Из темноты сухим, чуть хрипящим голосом сказали:

— Прошшу к нашему огню, давайте приступим к пище, да избавит ее Ллос от яда.

Переглянувшись с рядовыми и ощутив себя довольно неуютно, я попросил:

— А наш проводник не хочет представиться? Просто ни его лица, ни его имени мы не знаем, а, судя по голосу, он явно не русский, что вызывает вопросы.

При этих словах Сергей Корчагин как-то странно дернулся и с таинственным выражением лица начал нас пристально рассматривать, особенно вглядывался почему-то в лица.

Из темноты выступил высокий стройный силуэт в странном плаще, покрытом листьями, и, сняв черными с когтями руками капюшон, произнес…

30.06.1941

Ссешес Риллинтар

— Приветствую вас, хумансы!

И дальше пошпарил прямо по легенде, выученной для игры:

— Старший сотник наземной разведки Дома Ril’lintar — S’seshes Ril’lintar к вашим услугам.

Вытаращенные глаза и явно ничего не понимающие лица заставили Сергея вклиниться в разговор:

— Да он инопланетянин, как у инженера Лося в «Аэлите», — сами посмотрите, у немцев черного цвета кожи не бывает, да и глаза с ушами явно нечеловеческие. Мужик хороший, проверенный, мы с ним сегодня вечером двух немецких мотоциклистов убили. Хотя и очень странный.

Зло посмотрев на Сергея и заставив его резко прекратить перемывать мне кости, я произнес:

— Давайте сперва вы покушаете, а я с вашими ранениями разберусь. Как я понял, самое серьезное у тебя, старшина, значит, с тебя и начнем.

Со стороны Сергея донеслась почти зрелая мысль, вызвавшая у новых знакомых удивленное и заинтересованное выражение на лицах.

— Ты уверен? Сам же говорил, что в нашем мире магии очень мало, вспомни, как тебя тогда ломало.

— А что ты предлагхаешь? У него оскхолочное ранение верхней части бедра — разрублены мышцы, скорее всегхо, повреждена суставная сумка — понимаешь, его сюда несли, и в ближайший месяц сам он ходить не сможет. Значит, такхая обуза для нашего отряда не нужна. Вывод: либо я пытаюсь его лечить магхией, как это ни неприятно, либо мы его сейчас прирежем, для тогхо чтобы не расходовать на него еду и чтобы он не смогх разгхласить врагхам наш состав, вооружение и направление перемещения. Хочешь сделать это сам или мне доверишь, хуманс?

Выражение полного и дикого остолбенения на лице Сергея и на лицах окружающих бойцов при виде протянутого тесака могло соперничать только с удивленно-испуганными глазами старшины, до которого начало доходить, что его могут прирезать.

— Я так и думал. Значит, будем лечить.

Тогда же

Сергей Корчагин и прибывшие бойцы. У костра

…Сползающиеся на глазах края раны, выталкивающие из тела гной, сукровица и кусочки раздробленных костей — довольно неприятное зрелище. Вот тонкой белесой рыбкой показался осколок металла и выскользнул на землю, еще миг, и края раны сомкнулись, оставив тонкий розовый шрам, зигзагом прошедший по коже бедра…

Сложившаяся фигурка в лохматом мешковидном костюме, дергающаяся в судорогах и скребущая землю когтями, вызвала у красноармейцев недоумение, немного разбавившее удивление от волшебного, на их глазах случившегося заживления раны.

— Что это с ним? Как он это сделал? Кто это? — буквально забарабанили по Сергею вопросы.

— Да сам не знаю. Но явно не человек. Да вы сами сейчас слышали. Он когда меня в первый раз увидел, чуть на ломтики не порезал и не съел. Спрашивал, кто я и какой сейчас год. Потом извинился и сам вот так же вылечил. Абсолютно бесчувственный, очень злой и, по-моему, не особо любит людей. Почти постоянно шутит или говорит то, что он считает шутками, иногда очень сильно меняется, как будто в нем просыпается кто-то другой. А крутит его, потому что, как он говорит, у нас в мире очень мало магии, и когда он колдует, его вот так ломает…

— Это получается, что ему…

— Ну да, четыреста шестьдесят девять сезонов.

— Так люди же столько не живут!

— Я тебе сколько раз повторять буду: он дроу. А не какой-нибудь хуманс.

— Слышь, Серега, инопланетянин-то твой того. Может, его прирезать, пока он нас не прирезал?

— Он же вас не прирезал, вылечил, накормил, а ты сразу — того. Старшина, ты это, заканчивай! Я тебе как комсомолец говорю! Нельзя так. Мужик он умный, беспредела творить не будет. Он тут трезвую мысль о создании партизанского отряда высказал. Да и, по его словам, у него военного опыта поболе, чем у нас всех, вместе взятых. Так что за него держаться надо. Видели бы вы, как он вчера немцев валил, безо всякого выражения лица, как мух — хлоп-хлоп, и два трупа, да и потом такую ловушку с мотоциклом сделал — ни в жизнь не догадаешься. Так что мужик он нужный, а что странный, так это у всех бывает.

— Он что, инструктором в Испании воевал?

— Нет, он у себя на родине где-то лет триста в постоянных боях провел, ну, по его словам.

— Сколько? Сергей, лапшу-то не вешай.

— Да он сам так сказал — ему, значит, четыреста шестьдесят девять лет сейчас…

ГЛАВА 11

Дайте, что ли, карты в руки — погадать на короля!

М/ф «Бременские музыканты»

01.07.1941

Ссешес Риллинтар

Коридоры, коридоры, покрытые пылью, — коридоры памяти. Как много находится в их гулких тоннелях — мгновения смеха, грусти, равнодушия. Крупицы воспоминаний перекатываются в закромах разума, всплывая и показывая себя. Вот первая прочитанная книга пролетает, оставляя за собой вкусный шлейф запаха бабушкиных «печенек» — ты ел их не глядя, не в силах оторваться от приключений Мумми-тролля и его друзей. Вот миг радости первой, окончившейся победой поездки на велосипеде. Картины спешат — они наслаиваются друг на друга, переплетаются, показывают фантасмагорические кадры — первая учительница, выпускной, бойня в каком-то подземелье, приемная комиссия, расчлененные человеческие тела, и над всем этим шепот, шепот «Lloth kyorl dos!» — Ллос хранит тебя!

Воспоминания… от них не спрятаться, не убежать, они, как самая лучшая ищейка, найдут тебя и мигом превратятся в самого страшного из палачей — картины пыток, ощущение рукоятки кинжала, вонзающегося в податливую, еще живую плоть. Разум понимает, что это не твое, это не ты! Но память… память, как самый страшный зверь, бьет когтистой лапой, утверждая: «Ты! Это все ты! Помни!»

Судороги бьют беззащитное, скорчившееся тело, выдавливают из хрипящего горла странные для окружающих людей фразы: «Jiv’elgg lueth jiv’undus phuul jivvin!», «A’dos quarth!».

Перед открытыми бессмысленными глазами раз за разом встает картина человеческой деревни с выпотрошенными и разрубленными жителями, валяющимися на улицах, гордость за свое мастерство — ровные разрезы, не потерявшие своих идеальных линий. Терпкий запах начинающей сворачиваться крови…

…Через час он очнулся и, обведя взглядом затихших людей, собравшихся на поляне, улыбнулся:

— Кажется, я окончательно сошел с ума. И знаете, как ни странно, мне это нравится!

Ужасающая гримаса, долженствовавшая быть улыбкой, мелькнула на иссиня-черном лице дроу.

Утро накрыло всех липким холодным туманом, сковывающим члены и заставляющим содрогаться от бесплотных попыток согреться. Утренний марш не задался. Люди шли медленно и как-то неуверенно — вчерашняя сцена буквально давила на их разум и вызывала кучу вопросов, отвлекающих от наблюдения за окрестностями.

— Семен! Ссешес то есть, подожди, вопрос есть.

— Ну, Валерий Сергеевич, спрашивай.

— Тут Сергей сказал, что тебе лет под пятьсот? И вроде лет триста войной занимаешься?

— Есть такое дело.

— А если не секрет — против кого вы там воюете?

— Да не особый секрет — против всех.

— Всех — это кого?

— Гномов, эльфов, орков, ну и вас, людей, до кучи. Мы вообще-то народ добрый…

К вечеру вопрос о карте или языке встал ребром, дальше идти в пустоту было нельзя. Единственный способ заполучить нужного человечка заключался в активной охоте на клиента на большой дороге. Хотя вероятность получить пулю или осколок вместо клиента и карты присутствовала. Но в текущем состоянии команду вести в бой было просто нельзя. У старшины плохо работала нога — организм еще не привык к резкому выздоровлению и периодически напоминал о себе, — во всяком случае, опирался на ногу старшина с опаской.

Поэтому я занялся подготовкой к мероприятию. Отправив ребят за дровами, мы со старшиной принялись разбираться с вооружением. Если старшина занимался чисткой карабинов, то я принялся из гранаты, стрелы и такой-то матери сооружать вундервафлю. Оказывается, если открутить от гранаты ручку и снять терочный запал, оставив детонатор, внутренний диаметр трубочки детонатора оказывается замечательно подходящим для стрелы с обмотанным изолентой древком без наконечника. В итоге при ударе гранатой о твердый предмет стрела окончательно входит в детонатор и вызывает взрыв, в отличие от штатного способа использования, мгновенно. Да понятно, что использование самоделок безо всяких предохранительных устройств — очень опасное дело. Но они имеют много плюсов, начиная с большой дальности использования, по моим прикидкам, под восемьдесят — девяносто метров, и мгновенного срабатывания, в отличие от пяти — семи секунд базовой гранаты. Подготовив таким образом три стрелы с сюрпризом и аккуратно их разобрав на всякий пожарный, я обратился к старшине:

— Валерий Сергеевич, приказ на сегодня такой: становимся лагерем, окончательно долечиваемся и разбираемся с оружием. Мне надо понять, на какие возможности ориентироваться при планировании следующей операции.

— Сделаем, командир.

Достав пулемет, я с озабоченным видом начал его рассматривать. В комплекте были три пятидесятипатронные ленты и футляр с запасным стволом, в принципе — стандартный MG-34, но проблема состояла в том, что, кроме названия и внешнего вида, я о нем ничего не знал, а старшина об оружии вероятного противника знал еще меньше моего. Методом научного тыка мы со старшиной нашли предохранитель, над спусковой скобой в верхнем положении стояла буковка А, в нижнем — S. При нажатии защелки крышка приемника откинулась. Вынув ленту, мы потом очень долго пытались ее правильно вставить обратно, но вроде бы разобрались. Передернув затвор, поставив предохранитель в положение S, старшина нажал спусковой крючок — выпавший патрон и тишина подтвердили наше предположение.

— Командир, а старший сотник — это сколько человек в подчинении?

— Порядка двухсот. Наземная разведка выполняет довольно специфические задачи для наших правителей.

— Это, наверное, типа нашего осназа. Значит, по нашему уставу, ты майор осназа. Сработаемся, значит, товарищ майор.

До обеда, обследовав оставшихся раненых, я выяснил скорость наполнения своего магического резерва — порядка суток на простейшее лечебное заклинание. Данный факт меня не особо порадовал. Но в принципе оставшиеся раны не требовали немедленного вмешательства — были поверхностными, так что их решили залечивать естественным методом.

По поводу применения лечебных заклинаний у меня состоялся довольно содержательный разговор с Сергеем. Молодой, теоретически подкованный комсомолец просто физически не мог смириться с использованием магии:

— Нет, ну, может, в вашем мире вы это колдовством и называете, магией там всякой… Но мы-то точно знаем, что колдовства нет, а все непонятные явления можно объяснить научно. Так что это, должно быть, излучение какое-то, у нас еще не открытое. Обнаружили ведь ученые излучение от распада радия, например, и рентгеновское излучение. А они на человека влияют, науке это известно, так вот и это тоже влияет, по-особенному. Да, многое еще науке неизвестно, но в суеверия впадать не нужно. Сегодня неизвестно — завтра будет известно. Наука на месте не стоит, а особенно наша, коммунистическая.

В ответ на этот монолог я лишь пожал плечами, а старшина, растирая место недавнего ранения рукой, с трепетом в голосе выдал:

— А не все ли равно — хоть пусть от черта! Все нам в помощь, а это главное! Да и, командир, спасибо тебе за ногу. Я уж думал, отбегался. С такой раной, как у меня была, либо от гангрены помирать, либо из-за нее же в лучшем случае напрочь ногу в госпитале коновалы отрежут. Так что, если тебе для твоей магии чего-то надо — травок там каких или кошку сварить, — ты обращайся, поможем! Все больше парней спасем!

На следующий день отъевшиеся окруженцы выглядели повеселевшими, что не могло меня не радовать. У старшины наконец-то разработалась нога, и поэтому я решил выдвинуться восточнее. К десяти часам утра остановились на дневку. Пообедав кашей и сварив котелок кофе, на который ушла последняя вода из фляг мотоциклистов, мы определили очередность охранения и поспали до четырех часов вечера. Через восемь километров натолкнулись на проселочную дорогу, по которой, судя по следам, недавно перемещалась крупная войсковая группа. С удобством разместившись на высоте пяти метров в развилке разлапистой сосны со сломанной верхушкой, я приготовил спецбоеприпас, поместив его в слоты быстрого заряжания на луке. Старшина с бойцами разместился на этой же стороне дороги в придорожных кустах, за поваленной лесиной. После более чем трех часов ожидания мои уши услышали приближающийся с запада звук одинокого двигателя. Сделав знак приготовиться, я натянул тетиву с первой стрелой. Из-за поворота на дорогу выехал четырехосный монстр с маленькой длинноствольной пушкой. Особенно меня порадовала рамочная антенна, огибающая его корпус, — это давало надежду на наличие командного состава. Брезентовая крыша данного чуда просто просила чего-нибудь взрывающегося. Первая стрела ударила в середину брезентового тента и, отрикошетив, без взрыва упала на дорогу. Чертыхнувшись, я схватил вторую. В это время из-под тента показалась голова в немецком шлеме. При попадании по центру тента взрывом эту любопытную голову просто оторвало и отбросило в кювет. Всадив в максимально возможном темпе последнюю стрелу во внутренности бронеавтомобиля, я добился остановки восьмиколесного агрегата.

Выбежавшие из придорожных кустов бойцы, дождались моего подтверждения об отсутствии шевеления в бронемашине, перелезли через борт и открыли боковые дверки.

Авральный шмон силами пяти человек занял порядка трех минут. Разжились двумя карабинами, двумя МР-40, двумя пистолетами и ящиком гранат. Так же из-за разбитой рации был извлечен оглушенный язык с планшетом, в котором обнаружили долгожданную карту. Связав языка и подхватив ящик с боекомплектом от разбитой пушки, мы быстрым шагом удалились в северном направлении. Предварительно я подобрал несработавшую стрелу и аккуратно ее разобрал — потом пригодится.

03.07.1941

Неизвестный немецкий офицер

Словно гром среди ясного неба мы воспринимаем известие о нападении на Советский Союз. В Гайе выслушиваем обращение Адольфа Гитлера, в котором он объясняет свое решение угрозой распространения большевизма. И вот, с дурным предчувствием того, что повторяем судьбы солдат тысяча девятьсот четырнадцатого — тысяча девятьсот восемнадцатого годов, мы выдвигаемся на восток.

Ранним утром двадцать пятого июня тысяча девятьсот сорок первого года наш батальон переходит Вислу и к девяти часам утра выходит к русской границе. Между тем наши основные войска уже успели значительно продвинуться на восток. В нашу задачу входит наступление мобильными силами на Минск и блокирование крупной группировки русских в районе города Белосток. Наступление проходит до такой степени решительно, что отсутствует четкое разграничение сил противника и наших. В нескольких километрах от нас сражаются пехотинцы, что же касается русских, они севернее и южнее нас. Командование все больше и больше запутывается в текущей обстановке. Наш разведбатальон уже раздергали по ротам для подавления и захвата стихийно образующихся очагов сопротивления русских. После напрасных попыток выяснить более-менее ясную картину обстановки в голову приходит только одна мысль: «Враг для нас везде!» Многослойный пирог из окруженцев, заблудившихся русских и немецких батальонов, сводит с ума. В нескольких километрах восточнее Вельска у железнодорожной линии мы проезжаем последние посты охранения пехотного батальона. По обеим сторонам проселочной дороги, по которой направляемся на восток, простираются дремучие леса. Успеем ли мы добраться вовремя, чтобы оказать посильную помощь в захвате моста через реку Нарев, или его захватят без нас? Водитель все больше и больше насилует двигатель нашей четырехосной БМР, пытаясь выжать из него все, что возможно. Прищурившись от ветра, дующего в лицо, я слежу за пролетающей мимо действительностью этой войны. Справа и слева у дороги искореженные, сгоревшие русские танки, грузовики и телеги без лошадей. В одном месте обнаружили замаскированную противотанковую пушку, но Ганс Майер, наш башнер, резко повернув башню, палит из своей двухсантиметровой пушки, пробивая щит орудия и уничтожая прислугу. В этот раз нам повезло, и я надеюсь, что наше везение не оставит нас и в дальнейшем. Связавшись по радио со штабом, я выяснил, что мост еще не взят, так как отряд, отправленный его захватить, встретил на дороге сильное сопротивление из порядка десяти русских танков Т-26. Фактически мы остались единственной силой, которая может предотвратить взрыв или захват русскими моста. Вообще этот лес действует на меня угнетающе, держит нервы на пределе — это не светлые, приветливые леса Эльзаса. Нет, эти русские чащи, как будто вышедшие из-под кисти Босха, своими корявыми стволами и черными провалами теней сводят нас с ума, заставляя со все большим страхом оглядывать окрестности.

Внезапно в крышу нашей БМР-232 что-то ударило. Ганс высунул голову, попытался рассмотреть, что это было. В этот момент раздался взрыв, и меня охватила тьма…

ГЛАВА 12

Как правильно тянуть за язык.

Краткий справочник молодого дроу, том 4, глава 2

3.07.1941

Сергей Корчагин

Допрос немецкого офицера не удался с самого начала. Оказывается, никто из нашей группы не знает немецкого языка. Дроу на вопрос об использовании магии напомнил мне о сломавшемся языковом амулете (вот никогда не привыкну к этим средневековым терминам!). Жестикуляция в области переговоров помогала мало — офицер то и дело начинал орать и вырываться. Из всей его речи в принципе были понятны только многочисленные «шайсе», «тойфель» и «руссише швайне». При приказе показать на карте наше местонахождение эта сволочь попыталась порвать и скомкать карту. Многочисленные предложения расстрелять этого гада посыпались со всех сторон после полутора часов безуспешных мероприятий с пленным.

Окончательно озверев, дроу стянул капюшон и начал ругаться на своем языке. Реакция немца не заставила себя долго ждать, он с большим любопытством осматривал допрашивающего и прислушивался к звукам незнакомой речи. Командир отозвал старшину в сторону, о чем-то с ним посовещался и отправил нас на поиски воды, выделив трофейные фляги и захваченную в бронеавтомобиле канистру. Сам же со старшиной остался на поляне с пленным. Довольно долго поплутав, мы натолкнулись на небольшой овражек с влажными глинистыми стенами. Выкопали на дне яму глубиной по колено и дождались момента, когда вода, просочившаяся через грунт, отстоится, напились и, наполнив емкости, двинулись в обратный путь.

Еще вчера я перезнакомился с ребятами. Парни оказались компанейскими — причем оба из одной деревни, да и на службу пошли вместе. Понарассказывали они мне о плене такого! Как раненых, которые в колонне идти не могли, прикладами забивали, как днями пить не давали, а о еде — так вообще разговор не шел. Про зверства эти парни с простым белорусским говором тихо рассказывают, а сами все белые и желваки на скулах так и играют. Поведал я в ответ, как из окружения с ребятами выходил, как друга своего в лесу хоронил. И хорошо вдруг стало на душе, выговорились мы.

Почти подойдя к поляне, увидели старшину, волокущего большую охапку сухих веток. На невысказанный вопрос, появившийся в наших глазах, старшина пожал плечами и произнес:

— Попросил принести. Зачем-то ему там дров побольше понадобилось…

Если бы в это время на стоянке присутствовал сторонний наблюдатель, он увидел бы следующую картину: вся поляна расчерчена линиями, по краям дымят три костерка, а в середине находится дроу. С какой-то детской, застенчивой улыбкой он медленно достает из привязанного к колышкам немца внутренности и аккуратно, в каком-то сложном порядке, раскладывает. При этом струйки крови, обильно выливающиеся из разреза на животе, моментально впитываются в землю и без следа исчезают…

Через некоторое время земля мелко задрожала, и тело все еще живого офицера, в распахнутых глазах которого застыл вопль приносимой в жертву души, стало медленно в нее погружаться. Когда немца и его внутренности уже наполовину засосало в ставшую вдруг податливой, как кисель, почву, в кустах зашуршало, и на поляну вывалились красноармейцы…

Ну тут, скажу, вывернуло нас не по-детски, все ведь видели — и руки с ногами оторванные, и как бойцы шевелящиеся кишки себе в живот засунуть пытаются. Но от такой мирной, идиллической картины в закатных лучах продрало нас до самых печенок. Сидит этот дроу на корточках около немца, а тот на глазах в землю проваливается, как в болото, засасывает его, и на лице такое — словами не передать, только мурашки по всему телу пробежали от выражения его глаз. А от дроу отблеск зеленоватый такой исходит, и на поляне воздух как будто искривляется. Побросали мы фляги, да и отбежали подальше. А ведь интересно, хоть и страшно до жути. А когда дроу петь тихим голосом начал, так вообще думали — от страха в землю врастем. Голос-то, он, конечно, тихий, да и слова непонятные, а красиво-то как — не передать. Не у каждой девки голосок-то такой будет, и выводит тонко-тонко. Да главная жуть не в этом состоит — подпевают ему, да так тихо, что с первого раза не поймешь кто.

Подпевают-то деревья, листвой шелестя и ветками поскрипывая, трава и та в такт голосу подрагивает и как бы сама к центру поляны тянется. И нам самим на сердце так легко-легко стало, как будто дед мой покойный к себе на колени посадил, курчавой своей бородой затылок щекочет и говорит ласково: «Ну что, внучек, опять коленку-то расшиб, негодник ты мой!» Смотрим то зверство, на поляне творимое, а у самих на глазах слезы стоят. Как потом из шепота древесного голос складываться стал, так вообще и бежать раздумали. Он, голос этот, как будто со всех сторон слышался, куда голову ни повернешь. Мы с парнями, пока разговор длился, извертелись все. Да причем головами вертим — глаза испуганные, а на лицах выражение счастья, как будто в отчий дом после долгой поездки вернулись. Поговорили они там, на поляне, всего минут пять, а я смотрю — у ребят царапины на лицах сами заживают. От немца-то к концу разговора одни колышки остались, в землю он втянулся. Ну а как голос-то говорить перестал, так мы на поляну вышли…

03.07.1941

Ссешес Риллинтар