— …В лагере маки я уже третий раз. Летом сорок второго года я ушел с завода в Бордо, чтобы не ехать в Германию. Нас было семеро. Мы перешли в неоккупированную зону и укрылись в деревне недалеко от Кастильона. Жили мы в лесу, в заброшенной хижине, и работали у местных крестьян. Сначала жизнь протекала довольно однообразно, но вот как-то к нам пришла одна девушка, партизанская связная. Она сообщила последние новости, сказала, что мы не одни, и связала нас с другой группой. Вместе с этой группой мы провели операцию против пограничного поста. Операция прошла блестяще, мы захватили три автомата и револьверы. После первого успеха мы воспрянули духом и ощущали в себе новый прилив сил. Но осенью немцы перешли границу зоны… Слишком много людей знало о существовании и расположении нашего отряда, и нам пришлось распустить его…

Спрятав оружие, мы разбрелись по фермам. Ликвидация отряда и наступившая затем плохая погода вынудили большинство моих товарищей вернуться к себе домой. Сам же я остался у одного крестьянина, по фамилии Малавернь, оказывавшего нам большую помощь, и пробыл у него в течение всей зимы… Я жил там, как в родной семье. Время от времени нас приходила проведать девушка, которая впервые установила с нами связь. По её предложению, мы — я и товарищи, оставшиеся в том районе, — решили к весне возродить партизанский отряд. А до той поры благодаря наладившимся связям я участвовал в нескольких диверсиях на железных дорогах… Но в один злосчастный день на Малаверня донесли, что он коммунист. Полицейские явились к нему и увели его с собой, разлучив с женой и четырнадцатилетним сыном. По счастливой случайности я в это время находился далеко от дома, в поле, и узнал об аресте хозяина еще до возвращения домой. Иначе я угодил бы прямо в лапы полиции. Из предосторожности я перебрался на другую, менее заметную ферму, где жил мой друг Марк. Вдвоем с ним мы собирались восстановить партизанский отряд. К сожалению, я утратил тогда связь с другими группами: девушка, приходившая к Малаверню, как видно, тоже была арестована.

Итак, мы снова извлекли свое оружие и вместе с двумя ребятами с соседних ферм расположились в лесу, в десятке километров от деревни. Вскоре к нам присоединились и другие парни, а к маю в отряде насчитывалось уже пятнадцать человек. Марк стал нашим командиром. Так как к тому времени я уже довольно хорошо изучил район, Марк поручил мне разведку и налаживание связей. Вот тогда-то я и вспомнил об одном бывшем кадровом офицере, который год назад занимался с нами военным делом. Я повидался с ним и рассказал о создании нового партизанского отряда. Он как будто был очень доволен моим сообщением и несколькими днями позже объявил мне, что наш отряд включен в состав «Тайной армии»… Все очень обрадовались этому известию, и в первую очередь я сам. Нам нравилось самое название «Тайная армия», нам казалось, что теперь мы уже не одиноки. Мы занялись разведкой местности, подходящей для сбрасывания оружия на парашютах, и дважды под руководством офицера принимали оружие, присланное из Лондона. Оружие прятали в условленном месте, куда за ним на следующую ночь являлась другая группа… Такая работа была нам по душе, но так как оружие на парашютах сбрасывали сравнительно редко, то большую часть времени мы бездействовали. Офицер уверял, что так лучше: нам легче будет выполнить лежащую на нас задачу, если немцы не будут подозревать о нашем существовании. И мы проводили время за чтением и различными играми, а наша военная служба ограничивалась только несением караула. Лишь изредка у нас бывали строевые занятия, мы изучали теорию военного дела, и даже устроили в каменоломне тир. Но всего этого было, конечно, недостаточно, чтобы заполнить время, и дисциплина стала падать. Ребята все чаще и чаще заглядывали в деревни — выпить стаканчик вина, раздобыть табачку или поухаживать за девушками. Тогда-то, с согласия Марка, я решил установить связь с отрядом франтиреров, чтобы посмотреть, как поставлено дело у них… Это обстоятельство спасло мне жизнь… В то время, когда я находился у франтиреров, наш отряд был уничтожен…

… За несколько дней до этого мы приняли в свой отряд одного субъекта, рассказавшего нам, что он бежал из немецкого плена. Это был робкий человек, и вел он себя как-то странно. Но мне и в голову не приходило, что он может оказаться подлецом. А именно он нас и предал… Ранним сентябрьским утром 1943 года наш лагерь был окружен, и все товарищи убиты… Нападение было настолько неожиданным, что у ребят не было даже времени подготовиться к обороне. Немцы расстреляли всех на месте. Затем они направились в деревню, схватили там офицера и еще с десяток людей и увели; эти люди так и пропали без вести. Во многих домах был произведен обыск; оружие, собранное с таким трудом, было обнаружено, а люди, у которых оно хранилось, — арестованы. Тем временем негодяй, предавший нас, бесследно исчез из района. Немцы поручили жандармам похоронить наших товарищей… Труп Марка нашли висевшим на ветви дуба… Теперь только небольшой могильный холм, всегда убранный цветами, указывает то место, где когда-то располагался наш отряд…

Бородатый человек прервал свой рассказ. Стараясь скрыть волнение, он привычным жестом стал свертывать сигарету. Сидящий рядом с ним невысокий паренек с острым подбородком тихо произнес:

— Они заплатят нам за это, да, заплатят…

Биография этого паренька несложна. Сирота с самого детства, он чаще шатался по улицам Перигё, чем протирал свои штанишки на школьной скамье. Живя сначала у тетки, а потом у сердобольных соседей, он избежал детского приюта и к двенадцати годам уже работал на заводе. В двадцать лет он ушел с завода в маки. С прошлым его связывала только кличка «Портос», которую он завоевал в одном из сражений с ребятами предместья. Гордясь этим прозвищем, он однажды подал своему начальнику мысль назваться д'Артаньяном и окрестить двух остальных из их четверки Атосом и Арамисом.

— И вместо окладистой бороды носи лучше усы и козлиную бородку, — посоветовал он командиру группы.

Командир не рискнул менять свою внешность, зато прозвища, предложенные в шутку на вечернем дежурстве, были сразу же одобрены, и теперь их группа официально зовется «группой мушкетеров».

Атос настолько же высок и широкоплеч, как Портос — паренек из Перигё — мал ростом и сухопар. Но если внешне приятели и не походят на героев Дюма, то характеры их, пожалуй, соответствуют прозвищам. Маленький Портос, доверчивый и болтливый, легко выходит из себя, тогда как Атос, спокойный и рассудительный, сохраняет хладнокровие при любых обстоятельствах. Владелец небольшого гаража в этих местах, Атос расстался с женой и четырьмя детьми всего три недели тому назад.

— Почему ты решил пойти в отряд? — спрашивает Атоса д'Артаньян.

— На меня донесли, что я перевожу оружие и чиню машины партизанам. А я не желал просто скрываться, мне хотелось приносить какую-нибудь пользу…

— Ты занимался политикой до войны?

— Я платил взносы в социалистическую партию, но на собрания не ходил… Не согласен был с тем, что они делали… Все же я был и остаюсь социалистом… По идее…

Командир группы д'Артаньян больше не расспрашивает его.

— А я был только членом профсоюза, — говорит он, — я вошел в него в 1936 году, когда произошло объединение[5]… Я вступил бы в партию, но жду, пока социалисты и коммунисты объединятся. А что ты об этом думаешь, Арамис?

Арамис еще совсем молод, у него правильные тонкие черты лица. Он задумывается, подбирая наиболее убедительные слова, ведь такой вопрос земляк бордосец задает ему уже не впервые, и всегда это вызывает жаркие споры.

— Атос и я — мы уже осуществляем единство, потому что мы входим в одну группу.

— Да, но это группа Ф.Т.П., а не политическая организация.

— Верно, ну и что же? Мы должны и впредь оставаться объединенными. Сидеть и ждать, что единство придет само собой, — этим делу не поможешь.

— Да, ты ведь еще не рассказал нам свою историю!

— Она начинается с моего вступления в партию. Я был тогда еще студентом в Бордо. Именно благодаря партии мы с сестрой стали участвовать в Сопротивлении. Мой первый партийный руководитель был расстрелян. По моей просьбе его молодая жена помогла мне вступить в партизанский отряд в Дордони. Замечательная девушка… Роз Франс…

Бородач даже подскочил на месте.

— Роз Франс? Да ведь это девушка, приходившая к нам в Кастильон! Брюнетка? Такая тоненькая… Я был уверен, что она арестована… Ну, старина, если у вас много таких девушек, я тут же готов вступить в вашу партию!

— Эй вы там, мушкетеры, потише!

Четверо мужчин смолкают, и в этот момент позади них, в лесу, раздается чей-то окрик:

— Стой! Маки!

— Маки везде!

Кто-то пришел. Со всех концов поляны к уже гаснущему костру сходятся люди. Только д'Артаньян со своей группой остается в тени.

— Наверно, прибыло подкрепление, — говорит Атос.

— Высадка свое дело сделала…

— Может, у них есть какие-нибудь новости…

* * *

К костру в сопровождении небольшого отряда подходят двое мужчин с револьверами у пояса, одетые в брюки и рубашки цвета хаки. Один из них, высоченного роста, — в маленьком берете, другой — в форменной фуражке, которую носит с большим достоинством. Первый — Пайрен, политкомиссар батальона, второй — Пораваль, командир роты.

— Ну, лейтенант, — говорит Пораваль невысокому человеку с квадратными плечами, — так-то вы обеспечиваете охрану лагеря!

Тот, к кому он обращается — а это не кто иной, как Антуан Бастид, — пробует оправдаться:

— Часовой выполнил свой долг.

— Конечно, он крикнул «Стой!» в тридцати метрах от лагеря! А на развилке дороги, которая ведет к вам, ни души. Дарнановцы[6] могли бы свалиться вам на голову и перестрелять всех, как кроликов!

— Но ведь мы не одни в лесу. Есть и другие отряды…

— А если они действуют так же, как и вы, что тогда? Тебе на это наплевать? А мне так нет!

— Въедливый капитан, — замечает на ухо д'Артаньяну Портос.

— Он прав. Высадка ведь не страхует нас от случайностей, наоборот…

Пораваль, быстро успокоившись, пожимает руки стоящим вокруг него партизанам, а в это время новые и старые бойцы знакомятся друг с другом, шумно обмениваясь приветствиями.

Пользуясь суматохой, командир отряда Бастид поспешно подходит к часовому, стоящему неподалеку от лагеря.

— Слушай, старина, встань-ка ты со своей винтовкой в начале тропки и никого не пропускай без пароля.

— Черт возьми! Да это же смешно…

— Мне только что влетело от Пораваля…

— Ему кажется, что он все еще в армии! Кто, скажи на милость, сунется к нам в такой день, как сегодня?

— Я приказываю тебе занять свой пост на границе сектора!

— Ладно, не ори. Я иду. А только кто сменит меня здесь?

— Назначим еще часового.

— Не так-то много охотников найдется…

Не слушая его, Бастид возвращается на поляну, где уже начались взаимные поздравления. Один из вновь прибывших обрадованно хлопает командира по плечу.

— Вот леший! Антуан!

— Тс-с! Здесь меня зовут Жаку…

Крестьянин Роже Беро, нагруженный рюкзаками, на мгновение обескуражен. Но увидев приветливую улыбку своего друга, успокаивается.

— Вот он и пришел, «великий день», видишь…

Антуан Бастид знаком всем прибывшим, за исключением старика-крестьянина, который, судя по его усам, должно быть, участвовал еще в войне 1914 года.

Высоченный Пайрен кладет конец излияниям.

— Внимание! Товарищи!… Высадка союзников и победы, одержанные русскими, усилили сейчас приток добровольцев в маки. Сегодня на наши аванпосты непрерывно прибывают все новые люди с просьбой зачислить их в батальон. Из-за недостатка оружия мы смогли принять пока лишь часть желающих. Те, кого мы сейчас привели к вам, — местные жители. Каждый из них знает по крайней мере одного человека из вашего отряда. Прошу вновь прибывших отвечать на вызов по имени, под каким они внесены в список. Пикмаль!

— Здесь!

Старый усатый крестьянин выходит вперед. Сняв фуражку, он обнажает седую, коротко остриженную голову.

— Этому человеку, — говорит Пайрен, — пятьдесят восемь лет. Он пришел к нам, чтобы отомстить за сына, расстрелянного немцами…

Все сидящие вокруг молча встают.

После небольшой паузы Пайрен продолжает вызывать по списку других партизан, а затем обращается к новым бойцам, выстроившимся у костра:

— Вот, товарищи, вы теперь в наших рядах. Командир роты капитан Пораваль уже рассказал вам сегодня, кто такие французские франтиреры и партизаны… Вы состоите в 3-м отряде 4-й роты. Командир вашего отряда, Жаку, ознакомит вас завтра с текстом присяги Ф.Т.П. Вы должны будете ее прочесть и подписать. А сейчас командир отряда распределит вас по группам.

Бастид, со списком в руках, сделав в нем несколько пометок, выкликает:

— Группа мушкетеров!

Четверо друзей вначале вызывают веселое любопытство у новичков. Однако строгое лицо командира группы д'Артаньяна, внушительный рост владельца гаража Атоса, решительный взгляд студента Арамиса и большущая кобура маленького Портоса не располагают к шуткам.

— Вы возьмете к себе троих. Пикмаль!

Старый крестьянин спокойно становится в одну шеренгу с мушкетерами.

— Лельевр!

Никто не отвечает… Потом Роже Беро спохватывается:

— Вот леший, да ведь это я!

— …и Мишу.

Юный Пейроль с сияющим лицом присоединяется к Беро и своим новым товарищам.

— В книге Дюма, — говорит один из них, — вместо трех мушкетеров стало четверо. Здесь же нас семеро.

— И этого еще недостаточно, — замечает Пораваль, — группа Ф.Т.П. должна равняться нормальному отделению и насчитывать от 8 до 10 человек.

* * *

— Командир! Давайте чокнемся!

Бойцы расположились группами на поляне, и новички извлекают бутылки и всякую снедь. Пьют прямо из горлышка или из одного стакана. Все оживляются, говорят одновременно. Беро с шумом откупоривает бутылку.

— Отведайте-ка этого, командир!

Пайрен и Пораваль ходят от группы к группе, но так как приглашения все учащаются, они отзывают Бастида и о чем-то совещаются с ним. Затем, водворив тишину, Пайрен обращается к партизанам:

— Товарищи!… Капитан Пораваль разъяснил вам сегодня, что такое наша дисциплина, дисциплина, основанная на добровольных началах, но строгая и равная воинской в обстановке боя. Он придает особое значение соблюдению тайны, и я с ним совершенно согласен. Однако есть еще один вопрос, также чрезвычайно важный для нашей общей безопасности и успеха, — это вопрос поведения каждого бойца и командира, их серьезного отношения к своим обязанностям. По уставу Ф.Т.П., командир, появившийся в пьяном виде, немедленно отстраняется от должности. Ему грозит расстрел. Для солдата установлены следующие меры взыскания: для первого раза — строгое внушение, при повторном нарушении — отправка на гауптвахту батальона, в третий раз — расстрел.

— Будьте спокойны, — поднимается задетый за живое Беро, — уж мы-то не ударим лицом в грязь…

— В этом я не сомневаюсь, товарищ, и потому первый поднимаю свой стакан за успех твоей группы…

* * *

— Я, может быть, был чересчур строг, — говорит Пайрен Поравалю, когда ночью они вдвоем возвращаются лесом на командный пункт.

— Нет, это нам пойдет только на пользу. Теперь, после высадки союзников, когда начался такой наплыв добровольцев, мне думается, надо особенно укреплять дисциплину.

Когда Пораваль покинул «Тайную армию» и перешел в Ф.Т.П., он поставил свои условия: командная должность, соответствующая его чину в армии, и все права, связанные с этим чином. Его военный опыт и знания, активное участие в движении Сопротивления были для него лучшей рекомендацией. Вначале ему поручили командование отрядом в составе около тридцати человек, из которых он сразу же образовал четыре группы, назначив для каждой из них проверенных на деле командиров. В помощь себе, для управления отрядом, он создал из наиболее способных бойцов небольшой штаб. И очень скоро отряд Пораваля мог служить образцом дисциплины и организации. Сразу же повысилась его боеспособность. Поэтому, когда рост численного состава вызвал необходимость сформировать новые подразделения, Пораваль был вызван в штаб батальона для переговоров. Отказавшись от предложенной ему должности комиссара по материальному обеспечению части, он предпочел взять на себя командование ротой, оговорив только присвоение ему чина капитана. И вот сегодня, в день высадки союзников, Пораваль — единственный человек в батальоне, заставивший именовать себя капитаном, — возглавляет роту, состоящую из четырех отрядов общей численностью около ста человек. Его в одинаковой мере боятся и уважают, но бойцы его роты чувствуют себя с ним, как за каменной стеной. Он — настоящий командир.

Пайрен — парижский рабочий. Он относится к тому контингенту молодых французов, которые как раз перед самой войной начали отбывать свой двухлетний срок военной службы. Призванный в армию в момент мюнхенского сговора, он еще находился в ней, в качестве сержанта, когда была объявлена всеобщая мобилизация 1939 года. Попав в плен в период беспорядочного отступления французской армии, он в начале 1943 года бежал из Германии и летом вступил в ряды Ф.Т.П. Пайрен опытнее Пораваля в области партизанской борьбы, но признает его превосходство в знании военного дела. В батальоне он занимает должность комиссара по кадрам. У этих двух людей есть много общего — они одинаково заботятся о поддержании дисциплины, одинаково непреклонны в своих взглядах, и это создает между ними отношения подлинного равенства.

— Прислушайся-ка!…

С поляны, где собрались люди 3-го отряда, доносится песня; она постепенно покрывает шум разговоров, и наконец говор совсем смолкает.

Слышишь ли, друг, черный ворон над нашей равниной летает? Слышишь ли, друг, как отчизна в тяжелых цепях изнывает? Эй, партизаны! Рабочий, крестьянин! Тревога! Вставай! Всем оккупантам за кровь и за слезы сторицей воздай!

Позади них, там, где сквозь деревья смутно виднеются силуэты сидящих группой людей, чей-то сильный голос подхватывает:

Шахты немедля бросайте, с гор смело спускайтесь, ребята! Выньте из стога винтовки, возьмите патроны, гранаты! Эй, партизаны, к оружью, к ножам! Врага убивайте! Эй, диверсанты, взрывчатку на плечи скорей поднимайте!

Пораваль и Пайрен останавливаются и слушают.

Сломим решетки тюрьмы, где товарищи наши страдают! Ненависть в бой нас ведет, нищета нас и голод толкают. Есть еще страны, где люди всю ночь наслаждаются сном, Здесь нас преследует враг, сея слезы и смерть кругом.

— Эта песня ночью, в лесу, производит совсем иное впечатление, чем по лондонскому радио, — говорит Пораваль.

— Хватает за сердце, — подтверждает Пайрен и, чтобы окончательно не расчувствоваться, снова шагает вперед.