— Надо бы Михаила Степановича, но после истории с баржей «Мозель»...
— Что за история?
— Два дня назад — меня не было, я ходил в порт на приемку — Сакотта вызвал Михаила Степановича и поручил ему надеть руль на самоходную баржу «Мозель». Берещук посмотрел — вал не подходит к сектору. Приказал вал опилить. Надели сектор, но клиновую шпонку не забили. Ночью слегка штормило, петли поднялись из проушин, и руль пошел ко дну. Сегодня спустился водолаз, но руля не нашел.
— А Берещук признался, что не забил клиновую шпонку?
— Зачем признаваться? Забил. Бригада подтверждает. Плохо, говорит, охраняете объекты! Это Берещук румынскому инженеру...
— Скажи, какой молодчага! Так кого же на «Райнконтр»?
— Думаю, бригаду Ляшенко...
— Не подведет?
— Нет. Ты к нему присмотрись, стоящий человек, Верно, у Николая Федоровича повадки дерибасовские, и брючки фасон-пижон, и галстук — чистая радуга, и манишка, но под манишкой-то матросская тельняшка! Портрет у парня красивый, вот он о рамочке и беспокоится. Человек с юмором, бесстрашный, настоящий одессит!..
— С такой рекомендацией хоть в райские кущи! Так как же мой план?
— Если ходовые испытания берешь на себя, одобряю.
— Тогда пусть бригада Ляшенко приступит сегодня же. Николая Федоровича ни о чем не предупреждай, на сборке я буду сам.
— Договорились. Да! Сегодня приволокли на буксире «Д-8». Подшипники — в дым! Не слишком ли усердствует Гнесианов?
— Баурат спрашивал меня о причине аварий, я сказал, что конструктивно двигатели никуда не годятся, длинная валовая линия, большие обороты, к тому же команды неквалифицированные, нет специалистов. Вагнер меня поддержал. Баурат — инженер кабинетный, все принял за чистую монету. Натерпелся страху с листовками?
— Страшновато. Плохо только, что листовки из себя неказисты, буквочки кривые, в разные стороны...
— Где достать машинку?
— Ты послушай-ка, что я тебе скажу: старшая дочка Гнесианова, Лариса, принимала заказы на перепечатку. Бывало, идешь мимо их дома (мы ведь соседи), слышишь — стучит на машинке...
— Если только машинка у него есть, все в порядке! — Николай Артурович посмотрел на часы и заторопился: сегодня к десяти ему надо было быть у Вагнера.
К удивлению Гефта, Евгений Евгеньевич был в расстроенных чувствах: он сегодня с утра повздорил с бауратом.
— Понимаете, Николай Артурович, — жаловался он, — майор — легкомысленный, беспечный человек. Покупка материалов проводится бесконтрольно, счета оформляются кое-как. Наличие металла в цехах не контролируется... По отчетам румынской администрации, план перевыполнен, в то же время ни одно судно не вышло из ковша в срок! Я вам очень доверяю, вы талантливый инженер и человек, преданный рейху, но... Вы меня понимаете.
— Думаю, Евгений Евгеньевич, что оккупационные марки стоят рейху ровно столько, сколько стоит бумага, на которой они напечатаны. Поэтому Загнеру марок и не жалко. Тысячей больше или меньше — лишь бы дело шло!
— Да, да, пожалуй, вы правы. Кстати, сегодня у меня круглая дата. Я приглашаю вас на пирушку... — Вот адрес, — он вырвал из блокнота листок. — Будут интересные люди. Приходите!
Гефт поблагодарил и вышел из кабинета. Надо было раздобыть денег. Неудобно же на «круглую дату» явиться без подарка, а шестьсот марок зарплаты давно кончились.
Он подумал и решил наведаться к баурату. Постучал в дверь, но ответа не было. Потянул ручку на себя и перешагнул порог... Загнер спал на диване, китель на нем был расстегнут, очки лежали на столе и рядом дамский носовой платок, надушенный эссенцией розового масла.
На письменном столе он увидел стопку ночных пропусков с допуском на территорию завода и порта. Было очень соблазнительно, но какой-то внутренний голос предостерег его... Почувствовав на себе взгляд, Николай повернулся к Загнеру, тот, близоруко щурясь, смотрел в его сторону, пошарил рукой по столу в поисках очков, нашел их, надел, кряхтя и позевывая, поднялся:
— А, Гефт! — сказал он доброжелательно. — На рождество поеду домой, в Мюльбах, и высплюсь. Просто мечтаю об этом. Что вас привело ко мне?
— Господин майор, я осмотрел буксир «Райнконтр», потребуется значительное количество цветных металлов...
— Нужны деньги?
— Да, две тысячи марок.
— Пишите заявление. За этот буксир вы, Гефт, отвечаете персонально. На ходовых испытаниях я буду сам. — Он наложил резолюцию на заявление. — Идите получайте. Кассир, кажется, на месте.
— Нельзя ли воспользоваться вашей машиной до часа?
— Хорошо. Скажите Беккеру.
Николай разыскал в швейцарской Беккера и передал распоряжение. Прежде всего он поехал в комиссионный магазин.
Помнится еще по студенческим годам, Вагнер собирал датский фарфор.
В комиссионном магазине Николай столкнулся с «чесучевым пиджаком». Пирог узнал его, поздоровался, как со старым знакомым, и спросил:
— Чем могу служить?
— Что-нибудь из фарфора... Желательно датского. «Три волны»...
— Обслужить пер-со-наль-но! — приказал Пирог продавщице. — Мой личный друг!
Положительно, мир тесен: из-за прилавка ему улыбалась Брунгильда.
— Давно вы здесь? — спросил, растерявшись, Гефт.
— Третий день, мой рыцарь. Захотелось красивой жизни, а здесь столько шикарных вещей!.. Вы просили две-три волны, вот, смотрите сюда, женщина выходит из волны — правда, она худышка... — Брунгильда поставила на стойку фаянсовую статуэтку купальщицы.
— Она мне не подойдет.
— Я так и знала... Хотя Глаша тоже худенькая... Кожа и кости...
— Покажите мне вон ту собачку, мопсика...
— Эту? Пожалуйста! Хотите собачку — получайте собачку. Я давно замечала, что разочарованные в женщинах покупают собак...
Это была копенгагенская собачка «три волны». Грустный вислоухий мопс сидел, опираясь на передние лапы.
Мысленно проклиная Вагнера, Гефт заплатил пятьсот марок и сунул покупку в карман.
У Николая был ключ от квартиры Семашко, и он мог прослушать двенадцатичасовую сводку.
— На Болгарскую! — приказал он, но Беккер сладко спал. С трудом разбудив его, он снова дал адрес, пошутив:
— Майор Загнер спит в кабинете, водитель в машине. Где-то вы с шефом развлекались этой ночью...
Беккер, мрачный мужчина с всегда прилипшей к нижней губе сигаретой, шутку не понял:
— Кто развлекается, а кто баранку крутит. Всю ночь хороводился с вашей Лизхен. То их свези в номера, то на пляж — они купаться хотят, то проголодались — в бодегу... За всю ночь глаз не сомкнул.
На Болгарской Гефт остановил машину, проходным двором вышел на Малороссийскую и заглянул во двор: на антенне висело белье, Анастасия Семеновна сидела здесь же на табурете и штопала носки, а Никита Константинович читал. Своим ключом Николай открыл дверь в квартиру Семашко. Он торопился: до передачи сводки оставалось семь минут. Как на зло, медленно разогревались лампы, сел аккумулятор, слышно было плохо, но все же он записал:
«...С занятием города
За десять дней наступления на
Взято в плен более 6000 немецких солдат и офицеров.
За это же время подбито и уничтожено танков — 776, уничтожено самолетов — более 900, орудий разного калибра — 882.
За десять дней боев противник потерял убитыми свыше 50 000 солдат и офицеров»[15].
Выключив приемник, он погасил лампу, вылез из подвала и надвинул на творило сундук. Надо было зайти к Берндту по поводу листовки к местным немцам, пора бы написать ее.
Условно постучав, Николай ждал недолго. Артур, видимо, читал, потому что на диване лежала открытая книга Анри Барбюса.
— Стаканчик вина? — предложил он.
Николай отказался:
— Тороплюсь, ждет машина. Как, Артур, с листовкой?
Покраснев, Берндт развел руками.
— Не было времени или желания?
— Ни то и ни другое...
— Что же?
— Несколько раз принимался, но совесть не позволяет... Чтобы обращаться с призывом, надо иметь моральное право, а я... Ты верно сказал: с мировой скорбью на лице сидеть в лавочке... Я часто, Николай, вспоминаю твои слова.
— Никогда не думал, что ты унылый хлюпик! — обозлился Николай. — Борись, черт возьми! Борись, Артур, если ты понимаешь всю глупость пассивного протеста. Борись всеми доступными тебе средствами! Пиши листовки! Монтируй передаточную рацию! Выходи в эфир!..
— Хорошо, Николай, обещаю, листовка будет.
— Так-то оно лучше. Вечером свяжись с Зинаидой: сел аккумулятор, надо подзарядить. Сегодня было еле-еле слышно.
— Ты записал сводку?
— Да. Читай, только быстрей.
Берндт взял листок, прочел, и складка на его лбу разгладилась, он предложил:
— Ну, по такому-то случаю ты от стаканчика не откажешься?!
— Извини, Артур, тороплюсь на завод. В другой раз. Чем дальше, тем больше будет таких случаев. Только запасай вина!..
Николай вышел от Берндта, проходным двором выбрался на Болгарскую и в тени шаровидной акации нашел машину. Беккер спал, а на кузове мелом было написано категорически: «Гитлер капут!».
Он с трудом добудился шофера, заставил его вылезти из машины и полюбоваться написанным.
Послав в адрес автора тысячу проклятий, Беккер стер тряпкой надпись, раскурил сигарету, которая тут же погасла, и сел за руль.
На заводе Николай ненадолго забежал к Рябошапченко, показал ему сводку Совинформбюро, справился о делах и пошел в медницкий цех. Мастера Гнесианова он застал за обедом. Этот худой невзрачный человек не ел, а принимал пищу. Делал он это с каким-то особым смаком, вдохновением. Откусив от куска хлеба, он брал с тарелки острием перочинного ножа и отправлял в рот розовые ломти украинского сала, густо намазанные горчицей.
Увидев инженера, Гнесианов накрыл сало газетой и сверху придавил шарикоподшипником, лежавшим здесь же на столе.
— Василий Васильевич, вы знаете, что «Д-8» вернулся в ковш? — спросил его Гефт.
— Знаю. — Лицо Гнесианова как-то сразу потускнело, стало скорбным.
— Так вот, если по этому вопросу вас вызовет шеф, скажете, что причина аварии вам непонятна, что баббит отличного качества, и в подтверждение сошлетесь на меня. Упомяните низкую квалификацию команды. Ясно?
— Да, конечно.
— Скажите, Василий Васильевич, кажется, ваша дочь Лариса печатала на машинке? — неожиданно спросил Гефт.
— Как же, печатала. Но был приказ всем частным лицам сдать машинки в комендатуру...
— И вы...
— Сдал. Я маленький человек, приказ есть приказ.
— А если я сейчас поеду к вам домой на Тенистую, вызову Ларису и скажу: «Отец прислал за машинкой!»
— Вы этого не сделаете!
— Нет, сделаю.
— Зачем? Вам нужна машинка?
— Да, нужна. Не мне, всем нам нужна машинка. А у вас где-нибудь на чердаке она валяется без дела и ржавеет... Вот сегодняшняя сводка Совинформбюро, прочтите!.. — протянул он Гнесианову листок.
Василий Васильевич прочел сводку раз, затем второй... Николай это понял потому, что окончание сводки было написано на обороте листка.
Вернув сводку, Гнесианов спокойно спросил:
— Куда вам доставить машинку?
— Завтра в семь часов утра на остановку Люстдорфской линии трамвая у вокзала. Впереди меня будет стоять девушка. Вы поставите около нее сверток и уйдете. Упакуйте машинку так, чтобы со стороны не было видно, что в свертке. Ясно?
— В семь у вокзала. Девушка впереди вас, — и, помолчав, он спросил: — Скажите, Николай Артурович, я могу надеяться, что со временем вы вернете машинку Ларисе?
— Обязательно верну! Не за горами то время, когда Лариса сможет снова брать работу на дом, — сказал Гефт, и Гнесианов понял — его рот на некоторое время утратил скорбные складки, он улыбался.
После окончания работы предстоял серьезный разговор с отцом по поводу выходного костюма. В последние годы перед войной Артур Готлибович занимал должность директора немецкого передвижного театра, и у него был отличный представительский костюм, которым он очень дорожил.
Неожиданно просьба Николая не встретила особых возражений, и, поворчав, отец повесил на спинку кровати вешалку с черным костюмом, пахнувшим нафталином и всеми теми запахами, что вбирал в себя и стойко хранил старый платяной шкаф, друг его детства.
Уже намыливая помазком щеки, Николай думал: правильно ли он поступил, приняв предложение Вагнера? Он потратился на подарок, а деньги надо было использовать в интересах группы, поддержать людей.
«Но группа сопротивления не была предусмотрена заданием. Правда, я ничего не сделал особенного, рабочие и до моего прихода на завод боролись, в одиночку, как могли, но боролись. Мне только удалось организовать их в боевую группу. И все-таки главное, то, зачем я послан в Одессу, — разведка! А где, позвольте вас спросить, — он обратился к своему изображению в зеркале, тщательно выбривая подбородок, — где, как не в зверинце предателя Вагнера, я могу почерпнуть самую свежую информацию?»
Поделиться книгой: