Людям Лукана удалось узнать у вора несколько имен — вымышленных, конечно, — прежде чем тот умер под пытками. И вот уже несколько месяцев помощники Лукана отчаянно пытались поймать остывший запутанный след. А время работало против них.

— …И хотя мы вернули три манускрипта и один из мечей, мы ничего не узнали ни о шкатулке, ни об амулете. Но, похоже, мы напали на след зеркала, — рассказывал Роман.

Лукан сжался. Зеркало. Темное Стекло было одной из реликвий, которые были ему необходимы. За все эти годы зеркало столько раз могли украсть, и надо же было вору выбрать именно этот год, когда Лукан должен уплатить десятину! Остальные Темные Реликвии могли подождать, хотя и недолго, — они были слишком опасны, чтобы отпускать их в мир. Каждая из реликвий предлагала своему владельцу дар за определенную цену, если владельцу хватало силы и ума воспользоваться этим даром. Темным даром зеркала было бессмертие, дающееся до тех пор, пока владелец выполнял условия договора. Лукан выполнял эти условия уже более тысячи лет. И собирался продолжать в том же духе.

— По слухам, доставка по данному счету несколько дней назад ушла из Англии в Штаты через Ирландию. Мы думаем, что груз направляется в университет в Чикаго, в…

— Так какого хрена ты все еще здесь сидишь? — холодно спросил Лукан. — Если у тебя есть след, любой след этого зеркала, я хочу, чтобы ты лично этим занялся. Сейчас же.

Было жизненно важно вернуть зеркало до Самайна. Иначе…

С этим «иначе» Лукан отказывался смириться. Зеркало будет найдено, десятина будет уплачена; небольшое количество чистого золота пройдет сквозь стекло, как проходило каждый век — в старом пересчете времени, то есть век был немного длиннее, чем сто лет по современным стандартам, — в полночь Самайна, на Хэлоуин, как сейчас называли этот день. Двадцать шесть дней, считая от нынешнего, осталось у него, чтобы уплатить вековую десятину. В течение двадцати шести дней зеркало должно оказаться у него — иначе договор, удерживающий его узника, будет нарушен.

Пока Роман надевал свой плащ и перчатки, Лукан решил напомнить:

— Никаких свидетелей. Любой, кто увидел хотя бы одну из реликвий…

Роман склонил голову в молчаливом согласии.

Больше Лукан ничего не говорил. В этом не было необходимости. Роман, как и все прочие, работавшие на Лукана, знал, каким образом нужно решать проблемы, чтобы и дальше оставаться в живых.

Некоторое время спустя, вскоре после полуночи, Джесси вернулась в кампус в третий раз за день, чтобы открыть кабинет профессора Кина, расположенный в южном крыле кафедры археологии.

Мысленно девушка сухо спросила себя, зачем вообще было отсюда уходить. Учитывая то, сколько свободных часов у нее осталось, она с таким же успехом могла бы приткнуть раскладушку в тесном захламленном чулане, где уборщицы хранили швабры, метлы и тряпки, не используемые годами. Так у нее было бы больше времени на сон, да и на бензине можно было бы сэкономить.

Когда профессор позвонил ей из больницы, чтобы сообщить, что его «немножко помяло в аварии» по дороге к кампусу, — «несколько неприятных трещин и ушибов, не стоит волноваться», быстро заверил он ее, — Джесси подумала, что он попросит несколько дней вести вместо него занятия (это означало, что время ее сна сократится с четырех-пяти часов до большого и круглого нуля). Но профессор сообщил, что уже связался с Марком Трюдо и до его возвращения тот будет читать его лекции.

«Я хочу попросить тебя о небольшой услуге, Джессика. Я жду посылку. Ее должны доставить сегодня вечером в мой кабинет», — сказал он ей глубоким голосом, в котором даже спустя двадцать пять лет, проведенных за пределами ирландского графства Лаут, все еще слышался певучий акцент.

Джесси обожала этот акцент. И не могла дождаться того дня, когда будет сидеть в пабе, где все говорят именно так, есть содовый хлеб и ирландское рагу и запивать это прекрасным «Гиннессом». После, конечно же, целого дня, проведенного в Национальном музее Ирландии, где она будет с восхищением рассматривать удивительные сокровища экспозиций: Тару Брошку, Адра Челис и коллекцию Broighter Gold.

Зажав телефон между ухом и плечом, она посмотрела на часы. Подсвеченный циферблат показал десять минут одиннадцатого.

— Что за посылку могут доставить так поздно ночью? — вслух удивилась она.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. Просто распишись, закрой дверь и отправляйся домой. Вот и все, что мне нужно.

— Конечно, профессор, но что…

— Просто распишись, закрой дверь и забудь об этом, Джессика.

Пауза, многозначительная тишина, затем:

— Я не вижу причин кому-то об этом рассказывать. Это личное. И не имеет никакого отношения к университету.

Джесси удивленно моргнула. Она никогда раньше не слышала, чтобы профессор говорил таким тоном. Слова звучали резко, словно он чего-то боялся и хотел защититься… У него явно была паранойя.

— Поняла. Я обо всем позабочусь. Отдыхайте, профессор. И ни о чем не волнуйтесь, — поспешно успокоила Джесси, решив, что какое бы обезболивающее ему ни прописали, действовало оно на беднягу очень забавно.

Однажды Джесси приняла тайленол с кодеином, отчего у нее все начало зудеть и она стала крайне раздражительной и злобной. Учитывая множественные трещины в костях, профессору наверняка дали что-то посильнее тайленола.

И вот теперь, стоя под тихо жужжащими лампами дневного света в университетском холле, Джесси потерла глаза и широко зевнула. Она устала. Ей придется встать в шесть пятнадцать утра, чтобы успеть на пару, которая начинается в двадцать минут восьмого, а к тому времени, как она доберется домой — уже утром — и ей удастся забраться в постель, перед ней уже будет маячить двадцатичасовой рабочий день. Снова.

Повернув ключ в замке, Джесси толкнула дверь кабинета, включила свет. И глубоко вздохнула, шагнув внутрь и наслаждаясь запахом книг и кожи, тонким ароматом полироли для Дерева и ароматом любимого профессором трубочного табака. Джесси была уверена, что когда-нибудь ее собственный кабинет будет очень похож на этот.

В просторной комнате были встроенные книжные шкафы, занимавшие все пространство от пола до потолка, и высокие окна. В течение дня на древний узорчатый ковер, в рисунке которого сплетались винный, серый и янтарный цвета, лился поток солнечного света. Мебель из тика и красного дерева была выполнена в «мужском» стиле: роскошный стол с ножками в виде когтистых лап, дорогой кожаный честерфильдский диван насыщенного кофейного цвета, два одинаковых кресла с подголовниками. В кабинете было множество застекленных антикварных шкафчиков и несколько столов, чтобы демонстрировать самые ценные копии артефактов, которыми гордился профессор. Репродукция лампы «Тиффани» украшала стол. Только компьютерный монитор с плоским экраном, двадцать один дюйм по диагонали, не вписывался в общую картину. Стоило его убрать, и Джесси могла бы подумать, что оказалась в библиотеке английского особняка девятнадцатого века.

— Сюда! — крикнула она через плечо, обращаясь к грузчикам. Посылка была не совсем такой, как она рассчитывала. После слов профессора Джесси представляла себе пухлый конверт, а может, маленькую бандероль.

Но «посылка» оказалась на самом деле контейнером, причем довольно большим. Он был высоким, широким, размером примерно как… саркофаг, наверное, поэтому с ним было довольно нелегко управляться в университетских коридорах.

— Осторожней, мужик. Наклоняй! Наклоняй! Оу! Ты мне палец отдавил! Сдай назад и наклони его!

Бормотание.

— Извини. — Ворчание. — Стремно мне с этой чертовой штукой. Коридор, блин, слишком узкий.

— Мы почти на месте, — подбодрила грузчиков Джесси. — Осталось совсем чуть-чуть.

И правда, несколько секунд спустя они осторожно сняли с плеч продолговатую коробку и опустили ее на ковер.

— Профессор сказал, мне нужно что-то подписать.

Джесси хотела, чтобы они поторопились. Завтра… то есть уже сегодня ей предстоял насыщенный день.

— Леди, нам нужно не только это. Мы не оставим посылку, пока она не будет проверена.

— Проверена? — откликнулась Джесси. — Что это значит?

— Это значит, что эта штука стоит до фига денег и страховщик отправителя должен получить «зрительную верификацию и освобождение от обязательств». Видите? Тут так и написано. — Более мускулистый грузчик сунул ей папку с зажимом для бумаг. — Мне все равно, кто это сделает, леди, мне нужна только ваша подпись.

Да, действительно, «требуется зрительная верификация и освобождение от обязательств» — красным штампом шло через счет за доставку, а за штампом следовали две страницы условий и определений, описывавших на юридическом жаргоне права и обязанности отправителя и получателя.

Джесси запустила пальцы в свои короткие темные кудряшки и вздохнула. Профессору это не понравится. Он же сказал, что это его личное дело.

— А если я не позволю вам открыть контейнер и обследовать эту штуку?

— Она отправится обратно, леди. И поверьте, отправителя это сильно разозлит.

— Ага, — сказал второй грузчик. — Страховка этой штуки обошлась ему очень дорого. Если это отправится назад, во второй раз платить за нее будет ваш профессор. И тогда наверняка разозлится уже он.

Оба грузчика уставились на Джесси. Их явно не радовала перспектива снова взваливать на плечи неудобный контейнер, протискиваться с ним по коридору, заново грузить и отправлять обратно только затем, чтобы еще раз повторить ту же процедуру. Они даже говорили, не обращаясь к ее груди, как обычно поступали мужчины, когда в первый раз ее видели, а это был явный признак того, что им очень хочется избавиться от проклятой коробки и заняться наконец своими делами.

Джесси взглянула на телефон.

Потом посмотрела на часы.

Она не знала номера палаты, в которую положили профессора, и вряд ли среди ночи ее соединят с ним, если она позвонит администратору. Хотя сам профессор говорил, что почти не пострадал, Джесси знала, что врачи не стали бы удерживать его в клинике, не будь у него серьезных повреждений. Больницы избавлялись от людей так же быстро, как и принимали их.

В каком случае профессор расстроится больше — если она откроет контейнер или если откажется это сделать и новая доставка будет стоить ему уйму денег?

Джесси снова вздохнула, чувствуя, что в любом случае виноватой окажется она.

В конце концов в ней заговорил нищий студент колледжа.

— Хорошо. Давайте сделаем это. Открывайте.

Двадцать минут спустя грузчики получили ее неуверенную подпись и ушли, забрав с собой остатки упаковки.

А Джесси осталась стоять, с любопытством разглядывая то, что было в «посылке». Это оказался не саркофаг. На самом деле большую часть контейнера занимал набивочный материал.

А среди многочисленных слоев мягкой ткани лежало зеркало, которое, по указанию Джесси, осторожно прислонили к восточной стене, у книжных полок.

Зеркало было выше ее более чем на фут, его витиеватая рама была сделана из мерцающего золота. Каждый дюйм широкой окантовки был покрыт символами, настолько единообразными и упорядоченными, что они определенно что-то означали. Джесси прищурилась, рассматривая гравировку, но лингвистика была не ее специальностью и без долгого и вдумчивого изучения книг и статей она не смогла опознать ни одной буквы, символа или глифа.

Внешние края серебристого стекла, примыкающие к изукрашенной раме, были подпорчены какими-то черными мутными пятнами, но если не считать этого, само стекло было невероятно чистым. Джесси подозревала, что когда-то оно было разбито, а затем его заменили, потому что само зеркало выглядело на несколько веков «младше» рамы. Ни одно древнее зеркало не могло бы дать настолько четкого отражения. Самые ранние зеркала, обнаруженные археологами, датировались 6 200 годом до нашей эры, но они были изготовлены из полированного обсидиана, а не из стекла. Первые стеклянные зеркала большого размера — примерно метр на полтора — появились только в 1680 году благодаря итальянскому стекольщику Бернарду Перрото, который изготовил их для Зеркальной галереи Версаля по заказу экстравагантного «короля-солнце», Людовика XIV. Возраст редких зеркал, размером с то, что стояло перед Джессикой, — впечатляющих двух метров в высоту, — обычно не превышал нескольких веков.

Судя по всему, зеркалу было меньше века и никто не умер и не сошел с ума, вдыхая ртутные пары при изготовлении амальгамы. Шляпные мастера, «шляпники», были не единственными, кто страдал от токсических испарений во время работы (хотя Джесси почему-то никогда не встречалось выражение «безумный зеркальщик»).

Задумчиво прищурившись, она продолжала разглядывать зеркало. Как археолог она хотела узнать происхождение этой вещи и определить точный возраст рамы.

Джесси нахмурилась. Зачем профессору это зеркало? Такая вещь не вписывалась в круг его обычных интересов, который ограничивался копиями оружия и репродукциями древних хронометров вроде немецкой астролябии шестнадцатого века, стоящей на его рабочем столе. Да и как профессор смог позволить себе нечто настолько дорогое, получая зарплату преподавателя?

Выудив ключ из кармана джинсов, Джесси развернулась, чтобы уйти. Она сделала все, о чем просил ее профессор.

Джесси выключила свет, сделала шаг к двери и в этот миг ощутила холодок. Тонкие волоски на затылке встали дыбом и зашевелились, словно наэлектризованные. Сердце внезапно заколотилось в груди, и у Джесси появилось жутковатое ощущение — уверенность, что за ней наблюдают.

Причем наблюдают, как за добычей.

Вздрогнув, она повернулась к зеркалу.

Тускло подсвеченное бледным голубым светом скринсейвера, древнее зеркало выглядело очень странно. Золото казалось серебром. Серебрилось и стекло, ставшее темным, глубоким, заполненным тенями.

И там что-то двигалось.

Джесси так резко втянула в себя воздух, что чуть не подавилась им. Закашлявшись, она нащупала выключатель.

Яркий верхний свет затопил комнату.

Она уставилась в прямоугольное стекло, прижав руку ко рту и конвульсивно сглатывая.

Ее отражение уставилось на нее.

Миг спустя Джесси зажмурилась. И резко открыла глаза. Снова посмотрела в зеркало.

Там была только она.

Но волоски на затылке по-прежнему стояли дыбом, ледяные иголочки бегали по спине. Пульс на шее бешено колотился под ее ладонью. Широко раскрыв глаза, Джесси внимательно оглядела комнату.

Кабинет профессора был точно таким же, каким и должен быть.

Через минуту, которая показалась ей очень долгой, Джесси попыталась засмеяться, но смех получился дрожащим, неуверенным и странно прозвучал в пустом кабинете — словно квадратная комната и пространство в ней немного не совпадали размерами.

— Джесси, ты сходишь с ума, — прошептала она.

Ничего и никого не было в профессорском кабинете, кроме ее слишком живого воображения.

Она тряхнула головой, освобождаясь от наваждения, снова выключила свет и на этот раз быстро, не оборачиваясь, захлопнула за собой дверь.

Торопливо пройдя по коридору, Джесси выскочила на парковку. Золотистые и красные листья взвихрились у ее ног, когда она мчалась к машине.

Чем дальше она отходила от здания, тем смешнее ей становилось — ну надо же, побоялась остаться одна в кампусе ночью! Однажды она будет работать на раскопках в отдаленном месте, и ей наверняка придется коротать там ночи в одиночестве. Она не может позволить себе быть суеверной. Однако временами это довольно сложно, особенно если держишь в руках друидскую брошь, которой двадцать пять веков, или изучаешь удивительный меч латинского периода. Определенные реликвии, кажется, несут на себе следы древней энергии, отголоски жизни тех, кто касался их прежде.

Но ничего похожего на то, что, как ей показалось, она только что увидела.

«Ну что за ерунда? — пробормотала Джесси, пытаясь взять себя в руки. — Господи, у меня действительно один секс на уме».

Подглядывание за красавчиком и его девушкой, как оказалось, произвело на нее неизгладимое впечатление. Это, а также усталость и плохое освещение, решила Джесси, открывая машину и усаживаясь за руль, наверняка и стало причиной мимолетной, но ошеломляющей галлюцинации/фантазии.

Потому что была секунда, когда она была уверена, что видит полуобнаженного мужчину — совершенного бога секса — в кабинете профессора Кини, и этот мужчина смотрит на нее.

Игра света и тени, и ничего больше.

Высокий, мускулистый, прекрасный мужчина, просто излучающий силу. И голод. И секс. Тот секс, которого хорошим девочкам не положено.

Ох, милая, тебе действительно очень нужен парень!

И он смотрел на нее, словно она Красная Шапочка, а он — большой злой волк, который голоден уже очень, очень долгое время.

Это определенно игра света и тени.

Он смотрел на нее из зеркала.

В месте, которое не являлось местом и все же было достаточно реальным, чтобы служить тюрьмой, из которой невозможно выбраться, месте, предназначенном ужасать и превращать обычного человека в буйно помешанного, зашевелился пойманный в ловушку горец из девятого века.

Голодный животный звук завибрировал глубоко в его глотке.

Так он и думал: он учуял женщину.

2

Несколько дней спустя…