— А что же, и схожу, — решил Рябошапченко. — Ты меня извини, допьем в другой раз. — Он поставил бутылку в шкаф и прикрыл папкой.
На складе еще работали, грузчики разгружали котельное железо и бочки с карбидом.
Рябошапченко сразу узнал человека, изображенного на фотографии; конечно, борода и усы его очень изменили, но не настолько, чтобы не опознать. Украдкой он вынул из кармана фото, сличил, сомнений не было: он, делегат!
Дождался Рябошапченко, когда закроют склад, рабочие пошли к проходной, а тот, с бородой, задержался, вышел последним.
Иван Александрович нагнал его:
— Извиняюсь, можно с вами побеседовать?
— Я тороплюсь... — сказал бородач, но шаг замедлил.
— Вы были делегатом областной партийной конференции...
Бородач остановился, смерил его настороженным взглядом и тихо сказал:
— Ты что? Белены объелся?
— У меня доказательства есть! — напрямик сказал Рябошапченко.
— Это какое же доказательство? — усмехнулся бородач.
— Отойдем в сторонку! — предложил Рябошапченко и не оборачиваясь пошел в сторону электростанции, там была скамеечка.
Идет, а сам прислушивается, но шаги слышны, бородач следует за ним. Сели они на скамеечку:
— Вот, гляди! — Рябошапченко издали показал на ладони снимок. — «Наш делегат на областную партийную конференцию, пограничник, старшина-сверхсрочник», — прочел он.
— Допустим. Что же дальше? — выжидательно произнес бородач.
— Нуждаюсь в совете...
— Ну-ка, дай портрет! — потребовал бородач.
Рябошапченко протянул ему фотографию. Тот взял, поглядел и, усмехнувшись, сказал:
— Отродясь такого не видывал! Лицо босое! — он вынул из кармана матерчатый кисет, насыпал на портрет самосада, свернул и закурил.
На Рябошапченко пахнуло горьким запахом крепкого табака. Огонек бежал по фотоснимку. Он ждал, что будет дальше.
Сделав затяжку, бородач спросил:
— Как ваша фамилия, имя?..
— Я начальник механического, Иван Рябошапченко...
— Вы и раньше были начальником? — прищурясь, спросил бородач.
— Нет. До войны был мастером. Петелин заставил, пришлось...
— Та-ак! — многозначительно протянул бородач. — Что же за совет вам нужен?
— Появился на заводе инженер, Николай Гефт, из местных немцев. Подбивает меня против оккупантов, а сам, если посмотреть на него, служит Гитлеру верой и правдой!..
— Та-ак, дальше.
— Думаю, не провокатор ли? Можно ему довериться? Или опасаться? С человеком надо пуд соли съесть, а времени в обрез.
— Та-ак! — снова протянул бородач.
«Немногословный товарищ», — подумал Рябошапченко.
— Меня на складе знают как Туленко Игната Ивановича. Поняли?
— Понял.
— Дня через три зайдите в обед, я вам скажу. Где взяли фото?
— Тут бабка семечками торгует, такой мне счастливый фунтик достался...
— Хороши семечки! — усмехнулся бородач и поднялся со скамьи. — Стало быть, через три дня. Если удастся раньше, приду сам в механический. Ну, бывайте! — бросил он на прощание и быстрым шагом пошел к проходной.
Только в десятом часу вечера Николай попал к Покалюхиной.
Зная его точность, граничащую с педантизмом, Юля беспокоилась, выходила на улицу, пыталась читать, но ничего не лезло в голову.
Увидев Николая Артуровича, от радости она забыла все обидные слова, припасенные для него в ожидании.
Николай выслушал собранную Юлией информацию, передал ей сводку Совинформбюро и собрался домой, на Дерибасовскую. Юля пошла его провожать.
В лицо дул освежающий ветер, насыщенный йодистым запахом моря. Мерцали крупные звезды, и тонкий серп молодой луны подсвечивал серебром темные кроны каштанов.
Они шли в полном молчании, потом, не сговариваясь, остановились возле скамейки и сели.
— Знаешь, Юля, каждый раз, когда кончается день, я мысленно подвожу черту, — сказал Николай. — Это вошло в привычку. Я припоминаю все, что сделано мною за день и что я мог бы сделать, но не сделал, не смог или не успел... И вот тут приходят сомнения... Кажется все мелким, незначительным... Хочется больших свершений, а главное, видеть, осязать их плоды! Я понимаю, что дело, которому мы служим, только тогда хорошо выполнено, когда ты сам остался в тени и никем не замечен...
Послышался топот кованых сапог, это шел патруль. Увидев на скамейке парочку, сержант подмигнул жандарму, бросил пошлую шутку, подошел к ним вплотную и потребовал документы.
Николай не спеша достал удостоверение старшего инженера немецкого военного флота.
У Юли сержант не стал смотреть ее студенческий матрикул, козырнув, он пошел вперед, а за ним жандарм.
— Мне приходится умерять свою жажду действия, переключать ее, сдерживать, вести наблюдение и предусмотрительный расчет... — продолжал он прерванную нить. — На все это должно хватить силы. Вот если бы... Знаешь, Юля, как трудно носить маску... Даже ночью я не имею права снять ее, как снимают на ночь протез, чтобы отдохнула культя. Жить в коллективе и быть окруженным ненавистью. Ловить на себе недобрые взгляды. Слышать сказанное вслед, сквозь зубы, с уничтожающим презрением: «Шку-ра! Немец-кая шку-ра!»
— Тебя кто-то взял за руку и повел по этой дороге? — спросила Юлия.
— Нет, я выбрал дорогу сам... Ты, конечно, права. Я не жалуюсь. Так, минутная слабость. Все мы человеки... Вот поплакался на дружеском плече, и стало легче. — Он поднялся. — Дальше, Юля, не провожай, уже поздно. Постарайся размножить сводку.
Через два дня к концу рабочего дня в конторку зашел Игнат Туленко. Он принес требование механического на резцы, для полного оформления не хватало подписи инженера Гефта.
Рябошапченко послал Лизхен с требованием к Гефту.
Когда они остались одни, бородач сказал:
— Можете Гефта не опасаться. Наш человек. Ясно?
— Ясно. Спасибо вам!
— Не за что. Без дела ко мне не ходите и никому ни слова. Ну, бывайте! — простился он и вышел из конторки.
Вместе с Лизхен в механический пришел и Гефт. Она забрала сумочку и ушла — на работе лишнее время Лизхен не задерживалась.
— Что нового? — спросил Гефт.
— Суматошный день. В двенадцать приезжал баурат, какой-то бешеный, носился по эллингу, пирсу. Так, ни за что, ударил рабочего — подвернулся под руку. Кричал на меня, брызгал слюной. В два часа шеф Купфер, всегда выдержанный, спокойный, а здесь устроил разнос бригаде Ляшенко. Сакотта, Миташерио, я не говорю о Петелине, — все словно с цепи сорвались...
— Это страх, Иван Александрович, страх перед будущим. Война проиграна...
— Допустим, но ведь они об этом узнали не вчера и не сегодня. Первый ветер надежды пришел к нам еще ранней весной с Волги, почему же именно сегодня так обострилось чувство страха?
— Сегодня они получили новое подтверждение...
— Какое? Я читал сводку: под Орлом бои местного значения, все атаки отбиты...
— Это из генеральной ставки фюрера?
— Газеты иных не печатают.
Вынув из кармана листок, Гефт положил его перед Рябошапченко:
— Сводка Информбюро. Передана сегодня ровно в двенадцать. Прочтите, и вы поймете бешенство Загнера.
