— А как они выглядят, эти зубы? — не унимался Сорен.

— Как бы тебе объяснить, — задумалась мать. — Представь себе рот, полный маленьких клювов — очень крепких, и очень-очень острых.

— Страх какой!

— Еще бы, — согласилась мать. — Вот почему маленькие совята ни в коем случае не должны пытаться летать раньше срока. Не забывай, что у енотов очень острые зубы.

— Понимаешь, сынок, — перебил жену отец, — нам, совам, никакие зубы не нужны. Наши желудки отлично справляются с переработкой пиши. И вообще, меня просто оторопь берет, как подумаю о том, что кто-то может жевать пишу ртом. Гадость какая!

— Я слышала, так вкуснее, — неуверенно вмешалась мать Сорена.

— Что за глупости! У меня отличный вкус, дорогая, и он сосредоточен у меня в желудке. Как ты думаешь, откуда происходит выражение «кишками чую»?

— Ноктус, дорогой, мне кажется, тут речь идет о другом.

— Вспомни мышку, которой мы поужинали прошлой ночью. Мой желудок безошибочно определил, откуда она родом! Эта мышь была вскормлена на сочной луговой траве из-под деревьев Га'Хуула, что растут возле ручья. Великий Глаукс! Мне не нужны зубы для того, чтобы почувствовать вкус!

«Бедный я несчастный! — думал Сорен. — Неужели я больше никогда не услышу, как мои родители шутливо спорят друг с другом?»

Мимо проползла сороконожка, но Сорен даже головы не повернул. Тьма сгущалась. Чернота становилась все плотнее, а звезд почти не было видно.

Сквозь густые ветки Сорен не мог различить неба. И это оказалось ужаснее всего. Он до слез тосковал по своему гнезду. Из их дупла всегда был виден кусочек неба. Ночью оно горело звездами, но иногда его затягивало тучами. Днем небо было ярко-голубым, а под вечер, перед самыми сумерками, облака становились розовыми или ярко-оранжевыми.

И пахло внизу как-то противно — сыростью и слякотью. Ветер стонал в ветвях, шуршал иглами и листьями деревьев, но почти не добирался до земли. Стояла жуткая тишина. Тишина безветрия.

«Плохое место. Неправильное. Совам тут делать нечего!»

Успей Сорен хоть частично опериться, пух под крыльями не позволил бы ему замерзнуть. Может быть, позвать Эглантину? Но чем она ему поможет? Она же такая маленькая! И вообще, начни он кричать, еще неизвестно, кто первым откликнется. Вдруг это будут зубастые твари?

И тут Сорен окончательно понял, что его жизнь не стоит и двух погадок. Ему было жаль себя, и он очень тосковал по родителям. Ужасно тосковал, до боли. Боль была острая, словно зубы, и немилосердно терзала желудок.

ГЛАВА III

Похищен!

Сорену снились зубы и шорох мышки в траве, когда над головой его послышался тихий шелест крыльев.

— Мама! Папа! — спросонья закричал он.

Позже он не раз горько жалел об этом крике, потому что в ответ раздался пронзительный визг, и чьи-то острые когти больно впились в его тело.

Еще миг — и Сорен оказался в воздухе. А потом они полетели — очень быстро, гораздо быстрее, чем он мог себе представить. Его родители никогда в жизни так резво не летали. Уж это Сорен знал точно, ведь он частенько наблюдал, как они покидают дупло и возвращаются обратно. Отец и мать Сорена медленно парили и поднимались в ночное небо большими, красивыми кругами. А сейчас земля стремительно проносилась у него под лапами. Потоки воздуха хлестали со всех сторон.

Луна выкатилась из-за густых облаков и погрузила мир в призрачную белизну. Сорен крутил головой, пытаясь разглядеть внизу родную ель. Но деревья слились в одно темное пятно, а потом Царство Тито стало уменьшаться, таять в ночи, пока не исчезло совсем. Больше внизу ничего видно не было, поэтому Сорен осмелился посмотреть вверх.

Сначала он не различил ничего, кроме густых перьев совиных лап.

Тогда он осмелился поднять глаза еще выше и увидел огромную сову — если, конечно, это вообще была сова.

На голове у странной птицы, прямо над глазами, торчали два пучка перьев, похожих на маленькие крылья. Но как следует удивиться Сорен не успел, потому что сова вдруг моргнула и посмотрела вниз.

У нее были желтые глаза! Никогда в жизни Сорен не видел желтых глаз. У его мамы с папой и у брата с сестрой глаза были темные, почти черные. У родительских друзей и знакомых, которые время от времени пролетали мимо, глаза были карими, иногда с искорками цвета тусклого золота. Но чтобы желтые? Неправильные глаза! Совершенно неправильные.

— Удивляешься? — моргнул мохноногий сыч. Сорен не нашелся с ответом. — Прямо беда с этим царством Тито — всю жизнь живут отшельниками, никого не видя, кроме своих сородичей — неуклюжих, ничем не примечательных амбарных сипух!

— Неправда! — возмутился Сорен.

— Как ты смеешь мне возражать? — завизжал похититель.

— Потому что это неправда! Я видел травяных сов и очковых сов. А еще масковых и черных сипух. Мои родители издавна дружат с одной семьей травяных сов.

— Дурак! Ведь они все — сипухи! — рявкнула странная сова. «Дурак? Взрослые не должны так разговаривать — ни с птенцами, ни с молодыми совятами. Это очень грубо и некрасиво». Сорен решил помалкивать. И не смотреть вверх.

— Смотри ты, какой смутьян! — прогудел сыч. Сорен украдкой повернул голову, чтобы понять, к кому обращается его похититель.

— Великий Глаукс! Порой задумаешься, зачем мы все это делаем? У другой «совы» — глаза были желтовато-бурые, а перья крапчатые — белые, серые и коричневые.

— Ну что ты, Бормотт. Дело оно и есть дело. Смотри, как бы твои слова не дошли до Ищейке. Тебе влепят выговор, а всем остальным придется выслушивать ее бесконечные нотации о необходимости правильного подхода к работе.

Вторая «сова» тоже была какая-то необычная. Не такая крупная, как первая, и в голосе ее слышалось мягкое стрекотание: тинг-тинг, тинг-тинг.

Сорен так загляделся, что не сразу заметил ношу, зажатую у нее в когтях. Это было совсем крошечное существо, очень похожее на сову, но размером не больше мыши. Существо повернуло голову и открыло глаза.

«Опять желтые!» — Сорен едва сдержался, чтобы не отрыгнуть от страха.

— Не говори ни слова! — тоненько пропищало непонятное создание. — Жди.

«Чего. ждать-то?» — растерялся Сорен. Но вскоре ночное небо наполнилось хлопаньем множества крыльев. Стали прибывать все новые и новые совы, и у каждой из них в когтях было по совенку!

Сова, несшая Сорена, низко загудела. Остальные птицы, словно по команде, подхватили этот звук. Вскоре воздух вокруг задрожал от странного ритма.

— Это их гимн, — пропищала крошечная сова. — Сейчас он станет еще громче. Тогда мы сможем поговорить.

Сорен стал вслушиваться в слова гимна.

Славься, Сант-Эголиус, Наша альма-матер! Сильный Сант-Эголиус, Грозная громада! Мы гордимся тобой, Наш чертог дорогой! В каждом совином преданном сердце Ты занимаешь священное место. В золотые твои когти Новую волочим дань. Будь звездою путеводною И надеждой нашей стань. Слушай нашу песнь хвалебную — Сердцем мы ее поем. О прекрасный Сант-Эголиус, Ты — единственный наш дом!

И тут крошечная сова заговорила, не обращая внимания на гремящие в темноте крики.

— Вот тебе первый совет: больше слушай, меньше говори. Ты и так уже показал себя дерзким смутьяном.

— Кто ты такая? Что за птица? И почему у тебя желтые глаза?

— Я вижу, ты не хочешь меня слушать! Ну при чем тут мои глаза? — тихонько вздохнула маленькая сова. — Ладно, скажу. Я — сычик-эльф, ясно? Мое имя Гильфи.

— У нас в Тито я никогда не встречал никого подобного!

— Мы живем далеко, в пустынном царстве Кунир.

— А ты еще вырастешь?

— Нет. И хватит обо мне.

— А почему ты такая маленькая, а уже оперилась? То есть почти оперилась?

— Это меня и подвело. Всего неделя, и я бы уже могла летать, но меня поймали.

— Сколько же тебе ночей?

— Двадцать.

— Двадцать ночей? — ахнул Сорен. — Разве такие маленькие совы могут летать?

— Сычики-эльфы начинают летать двадцати семи или тридцати ночей отроду.

— А шестьдесят шесть ночей это сколько? — не удержался Сорен.

— Очень много.

— Вот мы, амбарные совы или сипухи начинаем летать, когда нам исполняется шестьдесят шесть ночей. Слушай, а как ты попалась? Что произошло?

Гильфи помедлила с ответом. Потом тихо пробормотала:

— Послушай, что твои родители строго-настрого запрещали делать?

— Летать раньше времени! — выпалил Сорен.

— Ну вот. Я не послушалась — и упала.

— Как же так? Ты же сама сказала, что тебе осталось подождать всего неделю! — возмутился Сорен. Он, разумеется, не знал точно, насколько это долго, но догадывался, что намного меньше, чем двадцать семь, а уж тем более, шестьдесят шесть ночей!

— У меня не хватило терпения. Понимаешь, маховые перья у меня уже почти отросли, а вот терпение даже не проклюнулось. — Гильфи снова помолчала. — А ты-то сам? Ты, видать, тоже не утерпел?

— Нет. Честное слово, я сам не знаю, как это произошло. Я просто выпал из дупла.

Сорен еще не успел договорить, как его замутило. Кажется, он все-таки знал. Он не помнил точно, но что-то подсказывало ему ответ.

Ужас и стыд выворачивали его наизнанку. Наверное, это и называется «чувствовать кишками».

ГЛАВА IV

Сант-Эголиус — Академия для осиротевших совят

Совы собрались в стаю и, быстро кружась, начали снижаться. Сорен моргнул и посмотрел вниз. Ни деревца, ни ручейка, ни полянки. Огромные горы мрачно щетинились пиками, а между ними виделись глубокие каменные ущелья и зубчатые каньоны.

Совершенно не похоже на Тито, — вот и все, что можно было сказать об этом месте.

Все ниже и ниже они опускались, все уже и уже становились виражи, пока, наконец, совы не приземлились на дно очень глубокого, очень узкого ущелья. Небо отсюда казалось далеким и недоступным. А потом, заглушая вой ветра, над горами загремел пронзительный голос.

— Добро пожаловать, совята! Добро пожаловать в Академию Сант-Эголиус. Это ваш новый дом. Здесь вы обретете правду и цель. Наш девиз: «Правда ясна — цель видна!»

Косматый филин, сидевший на выступе гранитной стены ущелья, устремила на совят немигающий желтый взгляд больших глаз из-под густых, воинственно торчавших бровей. Плечевые перья на ее левом крыле были слегка раздвинуты, обнажая голую кожу с неровным белым шрамом.

— Меня зовут Виззг, я командор Сант-Эголиуса. Моя обязанность — научить вас Правде. У нас в Академии не принято задавать вопросы, поскольку они могут увести в сторону от Правды.

Сорен подумал про себя, что это очень странно. Дома он всегда задавал вопросы — с тех самых пор, как вылупился из яйца. Тем временем Виззг продолжала:

— Отныне вы — сироты.

Сорен едва не вскрикнул. Он не сирота! У него есть мама и папа. Пусть сейчас они далеко, но они же есть! А сирота — это тот, у кого родителей нет. Как смеет эта командорша, или как там ее называют, обзывать его сиротой?

— Мы спасли вас. Здесь, в Сант-Эголиусе вы получите все необходимое для того, чтобы стать скромными, безропотными слугами Высшего блага.

За всю свою жизнь Сорен никогда не слышал ничего более возмутительного. Его никто не спасал, его похитили! Если они хотели его спасти — поднялись бы наверх и положили бы обратно в дупло! И вообще, что такое Высшее благо?

— Есть множество путей служить Высшему благу, поэтому наша работа заключается в том, чтобы выявить способности каждого совенка и направить его на нужную стезю, — Виззг прищурила глаза, так что на ее пушистом лицевом диске они превратились в две сверкающие янтарные щелки. — Я не сомневаюсь, что в каждом из вас есть нечто особенное.

Словно в ответ на эти слова раздалось дружное уханье, и громкий хор затянул песню:

Чтобы пользу приносить, Научись покорным быть. Ни о чем не спрашивай, Только выполняй, Милость Сант-Эголиуса Вечно прославляй!

С последними словами этой песни Виззг, Аббла командор, слетела со своего каменного помоста и еще раз обвела глазами совят.

— А теперь вас ждет захватывающее приключение, сиротки. После того как я закончу, вас распределят по четырем отсекам нашего Сычарника. Вам предстоят еще две процедуры. Во-первых, вы получите личный номер. А во-вторых, в Глауцидиуме вам преподадут первый урок хороших манер, научат правильно спать и обучат сонному маршу. Так вы сделаете первые шаги к церемонии Специализации.

«О чем это она? — нахмурился Сорен. — Какой еще личный номер? Что такое сычарник и с какой стати их нужно учить спать? Да еще какой-то сонный марш… Совершенно непонятно. И вообще, сейчас же ночь! Разве совы спят по ночам?» — Не успел он обдумать все это, как его оттащили от сычика-эльфа по имени Гильфи и запихнули в какую-то неглубокую расщелину. Сорен чуть не свернул голову, выискивая Гильфи, и наконец обнаружил ее в толпе. Он поднял голое крылышко, маша ей, но малютка его не заметила, идя вперед и глядя прямо перед собой.

Расщелина, в которой оказался Сорен, вилась между глубокими ущельями. Больше всего она напоминала каменный лабиринт запутанных ходов, петлявших через провалы, обрывы и долины странного места под названием «Академия Сант-Эголиус для осиротевших совят».

Сорен с тоской подумал о том, что больше никогда не увидит Гильфи. Но хуже всего было то, что он просто не представлял, как выбраться из этих глухих каменных стен и вернуться в лесное царство Тито, в мир прозрачных ручьев и исполинских деревьев.

Наконец совята остановились в какой-то глубокой каменной пещере.

Белоснежная сова с очень густым оперением вразвалку вышла им навстречу и захлопала глазами. Глаза у нее были светло-желтые.

— Я Финни, надзирательница вашего отсека, — сказала она и смущенно захихикала. — Некоторые детки прозвали меня пещерным ангелом. — Она умильно посмотрела на совят. — Но я буду рада, если все вы будете звать меня Тетушкой.

«Тетушкой? С какой стати я стану звать тебя тетушкой?!» — возмутился Сорен, но вовремя вспомнил, что здесь нельзя задавать вопросы.

— А я, разумеется, буду звать вас по личным номерочкам, которые вам сейчас присвоят, — продолжала Финни.

— Ура, ура! — заухала стоявшая рядом с Сореном маленькая пятнистая неясыть.

Сорен так поразился, что даже забыл о главном правиле Академии.

— Почему ты хочешь, чтобы тебя звали по номеру, а не по имени? — поинтересовался он.

— Потому что меня зовут Гортензия! — прошептала неясыть. — Можно подумать, ты был бы в восторге от такого имечка! А теперь — тихо. Запомни — никаких вопросов!

— А если вы будете славными скромными совятками и накрепко усвоите уроки смирения и послушания, то заслужите свою Специальность и получите настоящее имя.

«Мое настоящее имя — Сорен. Его мне дали родители», — мрачно подумал Сорен, чувствуя в желудке протестующую дрожь.