно, пошвыряли чемоданы и пакеты на переднюю площадку.

— Gut[11], — говорит солдат с автоматом, прикладывая руку к каске.

Шофер снова заводит мотор, и автобус с грохотом дергается.

«Только бы отъехать», — думает Серве.

Молодая женщина все еще смотрит на него со своего места.

* * *

— Палиссак!