— Деловые маленькие создания, верно? — раздался у меня за спиной приятный низкий голос, и я с улыбкой обернулась, но улыбка застыла у меня на устах.

У Каллума Маккензи были крупные черты лица и высокий лоб, в точности, как у его брата Дугала, хотя жизненные силы, придававшие Дугалу пугающий вид, у Каллума смягчались и становились более доброжелательными, хотя и не менее энергичными. Более смуглый, с глазами скорее темно-серыми, чем карими, Каллум производил такое же впечатление напряженности и стоял точно так же чуть ближе, чем следует, отчего ты чувствовал себя неуютно. Однако в данный момент ощущение дискомфорта возникло от того, что прекрасно вылепленная голова и длинный торс завершались шокирующе короткими и кривыми ногами. Мужчина, который мог быть ростом не менее шести футов, едва доставал мне до плеча.

Он смотрел на птиц, тактично давая мне мгновенья, необходимые для того, чтобы снова обрести контроль над собственным лицом. Конечно, он должен был привыкнуть к реакции впервые увидевших его людей. Но тут я обвела взглядом комнату и невольно подумала: а часто ли он встречается с незнакомыми? Это больше всего походило на убежище, святая святых, мир, созданный для себя человеком, к которому внешний мир недоброжелателен — или попросту недоступен.

— Приветствую вас, мистрисс, — слегка поклонился он. — Я — Каллум мак Гиббон Маккензи, лэрд этого замка. Я так понял, что мой брат… гм… встретил вас довольно далеко отсюда.

— Если хотите знать, он попросту похитил меня, — вспыхнула я. Я бы предпочла вести разговор в более сердечном тоне, но мне так хотелось скорее убраться из этого замка и снова очутиться на холме с каменным кольцом… Что бы со мной ни произошло, ответ я смогу найти только там — если вообще смогу.

Густые брови лэрда поползли вверх, а губы красивой формы тронула улыбка.

— Ну, возможно, — согласился он. — Дугал иногда может немного… погорячиться.

— Да ладно, — махнула я рукой, любезно отметая обиды. — Я предполагала, что может возникнуть непонимание. Но я буду вам очень признательна, если меня вернут… на то место, откуда он меня увез.

— Гм. — Брови по-прежнему подняты. Каллум указал мне на стул. Я неохотно села, и он кивнул одному из слуг, тотчас же исчезнувшему за дверью.

— Я послал за освежительными напитками, мистрисс… Бичем, так ведь? Я понял так, что мой брат и его люди нашли вас в… гм… довольно затруднительном положении. — Похоже, он прятал улыбку, и я невольно начала гадать, как же ему описали меня в полураздетом виде.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Настало время дать ему придуманные мною объяснения. Обдумывая их, я вспоминала, что Фрэнк рассказывал мне о своей учебе на офицерских курсах и как их учили противостоять допросу.

Основной принцип, насколько я запомнила, гласил: держаться как можно ближе к правде, изменяя только те детали, которые необходимо сохранить в секрете. Инструктор объяснял, что так у них меньше шансов проколоться на незначительных подробностях вымышленной истории. Вот и посмотрим, насколько это действенный способ.

— Это верно. Видите ли, на меня напали.

Он кивнул, в лице зажегся интерес.

— Да? Напал кто?

Говори правду.

— Английские солдаты. Собственно, человек по имени Рэндалл.

При упоминании этого имени аристократическое лицо изменилось. Каллум по-прежнему выглядел заинтересованным, но рот его заметно напрягся, а складки вокруг него стали глубже. Совершенно очевидно, что ему известно это имя. Вождь клана Маккензи откинулся на стуле и переплел пальцы, глядя на меня поверх них.

— Ага, — сказал он. — Рассказывайте дальше.

Ну, помоги, Господи. Я стала рассказывать дальше. Во всех подробностях описала стычку между шотландцами и людьми Рэндалла, поскольку он мог уточнить это у Дугала. Передала основные факты своего разговора с Рэндаллом, потому что не знала, сколько смог подслушать человек по имени Муртаг.

Каллум внимательно слушал и рассеянно кивал.

— Ага, — сказал он, наконец. — Но как вы вообще туда попали? Это далеко от дороги на Инвернесс — я полагаю, вы собирались сесть там на корабль?

Я кивнула и опять набрала полную грудь воздуха. Мы подошли к чистой воды вымыслу. Как я жалела, что не обращала особого внимания на рассказы Фрэнка о разбойниках с большой дороги! Так. Я — вдовствующая леди из Оксфордшира, повторила я (в данной ситуации это чистая правда), путешествовала морем из Эдинбурга к дальним родственникам во Францию (достаточно далеко, чтобы проверить). Корабль, на котором мы плыли, попал в сильный шторм, во время которого судно повредило и снесло к северу. Испугавшись сильного крена судна и галлонов морской воды, лившихся внутрь сквозь разбитые борта, я потребовала, чтобы меня высадили на ближайший берег, к которому добралось поврежденное судно. Мы направлялись в Инвернесс, чтобы сесть там на другой корабль, но на нас напали разбойники. Мой слуга то ли был убит, то ли сбежал. Я сумела убежать от бандитов в лес, но бросила весь багаж. Бродя по лесу, наткнулась на капитана Рэндалла и его людей.

Тут до меня дошло, что я наслаждаюсь собственным драматическим рассказом, и я внезапно вспомнила, что чересчур увлекаться вымыслом опасно.

— Э-э-э… собственно, это все, — сказала я. — Не знаю, что случилось с кораблем — стоял густой туман, мы потеряли его из вида почти сразу же.

И откинулась на спинку стула, вполне довольная своим рассказом. Просто, аккуратно, правдиво во всех доступных проверке деталях. Однако лицо Каллума не выражало ничего, кроме вежливого внимания. Он открыл рот, собираясь задать мне какой-то вопрос, но тут в дверях послышался слабый шорох. Человек, один из тех, кого я видела во дворе, когда мы прибыли, стоял в дверном проеме и держал в руках небольшую кожаную шкатулку.

Маккензи из Леоха вежливо извинился и оставил меня наедине с птицами, заверив, что вернется в скором времени, и мы продолжим нашу в высшей степени интересную беседу.

После того, как за ними закрылась дверь, я подбежала к книжной полке и провела рукой по кожаным переплетам. На этой полке стояли дюжины две книг. На противоположной стороне — еще больше. На нескольких дат издания не было, другие датированы 1720-1742 годами. Каллум Маккензи, вне всякого сомнения, любил роскошь, но в комнате не видно было никаких признаков того, что он увлекался антиквариатом. Переплеты у книг новые, не потрескавшиеся, без ветхих страниц.

Отбросив всякую щепетильность, я без зазрения совести начала рыться в письменном столе, прислушиваясь, не раздадутся ли приближающиеся шаги.

То, что я предположительно искала, обнаружилось в среднем ящике. Незаконченное письмо, написанное летящим почерком, весьма неразборчивое из-за непривычной орфографии и полного отсутствия пунктуации. Бумага — чистая и новая, чернила черные, не выцветшие. Дата в начале письма сразу бросилась мне в глаза, словно написанная огненными буквами: 3 мая 1743.

Вернувшийся через несколько минут Каллум нашел свою гостью сидящей у створчатого окна с чинно сложенными на коленях руками. Сидящей, потому что ноги меня не держали. Руки стиснуты, чтобы скрыть дрожь, из-за которой я с трудом сунула письмо на место.

Он принес поднос с закусками: кружки с элем и свежие лепешки из овсяной муки, политые медом. Я едва отщипнула от лепешки: в желудке все переворачивалось, так что аппетита не было вовсе.

Каллум кратко извинился за свое отсутствие и посочувствовал моей печальной судьбе. Потом откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на меня и поинтересовался:

— Но как могло случиться, мистрисс Бичем, что люди моего брата нашли вас в одной сорочке? Допустим, разбойники, желая получить за вас выкуп, не тронули вас. Но хоть я и многое слышал про капитана Рэндалла, мне странно слышать, что офицер английской армии имеет привычку насиловать одиноких путниц.

— Да что вы? — огрызнулась я. — Не знаю уж, что вы о нем слышали, но заверяю вас, что он вполне на это способен! — Подробность о состоянии своего туалета я при составлении своего рассказа упустила и теперь думала, в какой же момент нашей стычки с капитаном появился Муртаг.

— Да, понятно, — сказал Каллум. — В общем, это вполне возможно. У этого человека дурная репутация.

— Возможно? — переспросила я. — Да в чем дело? Вы что, не верите мне?

Лицо вождя клана Маккензи выражало совершенно определенный скептицизм.

— Я не говорил, что не верю вам, мистрисс, — ровным голосом ответил он. — Но я бы не удержал власть над большим септом в течение двадцати с лишним лет, если б не научился не проглатывать любую рассказанную мне историю.

— Что ж, если вы не верите, что я та, за кого себя выдаю, кто же я, по-вашему, такая, черт бы вас побрал?

Каллум моргнул, услышав от меня подобное выражение, но четко очерченное лицо тут же вновь посуровело.

— А вот это, — произнес он, — мы и должны выяснить. А пока, мистрисс, будьте желанной гостьей в Леохе. — Поднял руку, любезно отпуская меня, и слуга у двери быстро подошел, готовый сопроводить меня обратно в комнату.

Больше Каллум ничего не сказал, но этого и не требовалось. Эти слова висели в воздухе у меня за спиной так отчетливо, словно он произнес их вслух: «До тех пор, пока я не узнаю, кто вы такая на самом деле».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗАМОК ЛЕОХ

Глава 6

«Совет» Каллума

Маленький мальчик, которого мистрисс Фитцгиббонс называла «юный Элик», пришел, чтобы отвести меня на ужин. Ужинали в длинной, узкой комнате, по обеим сторонам которой вдоль стен стояли столы. Их обслуживал бесконечный поток слуг, появлявшихся из-под арок в обоих концах комнаты. Они носили подносы, блюда и кружки. Лучи майского предвечернего солнца струились сквозь высокие, узкие окна. На стенах в кольцах висели факелы, их зажигали, когда мерк дневной свет.

В простенках висели знамена и разноцветная шотландка; пледы и геральдические знаки словно забрызгали камень разноцветными красками. По контрасту с этими цветными пятнами большинство собравшихся на ужин оделись в практичные оттенки серого и коричневого, или же в светло-коричневые и зеленые охотничьи килты — такие приглушенные тона очень подходили, чтобы скрываться в вереске.

Когда юный Элик вел меня по комнате, я ощущала любопытные взгляды за спиной, но в основном ужинавшие вежливо смотрели в тарелки. Похоже, здесь не особенно церемонились: все ели, как им удобнее, угощаясь из больших общих блюд. За столами сидело около сорока человек, и человек десять их обслуживали. Разговаривали громко, преимущественно по-гаэльски.

Каллум уже сидел за столом в начале комнаты, спрятав свои карликовые ноги под обшарпанную дубовую столешницу. Он вежливо кивнул, когда я вошла, и помахал мне рукой, приглашая сесть слева от него, рядом с пухленькой, прехорошенькой рыжеволосой женщиной, которую он представил как свою жену, Летицию.

— А это мой сын Хеймиш, — сказал он, уронив руку на плечо симпатичного рыжеволосого мальчика лет семи-восьми. Тот на мгновенье отвел глаза от тарелки, чтобы быстро кивнуть мне.

Я с интересом посмотрела на мальчика. Он походил на остальных мужчин Маккензи, которых мне уже довелось увидеть — те же широкие скулы и глубоко посаженные глаза. Собственно, за исключением разного цвета волос, он являлся уменьшенной копией своего дядюшки Дугала, сидевшего рядом. Две девочки-подростка по другую сторону Дугала, хихикавшие и тыкавшие друг друга в бок, пока их представляли мне, оказались дочерьми Дугала, Маргарет и Элинор.

Дугал коротко, но дружелюбно улыбнулся мне, выдернул блюдо прямо из-под носа одной из своих дочерей, как раз потянувшейся к нему с ложкой, и протянул его мне.

— Где твое воспитание, девочка? — пожурил он ее. — Сначала гости!

Я с изрядной долей сомнения взяла большую роговую ложку: кто его знает, что там за еда, и испытала истинное облегчение, увидев на блюде самую обычную, вполне знакомую копченую селедку.

Мне никогда раньше не приходилось есть селедку ложкой, но на столе не было ничего, напоминающего вилку, и я смутно припомнила, что они еще долго не войдут в употребление.

Глядя на поведение едоков за другими столами, я поняла: когда ложка становилась неудобной, они пользовались кинжалом, всегда бывшим под рукой — резали им мясо и отделяли его от костей.

Кинжала у меня не было, поэтому я исполнилась решимости жевать очень осторожно и наклонилась, чтобы взять селедку, но тут на меня обвиняюще уставились темно-синие глаза юного Хеймиша.

— Ты еще не прочитала молитву, — сурово объявил он с нахмуренным лицом. Очевидно, он счел меня бессовестной язычницей, а то и вовсе полностью растленной личностью.

— Гм… может, ты будешь так любезен и сам прочитаешь за меня молитву? — рискнула я.

Васильковые глаза изумленно распахнулись, но мальчик подумал, кивнул и сложил руки. Он окинул взглядом стол, чтобы убедиться в благочестивом настрое остальных, склонил голову и проговорил:

— У которых есть, что есть, те подчас не могут есть. А другие могут есть, да сидят без хлеба. А у нас тут есть, что есть, и у нас тут есть, чем есть, значит, нам благодарить остается Небо. Аминь.

Посмотрев поверх почтительно сложенных рук, я уловила взгляд Каллума и улыбнулась ему, как бы оценивая невозмутимость его отпрыска. Он подавил ответную улыбку и серьезно кивнул сыну.

— Неплохо сказано, парень. Не передашь по кругу хлеб?

Разговор за столом свелся к отдельным просьбам передать какую-нибудь еду — к ужину все отнеслись очень серьезно. Я обнаружила, что у меня пропал аппетит — частью из-за потрясения, частью из-за того, что я никогда особенно не любила сельдь. Вот булочки были свежеиспеченными и подавались с медом.

Я осмотрела комнату, но нигде не увидела рыжей головы моего попутчика. Вроде бы он сказал, что его зовут Джеймс Мактавиш.

— Надеюсь, Мактавиш чувствует себя лучше, — пустила я пробный шар, вздохнула и добавила: — Когда я вошла, не заметила его.

— Мактавиш? — изящные бровки Летиции вопросительно изогнулись над округлившимися синими глазами. Я скорее почувствовала, чем заметила, как Дугал искоса бросил на меня взгляд.

— Юный Джейми, — бросил он и снова уткнулся в свою тарелку.

— Джейми? Что такое, что с мальчиком случилось? — ее круглощекое личико озабоченно нахмурилось.

— Да ничего, моя дорогая, обычная царапина, — успокоил ее Каллум и посмотрел через стол на брата. — Кстати, Дугал, а где он?

Возможно, подозрение, блеснувшее в серых глазах, мне просто почудилось.

Его брат пожал плечами, не отрывая взгляда от тарелки.

— Я отправил его в конюшню, помочь Аулду Элику с лошадьми. Принимая все во внимание, там для него самое подходящее место. — Теперь он поднял глаза и встретился взглядом с братом. — Или у тебя были другие планы?

Каллум, похоже, сомневался.

— В конюшню? Ага, ладно… так ты ему все-таки доверяешь?

Дугал небрежно вытер рот рукой и потянулся за хлебом.

— Тебе стоит только сказать, Каллум, если ты не согласен с моим приказом.

Каллум поджал губы, но сказал только:

— Нет, думаю, все будет в порядке, — и снова занялся ужином.

Лично я сомневалась, что конюшня — самое подходящее место для пациента с огнестрельным ранением, но предпочла не высказывать своего мнения в этом обществе, а решила отыскать юношу утром и удостовериться, что он получает нормальный уход.

Отказавшись от остальной еды, я попросила разрешения удалиться, ссылаясь на усталость, и это никоим образом не было притворством. Я настолько измучилась, что толком не обратила внимания на слова Каллума:

— Спокойной ночи, мистрисс Бичем Я пошлю кого-нибудь завтра, чтобы вас отвели на Совет.

Одна из служанок, увидев, как я пытаюсь отыскать дорогу в свою комнату, проводила меня со свечой в руке. Она зажгла от своей свечи ту, что стояла у меня на столе, и на массивных каменных стенах заплясал огонек, а у меня вдруг возникло чувство, что меня похоронили заживо. Но девушка ушла, я откинула вышитую занавеску на окне, и прохладный ветерок выдул это ужасное чувство. Я попыталась обдумать все, что со мной произошло, но усталый мозг кричал одно: спать. Тогда я нырнула под одеяла, задула свечу и заснула, глядя, как медленно восходит луна.

* * *

Будить меня опять явилась массивная мистрисс Фитцгиббонс, которая принесла с собой полный набор туалетных принадлежностей, подобающих шотландской леди знатного происхождения.

Свинцовые расчесочки, чтобы подтемнить брови и ресницы, горшочки с растертым в порошок корнем фиалки и рисовой пудрой, даже карандаш, про который я решила, что это краска для век, хотя никогда такого не видела, и изящную фарфоровую чашечку с крышкой, украшенную позолоченными лебедями и полную французских румян.

Кроме того, мистрисс Фитцгиббонс принесла полосатую зеленую верхнюю юбку и шелковый лиф, а также желтые шерстяные чулки. Все это не было похоже на домотканую одежду, которую мне дали вчера. Что бы ни значил этот «Совет», видимо, он считался весьма значительным событием. Я едва не впала в соблазн из чувства противоречия настоять на собственной одежде, но воспоминания о том, как отозвался о моей «сорочке» жирный Руперт, оказалось достаточно, чтобы передумать.

Кроме того, мне действительно понравился Каллум, несмотря на то, что он намеревался удерживать меня здесь в ближайшем обозримом будущем. Ладно, это мы еще посмотрим, думала я, изо всех сил стараясь правильно нанести румяна. Дугал сказал, что молодой человек, которого я лечила, в конюшнях, так? А в конюшнях должны быть лошади и пони, на которых можно отсюда ускакать. И я решила поискать Джейми Мактавиша сразу же после того, как с «Советом» будет покончено.

Как оказалось, под «Советом» понималось следующее: то самое обеденное помещение, в котором я вчера вечером ужинала, только претерпевшее некоторые изменения. Столы, скамьи и табуреты отодвинули к стенам, головной стол убрали, а на его место поставили солидное резное кресло темного дерева, накрытое тем, что, очевидно, являлось цветами Маккензи — пледом в зеленую и синюю клетку с небольшими вкраплениями красного и белого. Стены украсили ветками падуба, каменные плиты пола присыпали чистой соломой.

Позади пустого пока кресла стоял юный волынщик и накачивал воздух в небольшие трубки волынки, издававшей вздохи и хрипы. Рядом с ним располагались люди, которых я посчитала за ближайших помощников Каллума: узколицый мужчина в узких штанах и рабочей рубахе, прислонившийся к стене; лысеющий невысокий человечек в камзоле из хорошей парчи — явно писец, потому что сидел за столом, на котором разложил чернильницу из рога, перья и бумагу; двое мускулистых мужчин в килтах, больше всего походивших на охранников; а сбоку — просто огромный человек.

Я уставилась на гиганта в некотором благоговении. Грубые черные волосы падали ему на лоб, достигая нависших бровей. Свалявшиеся волосы покрывали и громадные руки с закатанными рукавами рубашки. В отличие от остальных виденных мною здесь мужчин гигант не был вооружен, только засунул в чулок небольшой кинжал; я с трудом разглядела рукоятку в зарослях черных завитков, покрывавших обнаженные ноги над чулками в веселенькую клеточку. Талию обхватом не менее сорока дюймов он затянул широким кожаным ремнем, на котором не было ни кинжала, ни сабли. Несмотря на угрожающие размеры, мужчина этот выглядел вполне дружелюбно и, похоже, шутил о чем-то с узколицым, который рядом с гигантским собеседником походил на марионетку.

Волынщик внезапно начал играть, причем волынка предварительно испустила хрип, а потом пронзительный вопль, которые постепенно перешли в нечто, напоминающее мелодию.

Всего присутствовало человек тридцать-сорок, похоже, все принарядились и навели на себя некоторый лоск, не то что вчера за ужином. Все головы повернулись к дальнему концу комнаты, где после некоторой паузы, во время которой музыка набрала обороты, появился Каллум. Следом за ним на небольшом расстоянии шагал его брат Дугал.

Оба к церемонии приоделись в килты Маккензи и хорошо сшитые камзолы — Каллум в бледно-зеленый, Дугал — в красновато-коричневый, оба перекинули пледы через грудь, скрепив их на одном плече большой брошью с драгоценными камнями. Каллум сегодня распустил черные волосы, намаслил их, и они красивыми локонами лежали на плечах. Дугал связал свои в хвост, и они почти сливались с красновато-коричневым атласом его камзола.

Каллум медленно шел по проходу, кивая и улыбаясь на обе стороны. Через комнату мне хорошо было видно вторую арку, рядом с которой стояло его кресло. Совершенно ясно, что он мог войти и оттуда, значит, сознательно выставлял напоказ свои искривленные ноги и неуклюжую походку во время долгого прохода к своему месту. Сознательным был и контраст с высоким, прямым младшим братом, который, не глядя ни направо, ни налево, шел сразу за Каллумом и сел на стул, стоявший чуть позади деревянного кресла.

Каллум уселся, немного помедлил и поднял руку. Воющая волынка замолчала, жалостно всхлипнув в последний раз, и «Совет» начался.

Очень скоро я поняла, что это — привычное событие, во время которого лэрд замка Леох отправлял правосудие, выслушивая своих арендаторов и улаживая споры. Лысеющий писец вслух читал имена, и люди по очереди подходили.

Некоторые дела рассматривались по-английски, но в основном вся процедура проходила на гаэльском. Только я решила, что один из жалобщиков, весьма потрепанный типчик с кошелем из козлиной кожи, прикрепленном к поясу, обвиняет своего соседа ни много ни мало, как в убийстве, поджоге и похищении жены, как Каллум вскинул брови и быстро произнес что-то по-гаэльски. Оба, и жалобщик, и обвиняемый, ухватились за бока и расхохотались. Вытирая выступившие от смеха слезы, жалобщик кивнул и протянул своему обидчику руку, а писец деловито записывал. Его перо скрипело, как будто рядом царапалась мышь.