Тарский Юрий.
ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ
Нет выше счастья, чем борьба с врагами,
И нет бойцов, подводников смелей.
И нет нам тверже почвы под ногами,
Чем палубы подводных кораблей.
Удар на рассвете
Линия горизонта с трудом просматривалась в вечернем фиолетовом мареве. Берег был еще далеко, но первые чайки вились с заунывным криком над иссиня-черной водой.
Штурман лейтенант Щукин, приказав опустить перископ, подошел к столику в углу отсека. Вооружившись циркулем, он измерил расстояние до берега, прикинул его на масштабной линейке карты и удовлетворенно прищелкнул пальцами. Он шел в первый боевой поход и был доволен собой: все расчеты сошлись.
Старостин, командир “Акулы”, краем глаза наблюдавший за ним, чуть насмешливо спросил:
— Ну и как, штурман?
Щукин засмущался, будто его застали бог весть за каким делом.
— Все верно рассчитал. До входа в фьорд осталось два часа десять… — штурман метнул взгляд на часы, — вернее, восемь минут.
— Очень хорошо, — сказал Старостин и перевернул страницу книги, которая лежала у него на коленях.
Щукин отнес командирское “очень хорошо” на свой счет и радостно улыбнулся. В эти секунды он мечтал о встрече с врагом. Ну, хотя бы с каким-нибудь завалященьким транспортишкой! Нет, на море ничего не изменилось. Только темнота стала гуще, да чаек, пожалуй, прибавилось.
Старостин смотрел в книгу, но не видел букв. “Все ли предусмотрел? Не закралась ли в расчеты ошибка?” — тревожно думал он и в который раз повторял про себя, что должен сделать с рассветом. Опыт подсказывал: всего, что случится в бою, заранее не предусмотришь, — однако это не снимало тревоги.
Уже в течение нескольких часов после того, как он принял решение прорываться во вражеский фьорд, Старостин вел яростный немой поединок с придуманным им же самим врагом. Противник был опытен, хитер и коварен; он ставил задачу одну каверзнее другой. Старостин искал на них ответы, сомневался, снова искал…
Фьорд, в который предстояло прорваться, напоминал перевязанный вверху мешок. Старостин изучил его по карте в мельчайших подробностях и мысленно мог ориентироваться в многочисленных бухточках и заливах не хуже, чем в собственной квартире. Закрывая глаза, он видел затейливую бахрому берега, уступы мысов, нагромождения скал, приметные знаки. Разбуди его ночью — он без запинки назовет глубину на семнадцатой миле от входа или время открытия створных знаков.
Нет, его не страшит завтрашнее испытание. Совершенно не страшит, и все же на душе как-то неспокойно…
Когда сидеть становилось невмоготу, Старостин поднимался с разножки, шагал, заложив руки за спину, от одной до другой переборки тесного отсека или склонялся над штурманским столом и в сотый, в тысячный раз мерил циркулем карту…
Затаившийся в ночи берег казался неприступным. Вершины скал сливались с непроницаемым беззвездным небом; их подножия тонули в черной и вязкой, как смола, воде. Ни огонька, ни пятнышка — ничего, за что бы мог зацепиться глаз.
Из крошечной гидроакустической рубки, прилепившейся к борту в конце отсека, раздавались прерывистый свист, звонкие ритмичные удары, шипение. Это акустик Лебёдин прослушивал голоса моря, стараясь уловить среди них враждебные, опасные для подводной лодки. Море было спокойно, и Лебёдин неизменно докладывал:
— Горизонт чист!
Опасности пока не чувствовалось, но она должна была прийти. Люди это знали и готовились к встрече с ней.
Шум винтов надводного корабля возник неожиданно. Он приближался и вскоре стал отчетливо слышен в отсеках “Акулы”.
— Сторожевик! — объявил Лебёдин и сразу же добавил: — Прямо по корме еще слабый шум. Полагаю, тоже сторожевик.
“Видимо, первый стоит с застопоренными машинами, а другой идет с моря”, — решил Старостин. В голову ему пришла дерзкая мысль. Не оборачиваясь, он громко спросил:
— Лебёдин, как идет сторожевик за кормой?
— Прямым курсом. Быстро нагоняет.
Старостин развернул перископ на корму, но, сколько ни всматривался, ничего не увидел: мешали ночь и буран, закрутивший снежную крупу над волнами.
— Он близко. Курса не меняет, — снова доложил Лебёдин.
В этот же момент Старостин разглядел черное пятно. Медлить было нельзя. Он решился. Рукой показал, чтобы опустили перископ, перебросил рукоятку машинного телеграфа на полный ход и скомандовал:
— Погружаться на двадцать метров! Лебёдин, слушайте его!
Встретив непонимающие взгляды штурмана и механика, Старостин объяснил:
— Попробуем за него “зацепиться”, — и улыбнулся, — может, и приведет в берлогу.
Матросский “беспроволочный телеграф” быстро донес замысел командира до отсеков. Моряки смеялись:
— Поводырь что надо! С дороги не собьется.
— И на мины с ним не попадешь.
— Под его шумок без пропуска в фьорд проскочим.
Лебёдин внимательно следил за “поводырем”. Стоило тому сбавить или увеличить ход, начать поворот вправо или влево, как Лебедин докладывал командиру и подводная лодка немедленно повторяла движения вражеского сторожевика. Вслед за ним “Акула” проскользнула мимо патрульных кораблей, карауливших вход в фьорд, и вошла в тихие воды.
Качка, ощутимая даже на глубине, прекратилась.
Старостин стоял посредине отсека, широко расставив ноги. На висках у него поблескивали капельки пота. Сторожевик, машины которого выстукивали однообразную песню над головой, занимал сейчас все его помыслы.
Несколько раз “Акула” расходилась со встречными кораблями. Они проходили очень близко, почти впритирку, но не обнаруживали лодку: слабый шум ее винта растворялся без остатка в мощных ударах винтов сторожевика.
К досаде всего экипажа, сторожевик вдруг “забастовал”. Не пройдя и половины пути по фьорду, он неожиданно свернул с фарватера.
— Становится на якорь, — злым голосом доложил Лебёдин.
“Акула” всплыла под перископ. Она шла по извилистому проходу, грани которого терялись где-то г. чернильной темноте, и Старостин чувствовал себя так, будто идет по краю пропасти с завязанными глазами. Сколько раз в эти минуты он с теплотой думал о штурмане, чьи расчеты были безупречны, и о мастерстве экипажа, мгновенно исполнявшего команды.
Начинался поздний полярный рассвет; проступили очертания голых скал, припорошенных снегом. В распадках между сопок ватными слежавшимися комками залегал туман. Ближе к воде он редел, истончался, превращаясь в серую унылую кисею. Слева мигнули два спаренных огонька, ненадолго блеснули и исчезли. “Автомашина”, — решил Старостин. Он стал еще осторожнее. Перископ поднимал все реже и реже и не более чем на две-три секунды. Командир лодки боялся зорких глаз береговых наблюдателей.
Около полудня “Акула” сделала последний поворот перед вражеским портом. Из носового отсека доложили о готовности торпедных аппаратов. Старостин подошел к карте. Здесь его и настиг выкрик Лебёдина:
— Шумы прямо по носу! Много шумов!
Старостин взглянул в окуляр, хрипло выдохнул:
— Пришли. Это Лиинахамари…
Впереди по отрогам сопок были разбросаны низкие постройки из кирпича. Над черепичными крышами виднелись ажурные переплеты портальных кранов и корабельные мачты. Вдоль берега протянулись линейки причалов, густо облепленные вражескими военными кораблями, рыбачьими сейнерами, катерами.
Старостин сразу нашел цель для своих торпед. Это были два громадных транспорта. Они стояли у отдельного причала; над их палубами непрерывно двигались стрелы кранов. Из труб, тая в сером небе, поднимались струйки пара.
Расстояние до облюбованных транспортов было еще велико, около восемнадцати кабельтовых. “Бить в берлоге — так уж наверняка”, — вспомнились слова друга, Алеши Видяева, и па миг Старостин увидел лукавую улыбку, сощуренные Алешины глаза. “Не спеши! Не спеши!” — одернул он себя, с трудом подавляя желание крикнуть “Пли!”.
Когда через две минуты он снова поднял перископ, ему показалось, что лодка вот-вот выскочит на берег. По причалам и палубам судов сновали люди, вереница огромных грузовиков-фургонов тянулась цепочкой из порта. Посредине бухты, нещадно дымя, тащился замызганный портовый буксир со скошенной назад трубой и приплюснутой надстроечкой на мостике; он напоминал забулдыгу парня в сбитой на затылок шапке.
Старостин подождал, пока буксир уберется с дороги, и, смиряя голос, бросил:
— Пли!…
Затем чуть развернул лодку и, едва ее нос оказался против мостика второго транспорта, повторил команду.
Два сильных рывка потрясли лодку. Громовый грохот прокатился по отсекам. Старостин приказал поворачивать к выходу из гавани.
Щукин не сводил глаз с секундомера и, сам того не замечая, нетерпеливо притопывал ногой, подгоняя ленивые скачки стрелки.
Поворот заканчивался, когда громыхнули два взрыва. Почти сразу послышался торопливый догоняющий перестук корабельных машин. Лебедин доложил: лодку преследуют шесть катеров.
— Сейчас будут бомбить, — нервно передернул плечами Щукин.
Но катера не бомбили. Они беспрерывно кружили вокруг “Акулы”. Заходили то справа, то слева, появлялись впереди и за кормой лодки. Ожидание неотвратимого ложилось на плечи людей непомерным грузом, во сто крат тяжелее, чем грохот бомб. Казалось, с поверхности за ними следят холодные глаза врага, выжидающего момент, чтобы смертельно ранить.
Старостин, прислушиваясь к докладам штурмана и гидроакустика, поспешно уводил “Акулу” из растревоженного змеиного гнезда. Расстояние до выхода из фьорда, за которым расстилалась спасительная водная даль, быстро сокращалось. Щукин объявил, что идти по фьорду осталось пятнадцать минут.
— А там и до нашей хаты рукой подать, — пошутил механик.
— А как же, — засмеялся боцман, — сразу за углом, третья с краю.
Старостин улыбнулся краешком губ, хотел сказать обычное: “Не кажи гоп…” И тут лодка вдруг вздрогнула, точно наткнулась на преграду. Нос “Акулы” стал стремительно проваливаться вниз. От удара выскочили предохранители на электрощите, и отсеки погрузились в темноту.
Падая, Старостин ударился грудью о выступ прибора. На миг оглушила боль, в глазах взорвались красно-зеленые искры. Кто-то в глубине отсека вскрикнул дурным голосом. Вскочив на ноги, Старостин едва удержался на быстро кренящейся палубе. Нарастал дифферент. Каждую секунду корма лодки могла оказаться на поверхности и выдать “Акулу” фашистским наблюдателям!
Ощущение смертельной опасности подстегивало мозг. “Врезались в подводную скалу? Нет! Удар был бы жестче, сильнее… Сеть. Противолодочная сеть. Только это!”
— Полный назад! Дать воздушный пузырь в нос! — выкрикнул командир.
Его голос прозвучал почти слитно со свистом воздуха, выталкивающего воду из носовой цистерны, и натужным воем электромотора. Подводники “Акулы” давно уже научились понимать своего командира с полуслова.
Но лодка не стронулась с места, только дифферент перешел с носа на корму. “Разорвать сеть”, — подсказал себе Старостин.
— Полный вперед!
Кто-то невидимый выполнил его команду. Отрывисто звякнул машинный телеграф, смолкший на секунду мотор завыл с новой силой. Нос лодки начал опускаться. В неярком желтоватом свете ламп аварийного освещения лица моряков казались безжизненными масками. Глаза всех были устремлены на диск глубиномера. Стрелка судорожно дергалась, приплясывала между двумя ближними делениями на циферблате. Зато пузырек дифферентометра не стоял на месте: он неудержимо катился все дальше и дальше к корме по розовой овальной трубке.
— Не идет… Застряла, чертовка! — процедил боцман. В его голосе слышалась не только злоба, но и отчаяние.
Старостин поднял голову. Со всех сторон на него в упор смотрели ждущие, верящие в его командирское всемогущество глаза. Он стиснул в карманах кожанки кулаки и как можно спокойнее сказал:
— Ничего… Попробуем еще разок…
Электромотор завывал как бешеный. Лодку, словно коромысло весов, наклоняло то в одну, то в другую сторону. От огромного напряжения плавились предохранители на электрощите. Палубу, переборки, стеклянные колпаки плафонов било мелкой непроходящей дрожью. Слова команд терялись в заунывном дребезжании, и приходилось кричать в полный голос.
Старостин пытался раскачать лодку. Он надеялся оборвать сеть. По его команде водяной балласт подавали то в носовые, то в кормовые цистерны.
Неотрывно смотрел командир на глубиномер, боясь пропустить момент, когда стрелка покажет, что лодка, наконец, вырвалась из железного плена. Они стали как бы одним живым, трепетным существом, подводная лодка и ее командир.
Вода в цистернах бурлила, бесновалась, но “Акула” не трогалась с места. Прочная металлическая сеть держала ее мертвой хваткой.
— Аккумуляторная батарея садится! Воздух на исходе! — доложил белый как полотно механик. Из гидроакустической рубки послышался голос Лебёдина.
— Катера! Идут на нас. Их три… Нет, пять!
Сквозь дребезжание и позвякивание корпуса на секунду, не более, прорвались шлепки катерных винтов, их тут же оборвал грохот взрыва. Еще два взрыва ухнули совсем рядом. Послышался звон металла, скрежет. Палуба ходуном заходила под ногами. Корпус трещал по всем швам, казалось, он вот-вот разлетится на куски. Спрессованный воздух хлестал по ушам. Люди широко раскрывали рты, чтобы спасти барабанные перепонки. Рев рвущихся глубинных бомб отдавался во всем теле, ощущался каждым мускулом, напряженным, как тетива.
В промежутках между взрывами яростно и нетерпеливо рычали моторы проносившихся над лодкой катеров. Потом раскаты над головой перешли в сплошной неумолчный гул. И вдруг наступила тишина. Прекратилось даже въедливое рычание моторов.
Моряки стараются не глядеть друг на друга; каждый знает: тишина эта обманчивая, зыбкая, у каждого волнение в комок сжимает нервы. Кто-то вздыхает, судорожно глотнув воздух, кто-то тяжело переступает с ноги на ногу по битому стеклу, которым усыпана палуба.
— Застопорили ход. Ожидают, гады. Живьем думают взять, — прохрипел боцман.
Старостин резко повернулся и, едва слыша собственный голос, скомандовал:
— Создать максимальный дифферент на корму. Самый полный ход назад!
Палуба завибрировала, быстро наклоняясь. Со звоном и грохотом покатились запасные части, инструмент, осколки стекла. Нос все больше и больше задирался кверху.
— Электролит плещет из баков! — доложили из аккумуляторного отсека.
— Увеличьте дифферент, механик. Прибавьте обороты мотору, — бесстрастно приказал Старостин и отвернулся.
Поделиться книгой: