— А теперь, давайте-ка построимся на церемонию Нумерации, и Тетушка побалует вас вкусным угощением.

Всего в группе, куда попал Сорен, было не меньше двадцати совят, причем сам он оказался в середине шеренги. Сорен стоял и смотрел, как белоснежная Тетушка Финни (благодаря Гортензии он уже знал, что их надзирательница — полярная сова) по очереди бросает под ноги каждому совенку по кусочку освежеванной мыши. При этом она говорила:

— Ну вот, твой номер 12-6. Какой славный номерок, миленький!

У тетушки Финни каждый номер был или «славным», или «прекрасным», или «хорошеньким». При этом она заботливо оглядывала каждого малыша, а частенько дружелюбно похлопывала «пронумерованного» крылом по плечу. Из клюва у нее рекой лились шутки и прибаутки.

«Может быть, все не так уж и плохо? — засомневался Сорен. — Хорошо бы Гильфи тоже досталась такая же добрая надзирательница!» Но не успел он об этом подумать, как огромный ушастый сыч — тот самый, что поймал его и назвал дураком — опустился в их отсек и устроился рядом с Финни.

У Сорена тревожно похолодело в желудке, когда сыч, уставившись прямо на него, что-то тихо зашептал на ухо Финни. Тетушка кивнула и тоже посмотрела на Сорена. Они говорили о нем!

Сорен почувствовал, как его когти приросли к твердому камню. Подходила его очередь. Еще четыре совы, и он тоже будет «пронумерован».

— Добро пожаловать, сладенький, — заухала Финни, когда Сорен сделал шаг вперед. — Я приготовила для тебя особый номерочек! — Сорен молчал, а Финни ласково спросила: — Ты не хочешь узнать какой?

«Это ловушка! Вопросы здесь запрещены. Я не должен ей отвечать», — подумал Сорен и заявил:

— Мне не положено спрашивать!

Желтые глаза Финни просияли, а Сорен слегка смутился. Потом надзирательница наклонилась к нему и прошептала:

— Знаешь, миленький, я ведь не такая строгая, как другие надзирательницы. Так что, если тебе когда-нибудь очень-очень захочется меня о чем-нибудь спросить, я буду только рада. Но только очень тихо, мой хороший. А теперь, крошка, вот тебе сочный кусочек мышки. А номер у тебя будет… — она вздохнула, и Сорену показалось, будто ее белый лицевой диск озарился желтым светом. — Мой любимый номерок 12-1. Прелестный, правда? Это номер особенный, и я уверена, что очень скоро ты тоже проявишь особенный талант.

— Спасибо, — поблагодарил Сорен. Он все еще был слегка сбит с толку, но чувствовал огромное облегчение от того, что жуткая птица не сообщила Финни о нем ничего плохого.

— Кому спасибо? — захихикала Финни. — Видишь, милый, я тоже иногда задаю вопросы!

— Спасибо, Финни.

Полярная сова снова наклонилась к нему. Взгляд ее был холоден.

— Еще разок, — тихим шепотом приказала она. — Еще раз, и смотри мне прямо в глаза!

Сорен поднял голову и заглянул прямо в ее блестящие желтые глаза.

— Спасибо, Тетушка.

— Ну вот, сладенький. Уж такая я старая наседка! Люблю, когда меня называют Тетушкой.

Сорен не знал, кто такая наседка, но молча взял кусок мыши и зашагал следом за предыдущим совенком в Глауцидиум. Группу сопровождали две огромные косматые совы.

Глауцидиум оказался глубоким каньоном с отвесными стенами, пол которого был сплошь покрыт спящими совятами. Лунный свет струился на них сверху, серебря пух.

— Вы, двое! А ну, упали! — рявкнул голос откуда-то с высоты.

— Ты! — какая-то толстая сова подскочила к Сорену.

Сердце его радостно взрогнуло — это была сипуха, такая же амбарная сова, как он и его семья! И лицевой диск сердечком, и такие же глаза. Но хотя темный цвет глаз незнакомой совы напоминал его собственный, было в нем что-то пугающее.

— Марш в задний ряд, и приготовься занять позицию для сна! — приказала сипуха хриплым горловым голосом, свойственным всем амбарным совам. Сорен не ощутил в соплеменнице никакой радости от их встречи.

Затем заговорили двое косматых сопровождающих. Оба они были ушастыми совами, с огромными пучками перьев, торчавшими прямо над глазами. Перья эти все время шевелились, что было довольно неприятно. Речь охранников напоминала короткое гулкое гуканье.

Эти гу-гу понравились Сорену еще меньше хриплого голоса сипухи, потому что каждое слово косматых сов каким-то образом проникало в грудь и там препротивно дребезжало.

— Я — Джатт! — гаркнул первый. — Раньше я был обыкновенным номером! Но заслужил себе новое имя!

— Ач-ч… — невольно начал Сорен.

— Номер 12-1! Я заметил, что с твоего мерзкого клюва готов слететь вопрос!

На этот раз гу-гу так глубоко вонзилось Сорену в грудь, что он испугался, как бы не лопнуло сердце.

— Сейчас я вам все чет-ко разъ-яс-ню. (Нет, этот дребезжащий звук был просто невыносим!) В Сант-Эголиусе запрещены слова, с которых начинаются вопросы. Такие слова мы считаем умственной роскошью и недопустимым попустительством. Вопросы раскармливают воображение, но истощают позывы к терпению, смирению и самоограничению. Мы не позволим портить других воспитанников запрещенными вопросительными словами! Это грязные, неприличные слова наказываются самым суровым образом, — моргнув, Джатт уставился на голые крылышки Сорена. — Мы сделаем из вас настоящих сов. Настанет время, и за это вы скажете нам спасибо.

Сорену показалось, что он потеряет сознание от страха. Охранники были совершенно не похожи на Финни. «На Тетушку!» — молча поправился он. Наконец Джатт прекратил свои гуканья и закончил:

— А теперь с вами поговорит мой брат. Гуканье возобновилось.

— Я — Джутт. Раньше я тоже был номером, но заслужил себе новое имя. Сейчас всем вам следует принять спящее положение. Стоим прямо, голова поднята, клюв устремлен на луну. Видите — в Глауцидиуме сотни совят. И все они научились спать правильно. Вы тоже научитесь.

Сорен затравленно огляделся по сторонам, выискивая Гильфи, но заметил только бывшую Гортензию, номер 12-8. Она уже заняла правильное положение. Судя по развороту ее головы, неясыть крепко спала под светом полной луны.

Сорен заметил вдалеке каменную арку, ведущую в соседний отсек Глауцидиума, где маршировала огромная толпа совят. Клювы у них были открыты в громком крике, но на таком расстоянии слов слышно не было.

Тем временем Джутт продолжал свою речь.

— Строго запрещается спать, спрятав голову под крыло, уронив на грудь или иным способом, к которому привыкли домашние совята. К таковым способам относится, в частности, полусогнутое положение, при котором голова покоится на спине. — Сорен насчитал по меньшей мере семь гулких «гу-гу», каждое из которых лопалось у него в горле. — Неподобающее спящее положение наказуемо, к нарушителю применяются самые суровые методы исправления.

— Надзиратели за сном совершают регулярные обходы всех сычарников, — закончил Джутт.

Потом снова настала очередь Джатта. На протяжении всей речи братья ни разу не сбились, и Сорен подумал, что, видно, они не первый раз обращаются к новоприбывшим.

— Кроме того, через регулярные промежутки времени будет подаваться сигнал тревоги. При этом звуке совята во всех сычарниках начинают сонный марш.

— Во время сонного марша, — подхватил Джутт, — вы маршируете, снова и снова повторяя свое старое имя. Услышав второй сигнал тревоги, вы должны замереть на месте. Далее, вы произносите громко свой номер — только один раз! — и снова возвращаетесь в спящее положение.

А потом оба стража жутким хором выкрикнули: «СПАТЬ!»

Сорен пытался уснуть. Честно пытался. Возможно, Финни, то есть Тетушка, ему поверит. Но у него так разболелся живот, что он просто глаз не мог сомкнуть. Ему казалось, что свет полной луны, заливавший сычарник, превратился в острую серебряную нить, проткнул ему череп и добрался до самого желудка. Наверное, у него просто очень чувствительный желудок, как у папы. Вся разница была в том, что отец чувствовал вкус сочной луговой травы, которой пообедала съеденная мышка, а Сорен — привкус угрозы.

Сорен не помнил, сколько промаялся, прежде чем услышал сигнал тревоги, призывавший к началу первого сонного марша. Снова и снова выкрикивая свое имя, он зашагал следом за совятами своей группы, пока не очутился в тени арки.

— Ой! — невольно ахнул Сорен.

Сверлящая боль в голове прекратилась. Желудок успокоился. Теперь он снова был начеку — привычное состояние для совенка, ведущего ночной образ жизни. Он огляделся по сторонам. Рядом стояла маленькая пятнистая неясыть.

— Гортензия? — окликнул Сорен.

Гортензия равнодушно скользнула по нему взглядом и приподняла лапу, готовясь сделать следующий шаг.

В тот же миг сверху спикировал надзиратель.

— Почему маршируем на месте, номер 12-8? Вернуться в спящее положение!

Гортензия немедленно подняла вверх клюв и слегка запрокинула голову, однако свет луны больше не падал на ее лицевой диск.

Сорен быстро принял спящее положение и, сощурив глаза, стал наблюдать за соседкой. Странно! Она откликнулась на свой номер, но никак не отреагировала на старое имя, если не считать приподнятой лапы. Не в силах уснуть, Сорен повертел головой. С другой стороны проема он успел заметить Гильфи, но было уже поздно. Прозвучал новый сигнал тревоги — тишину прорезал высокий пронзительный визг. Прежде чем Сорен успел опомниться, тысячи совят вокруг пришли в движение. Секунду спустя ущелье наполнилось невнятным гомоном: это каждый из них снова и снова повторял свое старое имя.

Теперь Сорен понял, что они обходят Глауцидиум вслед за луной. Но в ущелье было так много сов, что все они не могли одновременно находиться под лунным лучом. Время от времени часть спящих сов накрывала тень каменной арки.

Сорен рассчитал, что если они с Гильфи одновременно окажутся возле проема, то при следующей тревоге смогут встретиться на том же месте. Он решил, что не упустит возможности пробраться поближе к подруге.

Это ему удалось только с третьей тревоги. Еще три раза он выкрикивал свое имя под луной. Еще три раза превозмогал жуткую боль в желудке.

— 12-1, выше клюв! — заорал надзиратель и с силой клюнул Сорена в голову.

Гортензия снова оказалась рядом.

— 12-8, какое прекрасное имя! 12-8 — лучшее из имен. Я обожаю двойки и восьмерки. Они такие гладенькие!

— Гортензия, — тихонько шепнул Сорен. Неясыть едва заметно пошевелила когтями, но не тронулась с места.

— Горти! Горти! — снова позвал Сорен, но маленькая пятнистая неясыть пребывала в каком-то зачарованном сне.

В конце концов Сорен снова очутился под аркой и торопливо пробрался на другую сторону, в соседний отсек Глауцидиума. Он едва успел до новой команды надзирателей: «А теперь — спать!»

Внезапно Гильфи оказалась рядом. Малютка-эльф повернула голову к Сорену и прошептала:

— Они облучают нас луной!

ГЛАВА V

Лунное облучение

— Что? — выпалил Сорен. Он так обрадовался, произнося запретное вопросительное слово, что едва не прослушал ответ.

— Разве твои родители не предупреждали тебя о том, как опасно спать в полнолуние?

— А что такое полнолуние? \ — Ты когда вылупился?

— Кажется, три недели назад. Так говорили мама и папа, — неуверенно ответил Сорен. Честно говоря, он точно не знал, что означает «неделя».

— Тогда понятно. А у вас, в царстве Тито, деревья очень высокие? — снова спросила Гильфи.

— Еще какие! Много-много деревьев с красивыми иглами, с шишками или листьями, которые уже окрасились в золото и багрянец!

Вообще-то Сорен не очень разбирался в окраске листьев, поскольку застал их уже золотыми и красными. Но родители как-то сказали ему, что раньше листья были зелеными, и такая пора называлась лето. Братец Клудд вылупился как раз в конце лета.

— Ну вот, а я вылупилась больше трех недель тому назад! — Они разговаривали очень тихо и сохраняли идеальное спящее положение, хотя у обоих сна не было ни в одном глазу. — Меня поймали как раз после новолуния.

— Новолуния? А что это такое?

— Понимаешь, луна все время или прибывает, или убывает. Во время новолуния она совсем маленькая, не толще пухового перышка — одним словом, новорожденная. Но с каждой ночью луна становится все больше и толще, пока не станет совсем круглой, то есть полной, вот как сейчас, и остается такой дня три или четыре. А потом наступает пора ущерба. Вместо того чтобы расти и толстеть, луна начинает худеть и таять: становится все тоньше и тоньше, пока снова не превратится в пуховое перышко. А потом вообще исчезает.

— Я такого никогда не видел. Во всяком случае, не помню.

— Так оно и есть, а ты действительно этого не видел, потому что ваша семья жила в дупле высокого дерева в густом лесу. А мы, сычики-эльфы, живем в пустыне. Там нет деревьев, и ничто не загораживает неба.

— Вот это да! — негромко ахнул Сорен.

— Поэтому каждого сычика-эльфа с рождения предупреждают об опасности полнолуния. Мы тоже совы и поэтому спим днем, но иногда, например, во время долгого охотничьего перелета, можно устать и уснуть ночью. И тут-то сову подстерегает страшная опасность. Ни в коем случае нельзя спать в полнолуние, когда лунный свет падает на голову! От этого можно сойти с ума.

— Как?

— Я сама не очень понимаю. Родители мне этого не объясняли, просто сказали, что старый сыч Рокмор сошел с ума от того, что часто спал в полнолуние. — Гильфи помялась, а потом прошептала: — Говорят, он даже путал верх и низ, а погиб, упав с кактуса и сломав себе шею. — Голосок Гильфи испуганно задрожал. — Представляешь, он-то думал, что летит вверх, к звездам, а на самом деле рухнул на землю. Вот что такое лунное ослепление! Ты больше ни в чем не уверен. Не отличаешь правды от лжи. Не понимаешь, что настоящее, а что нет. Это все означает, что ты стал лунатиком.

— Но это ужасно! — поперхнулся Сорен. — И с нами это тоже произойдет?

— Нет, если мы что-нибудь придумаем.

— А что?

— Я пока не знаю. Нужно время, чтобы все обдумать. А пока попробуй слегка наклонить голову, чтобы луна не светила тебе прямо на макушку. И запомни: летать в полнолуние можно сколько угодно. А вот спать нельзя ни в коем случае.

— Я еще не умею летать, — тихо вздохнул Сорен.

— Значит, старайся не уснуть.

Сорен, склонив голову набок, взглянул на Гильфи. «Откуда у такой крошки столько ума?»

Он изо всех сил надеялся, что она что-нибудь придумает. Какой-нибудь план. Сорен так глубоко задумался, что, услышав над ухом хриплый окрик надзирателя, испуганно вздрогнул.

— Номер 12-1, голову выше, клюв вверх!

Приказ сопровождался чувствительным ударом в макушку. Сорен с Гильфи притворились спящими, а когда соглядатай прошел мимо, снова принялись шептаться. Но тут, как назло, прозвучал сигнал к началу сонного марша. Совята уже знали, что придется пройти три круга, прежде чем им снова удастся встретиться под аркой.

— Помни, что я тебе сказала. Не спи!

— Но я так устал! Как же мне побороть сон?

— Думай о чем-нибудь.

— О чем?

— О чем хочешь… — Гильфи задумалась и быстро выпалила, прежде чем надзиратель подошел ближе:

— Думай о полете!

Ну конечно! Мечты о полете не дадут ему уснуть. На свете нет ничего веселее и прекраснее полета! Но вскоре незаметно Сорен начал клевать клювом, а все мысли о полетах растворились в монотонном звуке собственного голоса, снова и снова повторявшего: