Теперь носовая переборка была над самой головой. Электромотор не гудел, а выл, зло и прерывисто, захлебываясь на высоких нотах.

Старостин почувствовал, что дальнейший дифферент смертелен: прольется электролит из аккумуляторных баков, вызвав короткие замыкания и пожары; с креплений сорвутся многотонные механизмы и пойдут “гулять” по отсекам, сметая все на своем пути; лодка, потеряв управление, безжизненно рухнет на дно, чтобы никогда уже больше с него не подняться. Прежде чем мысль окончательно оформилась в сознании, губы выкрикнули слова нужной команды. Трюмный машинист вцепился в клапаны на воздушной станции. Лодка дернулась, дрожание и перезвон корпуса прекратились. Электромотор запел ровно и весело, палуба приняла горизонтальное положение.

— Лодка имеет ход назад! Слушается рулей! — ликующе закричал боцман.

Только сейчас командир почувствовал невероятную, нечеловеческую усталость. Ныло и болело все тело. Голова раскалывалась от прилившей к затылку тяжести… С минуту он постоял, смежив веки и расслабив мышцы.

Лодка вырвалась из цепких металлических объятий. Но это еще не было избавлением. Выход из фьорда по-прежнему запирала сеть.

Старостин искал выход из захлопнувшейся западни. Подводная лодка погружалась на глубину, снова всплывала, отходила то к одному, то к другому берегу фьорда и везде натыкалась на ячейки сети. Старостин попробовал прорваться под сетью. “Не могли же они поставить ее до самого дна! — убеждал он себя и в уме давал зароки: — Ну, еще на три метра погружусь — и конец… Еще на три…”

Корпус лодки трещал, обжимаемый огромным давлением многометрового слоя воды. Из сальников сначала заслезилась, потом стала бить тугими, хлесткими струями вода. Острие стрелки глубиномера давно уже перешагнуло красные кричащие цифры, показывающие предельную глубину погружения лодки, а Старостин все уговаривал себя: “Ну, еще два метра… Еще метр…”

Проход под сетью найти не удалось. Лодка всплыла на безопасную глубину, и Старостин отвел ее к середине фьорда.

Дышать в отсеках было тяжело. Приходилось вдыхать все тот же теплый, уже не раз побывавший в легких воздух, который впитал в себя пары соляра, масел и горького пота.

— А катеришки-то тю-тю! Драпанули в базу! — сказал Щукин и рассыпался кашляющим нервным смешком.

“Если бы так”, — с тоской подумал командир.

Будто в опровержение слов Щукина совсем рядом послышалось громкое бульканье.

Бомба!

Снова разрывы глубинных бомб окружили лодку сплошным кольцом. В торпедном отсеке боролись с водой, хлеставшей из отверстий выбитых заклепок, в аккумуляторном от взрыва сдвинулись баки и электролит плеснул через край, в центральном посту вышли из строя многие приборы, в трюм стала поступать вода.

Силы и нервы подводников были на пределе человеческой выносливости. Старостин решился на крайнюю меру: только это могло еще спасти корабль и экипаж.

Он подозвал к себе офицеров и парторга — старшину торпедистов Иванцова.

— Выход один — прорываться над сетью. Пока фашисты протрут глаза, мы должны быть далеко. Протрут вовремя — нам будет плохо. Ясно?

Офицеры были согласны с ним. Старостин закончил:

— Комендорам находиться в центральном посту. На них да на машину вся надежда. Как только палуба покажется над водой, дадим ход дизелем. Он должен работать как часы. Понятно, механик?

— Есть!

— Вам, штурман, — Старостин повернулся к Щукину, — быть в боевой рубке. Меня замените, если что. Драться будем до конца. В плен не пойдем!

— Лучше всего проскочить у самого берега, в тени от скал, — предложил Щукин.

Старостин похвалил:

— Толково, штурман. Учту…

Дальнейшие события мелькали, как мгновенно сменяющие друг друга и не очень связанные между собой кадры.

Лодка подвсплыла. Старостин поднял перископ, обвел им по кругу, приказал:

— Продуть балласт!

Взвыл воздух, освобождая цистерны от воды. “Акула” выскочила на поверхность и закачалась с борта на борт, как ванька-встанька. За какой-то миг командир успел увидеть застывших у механизмов матросов, группку комендоров у трапа, штурмана с биноклем в руке. Командир поднялся бегом по трапу, ухватился за рукоятку рабочего люка, с силой повернул ее. В лицо ему ударила упругая струя воздуха, перед глазами взметнулся рой черных точек. Он выбежал на мостик, и сразу дробно затарахтел дизель. За кормой взбугрилась, запенилась вода. Мимо Старостина, тяжело дыша, промчались к орудию комендоры.

Зеленая, покрытая пеной вода еще омывала носовую часть лодки, а комендоры, дослав в казенник снаряд, уже замерли у пушки. Ее короткий ствол протянулся в сторону катеров, сгрудившихся на середине фьорда. В сумеречном фиолетовом мареве они казались зыбкими пятнами. На одном из катеров часто-часто замигал сигнальный фонарь, с другого ответили продолжительным проблеском. В световую перекличку вступил еще один, потом береговой прожектор протянул голубой луч-щупальце в сторону мчавшейся полным ходом “Акулы”. Над лодкой скрестились огненные шнуры трасс. Воздух наполнился визгом пуль и снарядных осколков. По палубе и ограждению рубки хлестнула пулеметная очередь. Возле самого борта лодки, заслонив катера, один за другим поднялись крутящиеся водяные столбы.

Старший помощник, забравшись на козырек ограждения рубки, хрипло выкрикнул комендорам:

— По катерам — огонь!…

Ствол пушки дернулся, прогрохотал выстрел. Со звоном покатились по палубе стреляные гильзы. Перед носом ближнего к лодке катера из моря поднялся острый фонтанчик, второй взметнулся за катерами. Старпом торжествующе закричал:

— Огонь на поражение, три снаряда — пли!…

Над одним из катеров заметалось пламя, озаряя черную воду кровавыми отблесками. Но в тот же миг вихрь дыма и пламени встал так близко от лодки, что она по самый мостик зарылась в глубокую водяную яму. Грохот взрыва пронесся по отсекам.

Старостин досчитал в уме до трехсот — он был уверен, что сеть уже позади, — и, не сводя глаз с катеров, крикнул комендорам:

— Всем вниз! Срочное погружение!…

Рубка, словно ножом, распорола воду. Море протестующе всхлипнуло, забурлило и сомкнулось над лодкой. Где-то в стороне гигантской каменной осыпью рухнули глубинные бомбы. Звуки разрывов постепенно отдалились, стали глохнуть. Далеко в стороне послышалось затихающее шлепанье корабельных винтов.

“Пожалуй, все. Ушли!” — подумал с облегчением Старостин.

— Прошли вход в фьорд! — доложил штурман. Командир покосился на боцмана и матросов, глаза его улыбались.

— Что ж, отсюда до нашей хаты рукой подать — за углом третья с краю, — очень серьезно сказал он и не выдержал — рассмеялся.

Подводная лодка чуть клюнула носом, выпрямилась, затем накренилась вправо и начала переваливаться на левый борт. В отсеках загалдели, послышался смех. Но командир не отдал приказания прекратить шум. Вместе со всеми оп радовался этой первой волне открытого моря, присланной им навстречу свежим ветром с востока.

Испытание огнем

Атака удалась. Гитлеровский транспорт, набитый танками, самолетами и двумя батальонами эсэсовцев, горел. Быстро заваливаясь на корму, он погружался в волны. По пылающим надстройкам и мостику огромного транспорта метались крошечные фигурки, а вокруг в отливающей сталью воде чернели десятки точек — головы тонущих фашистов.

Корабли охранения ринулись к подводной лодке. Последнее, что увидел в перископ командир “Касатки” Снегов, был острый форштевень надвигающегося стеной сторожевика.

“Касатка” стремительно ушла под воду. Над головами, перемалывая море винтами, со свистом и скрежетом пронесся сторожевик. Послышалось быстро нарастающее бульканье.

— Ну, держись, братья славяне, даст сейчас прикурить! — запрокинув к подволоку побледневшее лицо, сказал самому себе штурман. Его слова прозвучали неожиданно громко в наступившей вдруг тишине.

Раздирая барабанные перепонки, рядом загрохотали разрывы глубинных бомб. Лодка содрогнулась, метнулась к поверхности, потом клюнула носом и стала проваливаться в глубину. Стрелка глубиномера, пожирая одно за другим деления, понеслась к красной черте. Крики докладов из отсеков, приказы командира, взрывы, клокотание воды в цистернах слились воедино. Перед красной чертой предельной глубины погружения стрелка замедлила свой сумасшедший бег, чуть перейдя за черту, остановилась, трепетно вздрагивая, и медленно побежала обратно.

Преследователи не отставали от лодки. Иногда они подходили так близко, что подводники отчетливо слышали не только шум их винтов, но и дробный гул работающих машин. Взрывы стали редки: не то фашисты потеряли лодку из виду, не то берегли глубинные бомбы для удара наверняка.

— Пятьдесят семь… Пятьдесят восемь… — прислушиваясь к далеким разрывам, монотонно отсчитывал штурман и перекладывал из руки в руку спички.

— Так и двух коробков не хватит, — покосившись на него, усмехнулся командир, — разоришь баталера.

Снегов стоял посредине отсека у шахты командирского перископа и зорко наблюдал за тем, как работают матросы и старшины. Неподалеку от него на низеньком табурете устроился замполит лодки Парамонов. Изредка он поднимался, делал несколько шагов по отсеку, разминая затекшие ноги, и ненадолго останавливался возле рулевых или штурмана, склонившегося над картой.

Лицо у замполита спокойное, непроницаемое. В командирские дела без надобности он не вмешивался — это его правило. Иногда взглянет на Снегова серыми, чуть прищуренными глазами или спросит что-нибудь, эдак без нажима, будто дело проще простого: “Как думаешь, Петр Андреич, не взять ли еще градусов на пяток правее, а?”

И Снегов не в обиде — урона его командирской чести и авторитету нет; к тому же помнит — сам он во второй лишь поход командиром идет, а у Парамонова таких походов поболее полутора десятков наберется.

Преследователи времени и сил не жалели, и все же к полуночи гидроакустик доложил:

— Шумов кораблей не слышу!

— По всему видать, оторвались, — удовлетворенно пробурчал про себя Снегов.

— Поздравляю с победой, командир. Действовали в общем не плохо, — пожимая Снегову руку, сказал Парамонов.

— В общем ничего, — заулыбался довольный Снегов. — Наша радость — Гитлеру кручина. Торпедные аппараты пусты, три фашистские транспортюги на дне травкой обрастают, взятый на поход харч съеден. Думаю, пора и домой. Небось соскучился по бережку?

— Грешен, как и все, — засмеялся замполит.

— Ну, коли так… — улыбнулся Снегов. — Механик, готовьте дизеля. Штурман — курс в базу. Через пятнадцать минут продуваем балласт…

Известие, что через четверть часа подводная лодка ляжет на курс к родным берегам, мгновенно облетело отсеки. Подводники откровенно ликовали. Лица у всех усталые, заросшие, щеки опали, но… глаза блестят. А как же? Трудный, но удачный поход позади, а в базе друзья, любимые, письма из дома и прочие береговые радости.

В кормовом торпедном отсеке, несмотря на поздний час, никто не спал. Свободные от вахты матросы лежали на койках и негромко переговаривались.

— Ох, и знатно сейчас на бережку! — мечтательно проговорил Алеша Жаворонков, матрос-первогодок. — Березки… Небо чистое-чистое… И никаких тебе тревог.

— Или качки, которая наизнанку выворачивает, — в тон ему поддакнул трюмный Гаврилов.

Матросы заулыбались. Жаворонков было насупился, но уже через минуту смеялся вместе со всеми.

— А я, хлопцы, первым делом в баньку, — закатил глаза под лоб Мартынюк. — Распрекрасное это дело — русская наша баня! Вот у нас, бывало, перед службой…

— Точно! — перебил его Гаврилов. — На полке горячем с веничком попаришься — и будто на свет заново народился!

— А по мне, главное — из дому письма получить, — задумчиво, словно разговаривая с самим собой, сказал старшина торпедистов Дронов.

— Да-а… Письма… Хутор наш спалили начисто, гады. Одни печные трубы торчат, как кресты на погосте, — через силу проговорил Мартынюк.

— Твои-то где? Живы? — спросил Гаврилов.

— Мать в начале войны схоронили — бомбой ее убило, батя и старший братан в партизаны подались, а сестренка по чужим людям мыкается, — ровным голосом начал Мартынюк и вдруг перешел на шепот, задыхаясь от ненависти: — Грудь в грудь бы мне с ними! — Он заскрежетал зубами. — Как гнид бы давил, без жалости!

— Так ведь и тут без дела вроде не сидим, — повысил голос старшина Дронов. — Вот сегодня, к примеру…

Слова старшины заглушил грохот близкого взрыва. Палуба дернулась и встала на дыбы. Люден расшвыряло по сторонам. Замигал и погас свет. Град стеклянных осколков со звоном брызнул на палубу. Сквозь скрежет железа пробились крики команд и дробь колоколов громкого боя, но их тут же вобрал в себя долгий клокочущий гул нового взрыва.

Старшина Дронов рывком поднялся с палубы и бросился к переборке. Стараясь хоть что-нибудь разглядеть в кромешной тьме, он бросал приказания матросам и получал их доклады. Над действиями своими он почти не задумывался: каждое из них, скупое и расчетливое, было выработано на сотнях тренировок.

Заставив на мгновение зажмуриться, ослепительно вспыхнули лампы аварийного освещения. И тут же Дронова ударило током. Из глубины отсека послышались крики:

— Пробит электрокабель!… Бьет током!

— Вырубить свет! Всем заделывать пробоину! — приказал Дронов.

Отсек вновь погрузился в темноту. Казалось, прошла вечность, прежде чем Мартынюк, ползая на коленях по усыпанной битым стеклом палубе, отыскал аккумуляторный фонарик, выброшенный взрывом из гнезда. Жиденький лучик света пробежал по отсеку, выхватывая из темноты белые пятна лиц, тускло мерцающие стекла приборов, змеиное переплетение трубопроводов. Кто-то у кормовой переборки вскрикнул:

— Всплываем!

Старшина бросил взгляд на глубиномер. Черная стрелка быстро неслась по круглому полю циферблата. Когда ее острие уперлось в пузатый ноль, палубу начало медленно перекашивать из стороны в сторону. Качка становилась все сильнее и резче. Потом стрелка вдруг снова стронулась с места и запрыгала с деления на деление, показывая увеличение глубины. Качка прекратилась. Дифферент на корму стремительно нарастал. Стоять было невозможно. Чтобы удержаться на ногах, люди цеплялись за что придется.

Немного не дойдя до предельной черты, стрелка опять остановилась, но дифферент на корму не уменьшился. Отсек быстро затопляла вода, и, казалось, ее уже ничем не остановить. Вода хлестала через покореженную крышку люка и выбитые взрывом заклепки в корпусе. Старшина Дронов и Мартынюк пытались остановить ее, прижимая матрацы к пробоине. Рядом, возле торпедных аппаратов, работали Гаврилов и Жаворонков. Они тяжело дышали, изредка перебрасывались короткими фразами. Матрацы не помогали, вода тугими фонтанами била из нескольких трещин в борту.

В глубине отсека Фролов пытался наладить помпу. С ее помощью можно было остановить приток воды и начать осушение отсека. Но помпа отказала: всхлипнув раз–другой, она умолкла.

Из шестого отсека азбукой перестукивания запросили:

— Доложите командиру о повреждениях. Какие меры приняли?

Старшина Дронов вооружился гаечным ключом и, поглядывая на переговорную таблицу, нанесенную масляной краской на двери, быстро застучал: “Вода поступает. Течь заделываем. Люди в порядке”.

“Держитесь, товарищи! Надеемся на вас!” — послышался новый стук из соседнего отсека.

“Есть держаться!” — простучал в ответ Дронов и — поспешил на помощь товарищам.

— Как они там? — наваливаясь грудью на матрац, закрывающий пробоину, тревожно спросил Мартынюк.

— Порядок. Все нормально, — становясь с ним рядом, сказал Дронов. — Надеются на нас. Работай…

Подводная лодка лежала на грунте. Повреждений было так много, что Снегов с трудом отгонял мысль о невозможности с ними справиться. Беспокойство за людей, оставшихся в поврежденных отсеках, не покидало его ни на минуту. Он отдавал приказания, выслушивал доклады, беседовал с механиком, штурманом, но все это время думал о тех, кто отделен от него стальными переборками. Дорого бы он отдал за возможность хотя бы на несколько коротких минут оставить свой пост и пройти по отсекам, поговорить с товарищами, подбодрить их душевным словом. Началась методическая бомбежка.

Частые продувания цистерн не могли остаться не замеченными врагом, ведь море над лодкой то и дело вскипало пузырями. При каждом близком ударе глубинных бомб “Касатку” встряхивало и подбрасывало над грунтом. Казалось, ее стальной корпус обжимают гигантскими клещами и он вот-вот хрустнет, как яичная скорлупа.

Замполит Парамонов по заданию командира обошел отсеки, объяснил людям создавшуюся обстановку и возвратился в центральный пост. Снегов ожидал его с нетерпением. Тревожно впился в усталое, мокрое лицо. Быстро спросил:

— Как люди?

— Держатся. Таких не сломишь, — убежденно сказал Парамонов. Он взял Снегова за локоть и отвел к штурманскому столу. — Слушай, Петр Андреич, моряки сейчас мне план предложили, и я голосую за него. Это Дронов и его ребята. Их идея. Они говорят: фрицы сидят у нас на шее и в любую минуту могут разделаться с нами. Отлеживаться на грунте бессмысленно. Предложение одно — всплыть и пробиться под прикрытием артиллерии… — Парамонов приблизился вплотную, и Снегов ощутил на лице его горячее дыхание. — Скажешь, риск? Но неизвестно, где он больше: здесь, под глубинными бомбами, или на поверхности. Надводная скорость у нас приличная, пушки исправны, матросы — орлы. А риск… Придется рискнуть!