Не вынимая рук из кармана, Рябошапченко все же бросил любопытный взгляд на сводку, но заинтересовался и взял листок в руки. Скулы на его лице пришли в движение, он волновался, но пытался волнение скрыть.
— Что же это, Николай Артурович?
— Закономерность. Вы говорите, что начало этому положено весной на Волге. Нет, Иван Александрович, началось это под Москвой в декабре сорок первого. Думаю, что через несколько месяцев наши войска будут в Одессе. Я часто закрываю глаза и вижу: по серой брусчатке Одессы, по улице Ленина идут вольным строем усталые, но гордые своей победой наши бойцы, пехотинцы... Вернется Советская власть, она поднимется из катакомб, из подполья, позовет нас и спросит: «А что сделали вы для победы?»
— Много ли мы можем?..
— Много. Хотите, Иван Александрович, будем работать на победу вместе?
— Да, хочу.
— Слово?
— Слово!
— Вот вам моя рука, Иван Александрович, но одно обязательное условие: кроме вас, ни один человек на заводе ничего не должен обо мне знать. Я немец. На заводе я представляю интересы немецкого командования.
— Понимаю.
— Привлекайте мастеров, рабочих высокой квалификации. Действуйте осторожно, тщательно проверяйте каждого, его искренность, патриотизм.
В «ЗВЕРИНЦЕ ВАГНЕРА»
«На заводе создана организация сопротивления, патриотическая подпольная группа. Основная задача: саботаж и диверсии на военно-морских судах оккупантов.
Начальник группы — я, Гефт Николай Артурович.
Мой помощник — начальник механического цеха Рябошапченко Иван Александрович, человек наблюдательный, живого и острого ума. Большой специалист своего дела. Пользуется авторитетом среди рабочих.
Вовлечены Рябошапченко и подчиняются только ему:
1. Слесарь механического цеха Тихонин Василий Лукьянович, смелый, находчивый двадцатилетний парень. Люто ненавидит оккупантов. К недостаткам надо отнести некоторую горячность, свойственную молодости.
2. Бригадир механического цеха Мындра Иван Яковлевич — друг Василия Тихонина, осторожный человек, с хитрецой. Прост в обращении с людьми. Исполнителен. Ярый враг оккупантов. Его недостаток — нерешительность, но во всяком случае не трусость.
3. Бригадир механического цеха Берещук Михаил Степанович, сложившийся кадровый рабочий, отличный мастер, рассудителен, спокоен, дисциплинирован. Пользуется влиянием в цехе. Человек советски настроенный.
Кроме этих трех человек Рябошапченко привлек к исполнению заданий, не посвящая их в существо дела, еще трех рабочих механического цеха.
Второй человек, вовлеченный мною в группу, — начальник медницкого цеха Гнесианов Василий Васильевич. Человек очень осторожный, храбрым его не назовешь, алчный, но в то же время, как это ни странно, патриотически настроенный. Ненавидит румыно-немецких оккупантов.
Гнесианов использовал двух рабочих своего цеха для выполнения отдельных заданий, не посвящая их в обстоятельства дела».
Третий час ночи. Окна плотно закрыты ковром — светомаскировка. Это хорошо: даже заглянув в окно, никто не увидит маленькую керосиновую лампочку и в ее зыбком свете человека, склонившегося с пером над клеенчатой тетрадью.
Николай пишет свой отчет между строк конспекта по богословию:
«Третий человек, вовлеченный в группу, связанный также непосредственно со мной, — студентка медицинского института Покалюхина Юлия Тимофеевна. Эта девушка обладает незаурядным даром разведчицы, у нее острая зрительная память. Она наблюдательна. Хорошо сопоставляет факты и логически мыслит. Умеет слушать и мало говорит. Смелая и настойчивая.
Четвертый человек, вовлеченный в группу, связанный также со мной, — инженер-радист Берндт Артур Густавович, человек советски настроенный. Саботировал свой призыв в немецкую армию. Обладает слабой инициативой, подвержен частой смене настроений, но исполнителен и точен. Непримиримый противник гитлеровцев.
Подпольная патриотическая группа создана и приступила к действию.
Диверсия на военно-сторожевых катерах типа «Д» и военном буксире «Ваграин»:
На четырех военно-сторожевых катерах и буксире подшипники залиты старой выплавкой с содержанием баббита не более восьми процентов. В результате этого: катера «Д-9» и «Д-10» совершили только по одному переходу до порта Галац и снова поставлены на ремонт. Катер «Д-6» на буксире доставлен в ковш завода. Буксир «Ваграин» потерял ход на ответственном переходе с баржей, груженной боеприпасами. Судьба буксира неизвестна.
Прибыл на ремонт «Райнконтр» — буксирное судно, вооруженное скорострельной пушкой и спаренным пулеметом. Адмирал Цииб дал сжатые сроки и требует высокого качества ремонта. Объясняется это тем, что «Райнконтр» должен отбуксировать две баржи металлического лома и на обратном пути доставить в Одессу воинские части, перебрасываемые гитлеровским командованием с запада.
Адмирал требует качества, мы об этом позаботимся...
В ночь на 19-е были расклеены листовки с текстом сводки Совинформбюро от 15 июля.
В центре города, где больше всего жандармских патрулей, листовки расклеивала Юлия Покалюхина. Одну из них она прикрепила к столбу на углу Пушкинской и Бебеля, в двухстах метрах от сигуранцы.
Иван Рябошапченко расклеил листовки на Куликовом поле и в рабочем поселке бывшем Марти.
Зинаида Семашко пристроила свои листовки на железной дороге, в районе Одесса-Товарная.
С рассветом возле листовок собрались значительные группы граждан. Весть о победном продвижении советских войск на запад быстро распространилась по городу.
Нашу «пробу пера» надо считать удачной. Основная задача: добыть пишущую машинку».
Николай отложил перо и взглянул на часы — три утра, а в восемь надо быть на заводе. Он спрятал флакон с раствором железно-кровяной соли, погасил лампу и лег, но уснуть не мог.
Мысль его настойчиво работала над решением задачи с «Райнконтром». Он придумывал разные варианты и отбрасывал их один за другим.
Когда сквозь узкие щели между оконной рамой и ковром просочились первые, еще робкие краски рассвета, он подумал: «Решим на месте с Иваном Александровичем Рябошапченко!» — и неожиданно крепко заснул.
Ровно в восемь Николай был на заводе. Рябошапченко он застал в конторке, но здесь же была и Лизхен. Увидев Гефта, она улыбнулась и поправила на лбу «зовуток», так назвали в Одессе пришедший с Запада модный локон.
— Иван Александрович, пойдем на эллинг, — хмуро бросил Гефт (он не выспался) и вышел из цеха.
На эллинге стоял бот марки «РО» 16-й охраннопортовой флотилии. Они по лесенке поднялись на палубу бота и вошли в рубку. Здесь можно было свободно поговорить, не опасаясь быть подслушанным.
— В оберверфштабе удалось узнать, — начал Гефт, — что «Райнконтр» должен взять на буксир две баржи с железным ломом, рейс до Линца. На обратном пути буксир доставит эсэсовскую часть из Арденн, кажется, из Эхтернаха.
— Что будем делать?
— Надо, чтобы «Райнконтр» остался в Одессе. Мощный буксир, заменить его нечем...
— Нацелить Гнесианова на подшипники — в Браиле или Белграде их перезальют, и только...
— Нет, это не пойдет. А что, если при укладке валов и монтаже муфт переднего и заднего хода допустить небольшое смещение?..
— Будет обнаружено на первом же ходовом испытании, и твой авторитет у немцев полетит к чертовой бабушке!..
— Нет, Иван Александрович, на ходовых испытаниях к одной машине встану я сам, к другой бригадир... Кого ты думаешь поставить?
Поделиться книгой: