К пятому этажу можно было бы отнести всю сферу торговли и обслуживания населения, а также жилищно-коммунальное хозяйство.

На шестом этаже и без лифта, а по другой системе отсчета – на самом нижнем этаже в советской системе хозяйства располагалось сельское хозяйство. Оно отставало от других отраслей и по экономической эффективности, и по технической вооруженности, а также по производительности труда. Советское сельское хозяйство не удовлетворяло ни потребностей города в продуктах питания, ни потребностей самой деревни. К тому же социальный статус колхозника и сельского жителя был ниже социального статуса рабочего и вообще жителя города. Ниже был и общий уровень жизни.

Самым серьезным результатом такого построения советской экономики и самой болезненной ее диспропорцией, но также и тормозом ее развития стал постоянный дефицит товаров и продуктов, предназначенных для удовлетворения потребностей населения страны, включая элементарные потребности в пище, одежде, жилище, не говоря уже о более высоких и сложных потребностях. Этот дефицит не позволял развивать и использовать в должной мере нормальные для любого человека материальные стимулы труда. Трудно было рассчитывать на повышение производительности труда в условиях, когда поощрение за лучшую по качеству и по количеству работу было слишком низким. Заработная плата подавляющего большинства рабочих и служащих в СССР, а также оплата труда колхозников была очень низкой. Это был уровень бедности. Однако даже при таком низком уровне доходов населения народное хозяйство страны не могло удовлетворить реальный платежеспособный спрос. Откладывание денег в сберегательные кассы или «кубышки» отражало не рост благосостояния населения страны, а низкий уровень предложения товаров и услуг. При крайне низком уровне производства самых элементарных потребительских товаров и услуг мало кто мог рассчитывать на развитие более сложных форм потребления.

В Советском Союзе не развивалась индустрия развлечений, не были развиты разнообразные формы туризма и отдыха, крайне убогими были и все области духовной жизни и потребления духовных благ. Иметь собственную автомашину было роскошью, доступной для немногих. О поездках за границу в порядке туризма не приходилось и думать. Даже все формы международного научного и технического сотрудничества были предельно ограничены.

В сложившейся ситуации простое повышение заработной платы не решало никаких проблем, но только увеличивало излишки денег в обращении. При строго установленных государственных ценах увеличение шло не столько в обращении, сколько в сбережениях. Необходимо было параллельное и достаточно быстрое увеличение как оплаты труда, так и производства потребительских товаров. Этот процесс происходил, но очень медленно. Достаточно объективные экономические и статистические исследования показывали, что за 15 лет – в 1965 – 1980 гг. реальные доходы населения СССР возросли в 1,5 – 1,7 раза. Но это был слишком медленный рост, если учесть общий низкий уровень доходов у подавляющего большинства граждан страны. Столь же медленным было и увеличение реальных размеров пенсий и всех других форм и видов социальной помощи. Крайне медленным было и увеличение производства товаров потребления. По данным ЦСУ, в 1965 – 1980 гг. производство предметов потребления, которые давала стране промышленность, увеличилось в 2,5 раза. При этом производство сельскохозяйственных продуктов возросло только на 30%, а общий розничный товарооборот увеличился в 2,3 раза. С учетом роста населения страны, а в первую очередь городского населения уровень потребления, а следовательно, и уровень жизни оставался очень низким. Сумма вкладов населения в сберегательных кассах возросла с 18,7 млрд. рублей в 1965 г. до 156,5 млрд. рублей в 1980 г. В последующие 4 года вклады населения увеличивались ежегодно на 10 млрд. рублей. Но этот рост финансовых резервов у населения свидетельствовал не о росте благосостояния, а о низком уровне производства потребительских товаров и услуг в стране.

Уже приведенных выше фактов и цифр достаточно, чтобы понять, что советская экономика зашла в тупик и утратила многие стимулы для развития. Необходимо было решительным образом изменить приоритеты, поставив на первое место в качестве целей государственного и экономического, а также социального и культурного строительства не нужды военно-политического соперничества, а нужды населения, простых людей, граждан страны. Народу страны было трудно мириться с таким социализмом, который и через 50 – 60 лет после победы социалистической революции не обеспечивал ему достойных условий жизни и работы, вполне доступных при том общем уровне развития производительных сил, который был уже достигнут и в СССР, и во всем мире. Как уже говорилось выше, в странах развитого капитализма только 10% всей экономики составляла военная экономика, т.е. производство оружия и содержание армии и флота.

Общий рост экономики в западных странах в 60 – 70-е гг. обеспечивался в первую очередь за счет роста производства потребительских товаров и в первую очередь за счет роста производства бытовых товаров длительного пользования, легковых автомобилей, за счет туризма и улучшения питания, а также роста такого сектора, как медицинские услуги. Уже в 70-е гг. на Западе стала очень быстро развиваться индустрия информации и знаний. В США производительность труда в сельском хозяйстве была существенно выше, чем производительность труда в промышленности. К середине 1980-х гг. в западных странах индустрия информации составляла до 30% от всего ВВП и удельный вес этого сектора продолжал расти. Какой смысл был в развитии военной индустрии в СССР, если главной опасностью для самого существования Советского Союза как социалистического государства была бедность основной части населения страны?

О бедности народа

Главной экономической проблемой Советского Союза в 1980-е гг. была бедность народа. Основная часть населения страны жила все еще в условиях большой бедности и отнюдь не только по европейским масштабам. Было невозможно объяснить эту бедность иначе как ошибками и просчетами властей. Вся идеология КПСС строилась на обещаниях и гарантиях значительного улучшения жизни. Об этом говорили и писали в программных документах 30-х гг., в 40-х гг. В 1961 г. на XXII съезде КПСС была принята Программа КПСС, в которой всем советским людям гарантировалось изобилие уже через 20 лет. Но 20 лет прошло, а бедность осталась. Она была не столь вопиющей, как в 30 – 40-е гг., но ощущалась субъективно еще сильнее, чем в прошлом. Тогда были не только обещания, но и надежды. Но сегодня обещания были заменены ложью о «развитом социализме», а бедность осталась. Особенно большая бедность была на большей части сельской местности. Наиболее сильно она ощущалась в центральной нечерноземной зоне, а также на северо-западе. Бедной оставалась уральская и сибирская деревня. Бедными были и большинство провинциальных городов. Очень бедными были республики Средней Азии, уровень жизни и доходы здесь были в 2, а то и в 3 раза меньше, чем в Белоруссии и на Украине. Население Москвы и Ленинграда жило лучше, но и здесь жители города во многих отношениях бедствовали. Проблемы с нормальным жильем, получением медицинской помощи, даже с хорошим питанием имелись более чем у 50% жителей столиц. Эта бедность усиливалась и множеством запретов на проявление частной инициативы, а также множеством идеологических ограничений, которые болезненно переживались интеллигенцией. В целом жизнь основной массы советских людей можно было оценить как бедную и лишенную многих стимулов. Конечно, пропаганда рисовала нам еще более тяжелые условия жизни простых людей не только в странах «третьего мира», но и в странах Запада. Но в 80-е гг. в это уже мало кто верил. Конечно, у социалистического строя было много преимуществ. Но в условиях общей бедности и недостатка потребительских товаров реализовать эти преимущества было трудно. Огромная работа по созданию промышленного потенциала: БАМ и Братская ГЭС, оросительные каналы и целина, нефть Сибири и металл Урала, космические успехи и военная мощь страны, – все эти успехи не были выдуманы, это было не мифом и не иллюзией. Но тем более настойчиво возникал вопрос: почему при всем этом люди продолжают по большей части жить в бедности и нищете? Но руководители страны и партии уже не могли ни признать этого факта, ни прямо ответить на возникающие вопросы, ни разработать быстрой и эффективной политики по преодолению бедности. Только лозунг борьбы с бедностью, а не лозунг борьбы с алкоголизмом или ускорения в машиностроении мог как-то укрепить теряющий авторитет и поддержку режим.

Все концепции социализма и XIX, и XX веков, включая марксизм и ленинизм, в конечном счете сводились к обязательствам дать народу, населению страны, пролетариату и крестьянству обеспеченную и свободную жизнь. Все остальные формулы имели уже вторичный характер. Но мир, да и сами мы, видел в повседневной жизни страны по преимуществу бедный и несвободный народ. Именно это рождало протесты и недовольство. Даже демократия имела вторичный характер. При сохранении бедности гласность могла только разжечь недовольство. Постепенное развитие демократии нужно было сочетать с какими-то быстрыми и эффективными мерами по улучшению жизни народных масс. Но ясного понимания необходимости такой политики не было ни у Горбачева, ни у тех людей, которые его окружали. Страна могла бы укрепиться, если бы положение дел для простых людей, для народных масс стало заметно улучшаться. Она могла бы сохраниться и в том случае, если бы уровень жизни хотя бы не стал заметно ухудшаться по сравнению с тем, что был в стране к 1985 г. Но кризис был неизбежен при заметном ухудшении жизни, а развитие гласности, как ни печально это признать, могло бы только облегчить развитие этого кризиса, так как оно открывало широкие ворота прежде всего для критики – и состояния дел в стране, и политики КПСС и ее лидеров.

Советский Союз не претендовал в 50 – 80-е гг. на мировое господство и фактически отказался от идеи мировой революции, хотя его и продолжали в этом обвинять все идеологические противники. Но он не отказался от претензий на мировое лидерство, и эти претензии лежали в основе идеологии КПСС. Советский Союз претендовал на признание того, что наш социалистический строй, «развитой социализм» является наиболее прогрессивной социальной и экономической системой в мире, что именно Советский Союз дает образец, по которому должны будут равняться и все страны «третьего», или развивающегося, мира, и все развитые страны западного мира. Однако мы не могли подкрепить эти претензии реальными успехами и прежде всего успехами в уровнях жизни. И об этом часто писали и говорили наши идеологические и политические противники. Я уже приводил выше некоторые высказывания на этот счет Генри Киссинджера. Другой активный противник России и СССР, Збигнев Бжезинский, писал как раз в начале 1985 г.: «Необычной чертой советских претензий на мировое господство является то, что СССР явно не обладает качествами, которые позволили бы ему занять место Соединенных Штатов в качестве державы номер один. Советский Союз не может осуществлять финансовое лидерство. Его экономика не может служить мощной мастерской и поставщиком технологических новинок для мирового прогресса. Советская массовая культура не пользуется популярностью в мире, а ведущие мыслители и художники бегут из СССР при первой возможности. И если Америка будет по каким-то причинам лишена своего ведущего положения, то СССР не сможет занять ее место. Главная причина этого лежит в самой системе русского коммунизма. Ее бюрократизм, централизация и догматизм в принятии важных решений сдавили социальную и экономическую инициативу до неслыханной степени. В результате все показатели развития, за исключением военных, оказываются средними или ниже того. Решение о производстве какого-нибудь товара, который являлся бы конкурентоспособным на мировом рынке, до сих пор является политическим решением, принимаемым на высшем уровне. Советская экономика в течение многих лет держится на приносимых населением жертвах, несоразмерных ничтожным результатам. Может быть, никогда в истории даровитый народ, обладающий огромными природными ресурсами, не работал так тяжело и так долго, чтобы произвести так мало»[38]. Эти высказывания тенденциозны и субъективны. Но в основном они соответствовали реальному положению дел в СССР и в мире.

Экономическую мощь и экономический уровень стран мира было принято рассчитывать не по общим суммам валового производства, а по производству ВВП на душу населения. Расчеты делаются здесь как по официальным валютным курсам, так и по фактической покупательной способности валют. К относительно развитым капиталистическим странам или вообще к капиталистическим странам экономисты относили 26 стран. Это были страны с «твердой» валютой, и поэтому объемы ВВП на душу населения по официальным валютным курсам практически совпадали с данными, которые были получены по фактической покупательной способности валют. По данным, которые публиковались и в советской экономической печати, объем ВВП на душу населения увеличился в развитых капиталистических странах в период с 1950 по 1976 г. в 3,8 раза и составлял в среднем 5,9 тысячи долларов против 1,55 тысячи в начале этого периода. Список возглавляли в 1950 г. 15 стран, и все эти же страны остались в списке 15 ведущих в экономическом отношении стран и через 26 лет, хотя соотношение между ними несколько изменилось. Ниже приведены на этот счет две достаточно показательные таблицы.

ВВП на душ унаселения в 1950 г.

(в долларах по официальным валютным курсам и в ценах 1970 г.)

Германия в 1950 г. уже начала преодолевать послевоенную разруху благодаря плану Маршалла. Другие страны, воевавшие на стороне агрессивного блока, все еще бедствовали. ВВП на душу населения в Австрии составлял в 1950 г. всего 700 долларов, Италии – 650 долларов, а в Японии – 380 долларов. Средний уровень ВВП на душу населения составлял в 1950 г. в странах Латинской Америки 370 долларов, в Северной Африке и на Ближнем Востоке – 195 долларов, в Южной и Юго-Восточной Азии – 80 долларов.

Через 26 лет положение дел изменилось, и советская печать видела в этом подтверждение закона неравномерности развития капитализма.

ВВП на душу населения в 1976 г.

(в долларах по официальным валютным курсам и в ценах 1976 г.)

Существенно увеличилось производство в Австрии (5410) и в Японии (4935), а также в Италии (3040). Медленно росло производство в Англии (3940), которая сосредоточилась не столько на производстве, сколько на финансовых операциях и недвижимости[39].

Привести аналогичные данные по СССР в расчете на твердую валюту было бы очень трудно. Проводились и у нас, и за границей различные подсчеты по разным методикам. Из этих подсчетов получалось, что в 1950 г. в Советском Союзе ВВП на душу населения составлял от 1000 до 1200 долларов, т.е. находился на уровне послевоенных Франции и ФРГ. К 1976 г. ВВП в Советском Союзе увеличился в 3 раза и составил на душу населения цифру от 3500 до 3800 долларов. По темпам роста мы обгоняли в эти 26 лет и США, и Англию, но существенно отставали от Германии и Японии. По общей величине ВВП на душу населения из 20 главных капиталистических стран Советский Союз обгонял только Италию. Один из американских экономистов-экспертов, Сирил Блэк, из Принстонского университета писал: «В течение почти 50 лет сравнительное положение СССР по комплексу экономических и социальных показателей почти не изменилось. По производству продукции на душу населения (поскольку это возможно определить по имеющимся весьма ограниченным данным) СССР не сумел обойти ни одну страну с 1917 г., за исключением разве что Италии, и те 19 или 20 стран, которые стояли выше России в 1900 и 1919 гг., находятся выше ее и сегодня»[40].

В 1976 г. в Латинской Америке ВВП на душу населения поднялся до 1310 долларов. В Северной Африке и на Ближнем Востоке – до 1350 долларов. В Южной и Юго-Восточной Азии ВВП поднялся до 230 долларов на душу населения.

До конца XX века оставалось 25 лет, и многие страны мира старались пройти эту четверть века как можно более успешно. Далеко не всем это удалось.

Углубление финансового кризиса в СССР

Самым болезненным и неожиданным для руководства СССР и КПСС стало обострение в 1987 – 1988 гг. финансового кризиса, о котором я уже писал выше. У государства не было достаточных валютных средств для оплаты импорта критически важных товаров, а также для продолжения в прежних размерах внешней помощи своим союзникам за границей и для расходов по многим скрытным операциям в рамках советской двойной и тройной бухгалтерии. Между тем новый министр финансов СССР Б.И. Гостев, сменивший неожиданно умершего В.Ф. Гарбузова, предупреждал М.С. Горбачева, что прогнозы финансовой ситуации на ближайшие 2 – 3 года не сулят никаких улучшений. При участии экспертов многих ведомств было принято решение ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О перестройке финансового механизма и повышении роли Министерства финансов СССР в новых условиях хозяйствования». Это решение за № 819 от 17 июля 1987 г. помогло Министерству финансов усилить контроль за более экономным расходованием средств бюджета. Однако никакие бюрократические решения не могли уже изменить неблагоприятное для страны общее развитие финансовой ситуации. Даже по официальной статистике дефицит государственного бюджета, который в 1985 г. составил 1,4 млрд. рублей, поднялся в 1987 г. до 52 млрд. рублей, а в 1988 г. превысил 80 млрд. рублей. Закрывать эту громадную дыру в бюджете было просто нечем. Государство действовало в сложившейся ситуации достаточно примитивно – оно увеличивало выход в обращение ничем не обеспеченных ассигнаций. При жесткой системе ценообразования это приводило к быстрому опустошению прилавков и к скрытой инфляции. По официальным данным, инфляция в 1987 и 1988 гг. составила примерно 7 – 7,5% в расчете на год. Однако реальная инфляция была, несомненно, выше. Многое в финансовых делах СССР было засекречено, а о некоторых тенденциях даже министр финансов СССР Б. Гостев не решался доложить откровенно в директивные инстанции. Так, например, выступая на одной из высоких коллегий, он впервые решился признать, что в СССР существует и скрытый дефицит бюджета, покрываемый заимствованиями из Сбербанка. Это заявление министра произвело замешательство, и Гостев не решился назвать точную и весьма значительную цифру таких заимствований[41]. По официальным данным, внутренний государственный долг увеличился в 1985 – 1988 гг. с 141,6 млрд. рублей до 398,2 млрд. рублей. Были засекречены и цифры государственного внешнего долга, которые, как мы узнали позже, составляли на конец 1988 г. 25 млрд. долларов. Золотой запас Советского Союза, хранящийся в погребах Гохрана, составлял тогда еще 800 тонн золота. Для такой страны, как Советский Союз, внешний долг был еще невелик, но и золотой запас также был небольшим. Самым тревожным были направление событий и ход дел, в которых не было видно никакого перелома. Простые подсчеты показывали, что при сохранении тенденций, взявших верх в 1986 – 1988 гг., уже через два-три года внешний долг возрастет до 100 млрд. долларов, а золотой запас страны иссякнет. И что нужно будет делать дальше? Не оправдывались и надежды на экспорт энергоносителей, так как цена на нефть оставалась низкой. Советский Союз существенно увеличил физические объемы своего экспорта. Если принять за 100 уровень 1980 г., то в 1985 г. он поднялся до цифры 110, а в 1988 г. до цифры 130. Экспорт нефти увеличился со 117 млн. тонн в 1985 г. до 144 млн. тонн в 1988 г. Однако выручка от экспорта в это же время упала с 72,6 до 67 млрд. рублей. Был уменьшен по необходимости и импорт – с 69,4 до 65 млрд. рублей. Однако это сокращение происходило слишком медленно, и общие доходы от внешней торговли быстро и заметно уменьшались.

Ситуация, которая сложилась в финансовой сфере, была тупиковой, и у руководства КПСС не было никакого ясного решения и даже предложений на этот счет. Надо было свертывать антиалкогольную кампанию, и это было сделано как раз в 1988 г. Но быстрых поступлений в бюджет ждать не приходилось. Для восстановления данной статьи дохода требовалось 3 – 4 года. Надо было сокращать военные расходы и прекращать войну в Афганистане. Решения на этот счет также были приняты, но и здесь невозможно было действовать быстро. Надо было вести переговоры и заключать соглашения, экономический эффект от которых мог наступить только через 3 или даже через 5 – 6 лет. Не только военные эксперты, но и экономисты знали, что если дивизия или армия уже создана, то поддержание ее на определенном уровне требует меньше средств и сил, чем расформирование. Военные люди, уволенные в запас досрочно, имели полное право на компенсацию, на трудоустройство и на предоставление жилища по новому месту жительства и работы. Они не могли оставаться жить на советско-китайской границе, в военных городках в Средней Азии или в Восточной Германии. Единственное решение, которое приходило в голову советникам М. Горбачева, состояло в том, чтобы существенно увеличить заимствование валютных средств у западных стран и продолжать эти заимствования еще в течение 4 – 5 лет, пока не будет запущен в ход некий «новый хозяйственный механизм», о природе которого мало кто мог сказать тогда что-либо ясное и определенное. Расхождения были главным образом в том, на что следует потратить заемные средства. Академик Станислав Шаталин, к мнению которого в 1988 г. очень прислушивался М. Горбачев, говорил и писал: «Я думаю, нужно отважиться и взять на Западе кредит, на который надо приобрести новейшие технологии и построить заводы по производству автомобилей и электронной бытовой техники. Разумеется, можно поступить проще – полностью воспользоваться займом для покупки товаров. На какое-то время они ослабят напряженность на рынке, но вскоре дефицит снова возьмет нас за горло, нам понадобятся новые товары, и так до бесконечности. Закупать надо именно технологию и современные мощности и вводить их в наикратчайшие сроки. Я предлагаю импортировать и малогабаритную технику, которая крайне необходима для реализации новых экономических отношений на селе. И уж если СССР спокойно импортирует зерно, мясо, сливочное масло, то не надо скупиться и на импорт лекарств»[42].

От покупки новых технологий и современных мощностей до их эффективной эксплуатации требуется много времени – 10 или 15 лет. А есть ли они у режима Горбачева? Поэтому экономист и писатель Николай Шмелев предлагал идти другим и, как ему казалось, более быстрым путем. Он писал: «Сегодня больше всего нужны не темпы, нужен насыщенный товарами рынок и видимое всем повышение технического уровня и качества нашей продукции. Это и будет успехом нового хозяйственного механизма, успехом перестройки. Необходимо в ближайшее время предпринять экстраординарные усилия для насыщения внутреннего рынка продовольствием и товарами широкого потребления. Существенных сдвигов в работе легкой, пищевой и бытовой промышленности за год-два, по-видимому, не достичь. Индивидуально-кооперативный сектор в городе тоже только-только начинает подавать признаки жизни. Сегодня в решении проблемы насыщения рынка видятся лишь две серьезные возможности с надеждой на быструю отдачу. Это, во-первых, простор товарным, рыночным отношениям на селе, снятие всех – именно всех – административных пут и ограничений в сельском хозяйстве и замена обязательных натуральных поставок денежным налогом. Во-вторых, необходимо изыскать возможности для существенного роста импорта товаров народного потребления. Средства для подобного импорта могут быть получены разными путями: увеличением продажи золота в течение ряда лет, использованием наших валютных резервов, привлечением иностранного кредита. Платежная репутация наша на мировых финансовых рынках весьма солидная, а уровень задолженности страны, несмотря на ее рост в последние два года, минимален»[43].

Как С. Шаталин, так и Н. Шмелев хорошо понимали, что массированные валютные заимствования можно было делать лишь в течение нескольких лет. А что дальше? По их мнению, за эти несколько лет Советский Союз должен осуществить «радикальную экономическую реформу, основанную на революции в отношениях собственности и на глубочайшей демократизации всей нашей жизни» (С. Шаталин), «создать новую хозяйственную систему», «провести несколько крупных акций», «справиться с проблемами научно-технического прогресса», «изменить социальную и духовную обстановку, в которой протекает наша жизнь», «разрешить предприятиям выпускать и продавать людям акции и облигации по высокой ставке дохода», «развить сферу услуг», «высвободить излишки рабочей силы» (Н. Шмелев). Многие из этих предложений были чистой утопией, а у Шаталина просто блефом. Другие предложения были разумны, но они требовали большой работы на протяжении многих лет. В такой работе, как «насыщение рынка» или «овладение проблемами научно-технического прогресса», ничего разумного нельзя было сделать в порядке чрезвычайных мер. Но главным условием выхода из экономических и финансовых тупиков и кризисов, в которые попала страна, было наличие высококомпетентных лидеров. Но именно такой группы лидеров Советский Союз в 1987 – 1988 гг. не имел. И это был наш главный дефицит.

Экономические начинания 1987 – 1988 гг.

Экономический и финансовый кризис развивался в недрах советской экономики достаточно быстро, но до верхов партии и государства сигналы доходили не сразу и в сильно ослабленном виде. Всех обеспокоил, однако, сбой, который произошел в январе 1987 г., когда промышленное производство в стране упало сразу на 6% по сравнению с декабрем 1986 г. Наибольший спад произошел в машиностроении, легкой и химической промышленности и в металлургии. Начались заседания и совещания. Было решено подготовить и провести специальный Пленум ЦК КПСС по проблемам экономической реформы. В комиссию по подготовке Пленума, кроме М. Горбачева и Н. Рыжкова, вошла группа ведущих экономистов страны: А. Аганбегян, Л. Абалкин, Н. Петраков, В. Медведев, С. Ситарян, В. Павлов. Впервые в комиссию такого уровня был приглашен и Г.Х. Попов. Как писал позднее М. Горбачев, «в марте 1987 г. мы наконец приблизились к пониманию того, какой должна быть тактика разработки и проведения экономической реформы». Горбачев признает, однако, что к такому же пониманию тогда еще не приблизились ни Н.И. Рыжков, ни давивший на премьера «мощный директорский корпус». «Стали постепенно возникать представления о главе правительства как о приверженце консервативных взглядов». Николай Рыжков с подобными упреками не был, конечно же, согласен. Вспоминая начало 1987 г., он писал позднее о «реформаторском зуде Горбачева», о «несвоевременности и абсурдности его предложений», о «непонимании существа вопросов и тонкостей экономической жизни». При подготовке к Пленуму ЦК, по свидетельству Н. Рыжкова, «стали четко вырисовываться два крыла: одни – реалисты, прошедшие большую производственную школу, знающие жизнь не по лозунгам, и другие – пришедшие к вершине власти по комсомольско-партийным служебным ступенькам. Первые поддерживали предложения Правительства. Вторые подталкивали генсека к явному развалу экономики. Мы понимали, что если возобладает точка зрения Горбачева, – то экономика начнет рассыпаться»[44].

Пленум ЦК КПСС, состоявшийся в конце июня 1987 г., принял решение «О задачах партии по коренной перестройке управления экономикой». Оно было подкреплено серией законов и постановлений, принятых в самом конце июня 1987 г. Верховным Советом СССР. Нет необходимости подробно говорить сегодня о судьбе всех этих постановлений и законов, которые даже в совокупности не заключали в себе коренной перестройки, ибо не затрагивали ни основных отношений собственности, ни общей системы власти и управления. Однако о некоторых важных экономических начинаниях 1987 и 1988 гг. нужно сказать отдельно.

Только теперь, летом 1987 г., когда экономическое положение в стране стало ухудшаться, а уровень жизни населения начал заметно снижаться, в ЦК КПСС изменили акценты при постановке главных задач. Выступая на Пленуме с докладом, Михаил Горбачев впервые начал говорить о приоритетности для партии решения трех задач: продовольствие, жилье, а также товары и услуги, т.е. материального благосостояния народа. На решение этих задач и были направлены все главные начинания 1987 г.

Еще в конце 1986 г. Верховный Совет СССР отменил все принятые в середине этого же года постановления и указы об усилении борьбы с «нетрудовыми доходами». Был принят Закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Этот закон начал действовать с мая 1987 г. Такой закон был бы очень актуален и в 1947, и в 1967 гг., и только нелепый догматизм мешал в СССР развитию этого небольшого, но крайне важного для населения страны сектора экономики. Даже в Конституции СССР 1977 г. в статье 17 было зафиксировано «допущение в соответствии с законом индивидуальной трудовой деятельности в сфере кустарно-ремесленных промыслов, сельского хозяйства, бытового обслуживания населения, а также другие виды деятельности, основанные исключительно на личном труде граждан и членов их семей». Однако закон на этот счет появился только через 10 лет. Каждый чиновник понимал различие между понятиями «допущение» и «поощрение». Конечно, в разных формах индивидуальная трудовая деятельность существовала всегда. Тысячи женщин, например, в Москве выполняли работу портних и вязальщиц, печатали на машинке, выполняли работу сиделки или няни. Сотни людей принимали заказы на ремонт мебели и часов, на переплет книг, на покупку или продажу книг. По всей стране летом кочевали тысячи небольших строительных бригад. Однако все эти работы составляли теневой сектор советской экономики. Теперь этот сектор выходил на свет и мог существенно расширить свою полезную для людей деятельность. Право людей на труд было расширено, как и общие возможности проявления частной инициативы. Было разрешено открывать частные парикмахерские и косметические кабинеты, фотоателье, даже небольшие кафе и закусочные, консультационные бюро и т.д. Закон разрешал заниматься индивидуальной трудовой деятельностью не только в свободное от работы на государственных предприятиях время, как это было раньше, но и как главным видом деятельности, привлекая себе в помощники членов семьи и друзей, создавая небольшие товарищества и кооперативы.

Очень осторожные, но важные меры были приняты в сфере внешней торговли. Право непосредственного выхода на мировой рынок было предоставлено 20 министерствам, а также 70 крупнейшим предприятиям и объединениям. Со странами СЭВ все крупные предприятия, а также строительные организации могли поддерживать связи и заключать сделки без посредников. В недавнем прошлом даже для покупки пяти вышедших из строя подшипников изготовленного в Польше подъемного крана надо было обращаться не непосредственно к предприятию-изготовителю, а в Министерство внешней торговли СССР.

Были сняты многие, хотя и далеко не все ограничения на право купли-продажи частных домов в сельской местности и в пригородных районах. Еще во времена Н.С. Хрущева были приняты законы, по которым жители городов имели право владеть только одним жилищем – квартирой или домом. Право на приобретение дачи или дома в пригороде было очень большой привилегией для немногих. Опустевшие по разным причинам дома в ближнем и дальнем Подмосковье переходили к наследникам, которые имели право продать их не жителям Москвы, а только не имеющим жилья жителям Подмосковья. К началу 1988 г. в Московской области стояли пустыми или даже полуразрушенными более 35 тысяч домов. Только теперь жителям Москвы предоставили право покупать дома и дачи в Подмосковье и иметь, таким образом, дополнительное жилье.

Постепенно расширялись права промышленных предприятий; на этот счет один за другим были приняты несколько законов. Многие предприятия переводились на почти полный хозяйственный расчет и самофинансирование. Не повсеместно, но все же на многих предприятиях в порядке эксперимента было рекомендовано провести открытый и гласный подбор хозяйственных руководителей с последующими выборами директора завода, фабрики, комбината. Уже первый закон о предприятиях, принятый после оживленного, но хаотичного и поспешного обсуждения, вызвал множество последствий, как позитивных, так и негативных, и было очень трудно вывести какой-то общий его результат. Получив довольно большую самостоятельность, предприятия сразу же сократили производство относительно более дешевой продукции, увеличили фонды оплаты труда, а также цены на многие виды своей продукции, которая пользовалась повышенным спросом. Это было естественным и вполне предсказуемым результатом предоставления права коллективам предприятий бесконтрольно распоряжаться государственными, т.е. «чужими», деньгами. С такими же результатами сталкивались еще югославские реформаторы, стремившиеся перевести все свои главные предприятия на самоуправление и не слишком преуспевшие в этом. При всех разговорах о самостоятельности и коммерциализации предприятий реальной самостоятельности не было, так как вышестоящие ведомства сохранили за собой право размещать на заводах и фабриках государственный заказ в размере до 100% объема выпускаемой продукции. Разница с прежней системой планирования заключалась лишь в том, что ресурсы по госзаказам в централизованном порядке теперь не распределялись. И по смыслу, и по букве нового закона о государственных предприятиях наибольшие права на этих предприятиях получал трудовой коллектив. В законе было прямо сказано, что «на государственном предприятии трудовой коллектив использует общенародную собственность как хозяин». Однако было не ясно, каким образом и с помощью каких средств и каких юридических норм трудовой коллектив может осуществлять эти права. Что делать, если важный для данного предприятия вопрос надо решить быстро, а на предприятии трудятся 30 тысяч человек? «Права есть! – писал один из советских профсоюзных лидеров. – Но как их реализовать?» Ни практический опыт, ни наука, ни текст закона не давали ответа на большую часть возникавших проблем. «Реформа или пародия на нее?» – задавался вопросом экономист Павел Бунич[45].

Закон СССР о государственном предприятии (объединении) был принят Верховным Советом СССР 30 июня 1987 г. Он вступил в действие с 1 января 1988 г. Предполагалось, что в 1988 г. закон будет распространен на 50% предприятий, а в 1989 г. – на остальные. Однако реальные попытки начать работу по-новому были предприняты не более чем на 5 или 10% предприятий. Некоторые из публицистов и историков 1990-х гг. называли данный закон одной из главных причин распада СССР. Анатолий Уткин писал на этот счет: «В ажиотажной обстановке 1988 г. Закон о государственных предприятиях был принят в качестве обязательного на всей территории страны. Идея была простой: каждое предприятие, большое или малое, получало права распоряжения своим бюджетным фондом, что должно было, по мысли реформаторов, повести к более эффективному строительству каждым предприятием своего производства. Но вышла ошибка психологического характера. Не заботясь о неведомом будущем, советские хозяйственники начали процесс удорожания своей продукции, за которым следовало увеличение зарплат без обновления и реструктурирования производства, улучшения качества труда и продукции. Эйфория оказалась короткой. Финансово-промышленные руководители в Москве запаниковали, но было поздно. Да и невозможно было уже представить, что Горбачев свернет свою главную экономическую реформу. Не тот это был человек, чтобы прилюдно признать ошибку. Предоставленные себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив коммунистическую систему де-факто еще до того, как была продумана реальная альтернатива»[46]. Это ложная картина. Процессов, о которых писал А. Уткин, просто не было. Закон о государственном предприятии не был реализован: он забуксовал еще в 1988 г., а в 1989 г. потерпел фиаско. К концу 1989 г. об этом законе просто перестали вспоминать. Процесс даже «не пошел». В СССР в то время не было инфраструктуры, которая позволила бы предприятиям отправляться в «свободное плавание». Не было посреднических организаций, товарно-сырьевых бирж, не было банков, которые могли бы наладить механизмы закупок сырья и сбыта продукции, получения кредитов и инвестиций. Директора предприятий предпочли не рисковать, стараясь в первую очередь получить по максимуму госзаказ, который служил им гарантией и снабжения, и сбыта. Рыночная система гораздо сложнее системы государственного управления. К тому же рынок не отменяет государственного регулирования, которое должно принимать в расчет интересы всего общества, включая и интересы будущих поколений. В конечном счете Закон о государственном предприятии не улучшил, а ухудшил работу как отдельных предприятий, так и всей системы советского народного хозяйства. Увеличился и дефицит нужных населению страны товаров и услуг, но также и инфляция. Это было результатом чрезмерно поспешного и непродуманного реформирования.

Не были успешными и попытки создания совместных с западными фирмами предприятий. Такие предприятия возникли только в экспериментальном варианте – в Москве, в Эстонии, в Иркутске. Московские станкостроители попытались наладить совместную работу с германскими станкостроителями, эстонские текстильщики и фармацевты попытались наладить сотрудничество с финскими фирмами. Лесопромышленные предприятия Иркутской области создали несколько предприятий по производству пиломатериалов совместно с одной из крупных японских фирм.

К экономическим начинаниям 1987 – 1988 гг. следует отнести и всеобщее увлечение кооперативами. Крупные и уже сложившиеся в рамках административно-командной системы предприятия изменять и реформировать оказалось слишком трудно. Другое дело кооперативы, которые имели в нашей стране столетнюю историю, но влачили теперь жалкое существование. Речь в данном случае идет не о колхозах, многие из которых не только управлялись как государственные аграрные предприятия, но и формально были реорганизованы в совхозы. Я имею в виду промысловую и торговую кооперацию, которая довольно быстро развивалась еще в годы НЭПа. Это развитие было сильно ограничено в 30 – 40-е гг. Но уже в 1950 – 1955 гг. промысловая и сбытовая кооперация начала опять быстро развиваться. На конец 50-х гг. в СССР насчитывалось более 60 тысяч различных предприятий промысловой кооперации, на которых было занято более двух миллионов человек. Однако в 1960 г. по инициативе Н.С. Хрущева началось ограничение, а потом и фактическая ликвидация кооперативной собственности. Колхозы было предложено перевести на статус совхозов, была фактически прекращена и деятельность промысловой кооперации[47].

Выступления в поддержку кооперативных форм собственности и в сельском хозяйстве, и в промышленности, а также в сфере услуг начались еще в 1986 г., в том числе и на XXVII съезде КПСС. В этом же году начали возникать и первые еще достаточно примитивные кооперативы – небольшие пошивочные мастерские, мастерские по ремонту бытовой техники и др. В 1987 г. развитие кооперативов ускорилось. За год в СССР было создано около 15 тысяч кооперативов, которые работали в производстве товаров народного потребления, в торговле, в общественном питании и в сфере услуг. Это движение получило поддержку руководства правительства и партии. На 4-м Всесоюзном съезде колхозников в марте 1988 г. Михаил Горбачев выступил с речью, которая при публикации получила заголовок: «Потенциал кооперации – делу перестройки». Сам этот съезд должен был служить поддержкой кооперативных форм собственности – колхозов в деревне осталось гораздо меньше, чем совхозов. Большим энтузиастом кооперативов стал и премьер Николай Рыжков. Он активно поддержал, в частности, большую клинику-институт по лечению глазных болезней, которая была создана врачом-офтальмологом Святославом Федоровым на основе принципов самоуправления и коллективно-кооперативной собственности. Именно Н. Рыжков в мае 1988 г. делал доклад о развитии кооперации в СССР на сессии Верховного Совета СССР, которая после недолгого обсуждения приняла 26 мая 1987 г. Закон «О кооперации в СССР», определявший место кооперации в экономике страны, принципы и формы деятельности кооперативов.

В 1988 г. кооперативы возникали везде как грибы после дождя. Их численность превысила 100 тысяч, а к концу 1989 г. приблизилась к 200 тысячам. К концу 1990 г. в кооперативах работало около 3 млн. человек, и они производили продукции более чем на 60 млрд. рублей[48]. Многие из олигархов 1990-х гг. начинали свой бизнес именно в кооперативах. Очень много кооперативов возникло в сфере общественного питания, в строительном бизнесе, в торговле, в издательском деле. Даже государство попыталось создать несколько сот кооперативов – для продажи отходов, устаревшей самолетной и военной техники, в том числе и за границу. Однако общих проблем советской экономики кооперативы решить не могли. Даже в самом лучшем для них 1990 г. кооперативы давали не более 3 – 4% всей промышленной продукции СССР и в них было занято около 2% всего экономически активного населения страны.

Говоря о положении дел в сельском хозяйстве, Михаил Горбачев явно отдавал предпочтение колхозам над совхозами. Но он был готов поддержать и некоторые новые формы ведения дел в сельском хозяйстве. Еще в своем докладе на XXVII съезде КПСС М. Горбачев говорил о необходимости развивать в деревне все виды подряда, включая коллективный, семейный и личный. Речь шла о передаче части колхозной или совхозной земли в аренду какому-то коллективу, семье или отдельному фермеру, которые могли бы эту землю более продуктивно использовать. При этом после уплаты аренды или налога новые подрядчики могли свободно распоряжаться плодами своего труда. Сам М. Горбачев опирался в данном случае на опыт корейских овощеводческих хозяйств, который он знал и поощрял в своем Ставропольском крае. Этот опыт слабо распространялся в других областях и краях, и его противники говорили и писали о «прудонистском уклоне» или о «советской столыпинской реформе». Но теперь критика смолкла, ибо надо было поднимать сельское хозяйство всеми возможными способами. Оно топталось на месте уже не одно десятилетие. Страна должна была расходовать ежегодно миллиарды долларов на покупку продукции американских, канадских, европейских, аргентинских и австралийских ферм. Но даже и это не могло избавить советские промышленные центры от постоянного и мучительного для населения дефицита продовольствия. Именно в эти годы некоторые из энтузиастов стали выступать за массированный переход советского сельского хозяйства на фермерские формы хозяйствования. За новую аграрную реформу выступали и академик ВАСХНИЛ В. Тихонов, и писатели А. Ананьев и Ю. Черниченко, и доктор экономических наук В. Узун. «Что же все-таки нужно стране, чтобы получить достаток и раз и навсегда прекратить разговор о хлебе и мясе? – писал Анатолий Ананьев. – Нужен советский фермер. Дайте крестьянину землю, чтобы он сам на ней поставил для себя дом и корнями врос в нее, дайте первоначальную и на льготных условиях ссуду и то, из чего строить – материалы. Пусть он поставит себе усадьбу, где под навесом и в добротном рабочем состоянии держался бы инвентарь и машины. И не надо бояться здесь частной собственности, ибо накопление капитала, в том числе и государственного, зависит от состояния и жизнеспособности крестьянской семьи, мужика, деревни. Дайте нашему крестьянину обустроиться на земле, обосноваться и врасти в нее корнями. В наследство он будет передавать не только дом и всякое иное движимое и недвижимое имущество, но также мастерство хлебороба, привязанность к земле и понимание ее. На земле, знаю, разбогатеть нельзя. Но жить в достатке и удовлетворении можно. Можно созидательным и основательным трудом накапливать ценности, из которых в конечном итоге и складывается экономическое и духовное богатство страны»[49]. Для условий и обстановки конца 1980-х гг. это была, конечно, утопия, ибо для создания крепкого фермерского сословия на советских просторах были необходимы десятилетия. Отдельные фермеры-энтузиасты появились в СССР в 1987 – 1988 гг., и печать активно поддерживала их. Несколько ферм возникло в Московской области, в Поволжье, в Архангельской области. Но даже и через несколько лет фермерский сектор давал стране не более 2% от общего объема сельскохозяйственной продукции.

О состоянии дел в советской экономической науке

Положение дел в советской экономике 1980-х гг. и явный кризис советской модели социализма в целом были сильным ударом и по всей идеологической надстройке советского общества, которая включала в себя как общую концепцию социализма и капитализма, или историю КПСС, так и советскую политэкономию.

Марксистская политическая экономия начиналась в XIX веке как наука, и она достаточно точно и адекватно отражала реальную действительность европейского капиталистического общества. Марксистские концепции движущих сил и классов капиталистического общества, истории и истоков этого общества, предшествующих ему экономических формаций, природы и сущности капиталистической эксплуатации, возникновения частной собственности и товарно-денежных отношений, противоречий и кризисов капиталистической экономики, – все это подкреплялось солидным и убедительным анализом. Именно научность и адекватность марксизма стали причиной его успеха и как политической идеологии. Однако, становясь частью политической идеологии, марксизм стал довольно быстро утрачивать свои качества строгой научности. Научные дисциплины и идеологические доктрины развиваются по разным правилам и законам. Утверждение о научности марксизма в XX веке было по большей части просто лозунгом, ибо марксизм, а также марксистская политэкономия были все менее и менее способны объяснить реальные процессы экономического развития в мире, которые происходили отнюдь не в соответствии с марксистскими догмами.

В конце XIX и в самом начале XX века В.И. Ленин попытался нарисовать картину развития капитализма в России. Он внимательно следил и за теми глобальными изменениями, которые происходили перед Первой мировой войной в мире капитализма. Многие предсказания В.И. Ленина относительно общего кризиса капитализма и империализма, относительно неравномерности развития капиталистических стран, а также судеб колониального мира и другие сбылись с большой точностью. Однако никто даже из самых известных теоретиков марксизма и ленинизма не смог предсказать пути развития капиталистического мира во второй половине XX века. Политическая экономия капитализма в эти десятилетия все более и более утрачивала черты научной доктрины и не могла адекватно отразить и объяснить реальности капиталистического мира и все более глобальной рыночной экономики.

В отличие от политэкономии капитализма, политэкономия социализма никогда не была научной дисциплиной, но с самого начала стала частью советской идеологии или научного коммунизма, марксизма-ленинизма, – название этой идеологии менялось, но существо менялось мало.

Представления В.И. Ленина о принципах и путях экономического строительства в только что возникшей Советской России были крайне примитивны и абстрактны. В экономике России в 1917 – 1918 гг. царили хаос и произвол. Коммунистические субботники и террор продотрядов, запрещение торговли и стремительное развитие черного рынка, пайки, карточная система, продразверстка, крушение финансовой системы и банков – вся эта картина разрухи не имела никакого отношения ни к социализму, ни к политической экономии социализма. Переход к НЭПу был тогда вынужденным отступлением к рыночным отношениям с целью сохранения власти, он не был продиктован никакими научными соображениями или экономическим анализом. Ленин сам плохо понимал, что происходит в стране и что надо делать, чтобы наладить положение дел в экономике. Почти все документы Ленина 1920 – 1921 гг. – это смесь реализма, прагматизма и догматизма, а не начатки какой-либо ясной концепции политической экономии социализма. Показательно в этом отношении одно из писем Ленина в специальную комиссию по отмене денежных налогов в ноябре 1920 г.: «Переход от денег к безденежному продуктообмену бесспорен. Чтобы этот переход был успешно завершен, надо, чтобы был осуществлен продуктообмен (не товарообмен). Пока мы не в силах осуществить товарообмен, т.е. давать крестьянству промпродукты – до тех пор крестьянство вынуждено оставаться при обломках товарного (а следовательно, денежного) обращения при суррогате его. Отменить суррогат (деньги), пока крестьянству не дали еще того, что устраняет необходимость в суррогате, экономически неправильно. Надо это обдумать очень серьезно»[50]. Экономические отношения в Советской России и СССР в 1922 – 1923 гг. складывались по большей части стихийно. Ленин только начинал изучать возможности и роль кооперации в экономике, возможности и роль мелкого крестьянского хозяйства, частной собственности, денег и торговли. Для управления национализированными предприятиями создавались громоздкие тресты. Обсуждались и возможности привлечения в добывающие отрасли России иностранного капитала. Все наиболее крупные начинания последующих десятилетий, включая коллективизацию, индустриализацию, электрификацию, проводились не на основе каких-то научных концепций и обоснований, а на основе субъективных и произвольных решений партийных вождей. Наука должна была объяснять уже принятые и проводимые в жизнь решения. Мало чем смогли обогатить политическую экономию социализма и такие деятели партии, как Н. Бухарин, Л. Троцкий, Л. Серебряков, Г. Сокольников, А. Рыков, а также И. Сталин. Только в конце 1940-х гг. стали возникать первые схемы учебника по политической экономии социализма. Позднее такой учебник был создан. Появились кафедры и институты, факультеты и отделения в разных академиях, которые призваны были развивать политическую экономию социализма. Однако все это было суррогатом научного знания. Самые титулованные из академиков-экономистов в лучшем случае могли играть роль советников для членов Политбюро и для секретарей ЦК КПСС. Призывы к «перестройке» застали все крупные коллективы ученых-экономистов врасплох, и они так и не смогли разработать и предложить никакой новой экономической концепции демократического социализма.

Первым ответом советской экономической науки на призывы о перестройке были поиски всего того, что было сказано у Маркса и Энгельса о товарно-денежных отношениях и о рынке. Ученым надо было опереться на какие-то слова и положения отцов-основателей доктрины. Но Маркс и Энгельс писали о рыночных отношениях только применительно к капитализму и были уверены в том, что «в обществе, основанном на началах коллективизма, на общем владении средствами производства, производители не обменивают своих продуктов; столь же мало труд, затраченный на производство продуктов, проявляется здесь как стоимость этих продуктов»[51]. Среди значительной части теоретиков социал-демократии существовало убеждение, что вся политэкономическая наука – это наука о функционировании капиталистического товарного общества и поэтому в социалистическом обществе такая наука вообще не нужна. Не только Роза Люксембург и Николай Бухарин писали, что конец капиталистического товарного общества будет концом и политической экономии. В.И. Ленин возражал против этого, но не слишком уверенно. Конечно, ни денег, ни ценных бумаг, ни торговли, ни эксплуатации, ни наемного труда при коммунизме не будет. Но надо будет все-таки определять пропорции в производстве и воспроизводстве, а это сможет делать лишь экономическая наука[52]. В 1921 – 1922 гг. В.И. Ленин много писал о торговле, о хозяйственном расчете, о стабилизации денежного обращения. Однако речь шла в данном случае не о социалистическом обществе, а об обществе переходном, которое сохраняет внутри себя элементы капиталистического товарного общества.

Руководить народным хозяйством и экономикой страны без экономических наук и объединяющей их политэкономии оказалось делом невозможным. Выступая против «буржуазной» экономической науки, прибегая к жестоким репрессиям против многих самых значительных российских экономистов, советская политическая экономия все же появилась на свет, вместе с советской философией и научным социализмом. Объединявший все эти три направления марксизм-ленинизм был уже продуктом сталинского времени, и главным источником новых идей для него стали выступления и работы самого И. Сталина. В решениях ЦК ВКП(б) середины 30-х гг. предлагалось создать не только новый учебник по истории ВКП(б), но и учебник по политической экономии как капитализма, так и социализма. «Краткий курс истории ВКП(б)» появился, как известно, в 1938 г. Однако создать такой же «Краткий курс» по экономике социализма не удалось, и прежде всего из-за непонимания проблем рынка, товарных отношений и закона стоимости при социализме. Официальное признание товарно-денежных отношений и закона стоимости при социализме произошло лишь в 1951 – 1952 гг. во время организованной в ЦК КПСС экономической дискуссии, итоги которой были подведены самим Сталиным в его брошюре «Экономические проблемы социализма». Кто мог оспорить тогда положения Сталина об основных законах социалистической экономики? Какие-то новые дискуссии в советских экономических науках происходили, как известно, и во времена Н.С. Хрущева, и во времена Л.И. Брежнева. Однако они не слишком далеко продвинули весь комплекс этих наук. Результатом этого была полная беспомощность всех главных коллективов, которые претендовали в СССР на лидерство в экономической науке. Громче других звучали в 1986 – 1988 гг. не голоса наиболее маститых и ведущих ученых экономистов, а не обремененных званиями, да часто и ответственностью, молодых научных работников, писателей, публицистов, отдельных хозяйственников. Мы мало что знали о предложениях такого крупного ученого-экономиста, как академик Ю.В. Яременко, но мы много слышали о Ларисе Пияшевой, Гаврииле Попове, Николае Шмелеве, Александре Ципко, Григории Явлинском, Владимире Селюнине и других.

Не находя опоры в классических текстах, советская экономическая наука начала осторожно продвигаться в решении проблемы: как совместить приверженность к социализму с продвижением в нашу экономику и в нашу действительность рыночных отношений?

Проблема была не только в признании возможности товарно-денежных отношений и рынка при социализме. В Советском Союзе были деньги, были магазины и колхозные рынки, мы все что-то покупали и продавали. СССР вел торговлю с другими странами. Но это были товарные и денежные отношения «особого рода» – без частной собственности и без капиталистов. Однако эффективное развитие рыночных отношений было невозможно без допущения частной собственности – в том числе и на средства производства. Если можно было создавать кооперативы и заниматься индивидуальной трудовой деятельностью, то почему нельзя было создать, например, небольшое частное предприятие с 10 – 20 работниками или частный магазин? Почему никто не мог купить в собственность грузовик или трактор? Простой здравый смысл показывал, что все это может существенно улучшить жизнь населения страны и решить множество проблем, которые невозможно эффективно решать на основе только социалистических форм собственности. Почему нельзя было пойти хотя бы на ту степень конвергенции капиталистических и социалистических отношений и форм собственности, которую уже допустил в своей экономике коммунистический Китай? Разве нельзя было то общее соревнование между миром социализма и капитализма, которое разворачивалось на протяжении нескольких десятилетий на мировой арене, дополнить соревнованием капиталистической и социалистической форм собственности и внутри самих социалистических стран? Да, конечно, такое допущение частной собственности в экономике СССР противоречило догмам марксизма. Конституция СССР признавала возможность существования в стране только трех видов социалистической собственности: государственной, или общенародной, колхозно-кооперативной, а также собственность общественных организаций. Вне социалистической собственности могла существовать только личная собственность граждан, и ее характер и размеры весьма строго оговаривались. Так, например, в личной собственности граждан мог быть лишь один жилой дом. Предполагалось, что всякая частная собственность или слишком большая личная собственность будет наносить ущерб интересам общества. Но это положение ничем, кроме догмы, не было обосновано. Однако даже в научных дискуссиях перешагнуть эти устоявшиеся догмы почти никто не решался. Самым смелым казалось предложение тех экономистов, которые предлагали в Советском Союзе середины 1980-х гг. ввести некую модернизированную систему НЭПа начала 1920-х гг. Все-таки НЭП был освящен авторитетом самого В.И. Ленина!

Понятия частной собственности, как и понятия эксплуатации и капитализма, не были ясно определены в советской политэкономии. Не было четких определений этих понятий и у самого К. Маркса. Частная собственность сразу же определялась как несправедливая система экономических отношений, ведущих к эксплуатации, и ей, естественно, противопоставлялась справедливая система общественной собственности, в рамках которой эта эксплуатация якобы исключалась. Но не в абстракциях, а в реальной действительности положение дел было очень часто совсем иным. На одинаковых по технологии и производительности металлургических заводах в СССР и в США рабочие могли получать совершенно разную заработную плату и иметь очень разный уровень жизни – гораздо более высокий в США и более низкий в СССР. При этом, однако, выходило так, что американские рабочие – это люди, которых жестоко эксплуатируют, а плохо обеспеченные советские рабочие – это свободные работники социалистического общества. Во многих случаях отчуждение рабочих от средств производства было в Советском Союзе таким же большим, как и в США или Германии, а если говорить о небольших и средних предприятиях, то и гораздо большим. Даже имущество парикмахерских принадлежало у нас в стране не конкретному парикмахеру, а тресту, который мог объединять и сотни парикмахерских, и десятки столовых или химчисток.

В дискуссиях, которые вспыхнули на страницах советских экономических и общеполитических журналов, начало оспариваться и общее негативное отношение советской экономической науки к понятию конкуренции, которая в западных странах считалась главным мотором научно-технического прогресса. В СССР такой конкуренции быть не могло, так как при монопольной собственности государства на все предприятия каждое из них получало свой строго определенный рынок сбыта и могло уже не слишком беспокоиться за свое будущее. Нововведения в такой системе также были чаще всего предметом инициатив сверху и были включены в планы научных разработок.

Пересмотреть принятые в классическом марксизме и в классическом ленинизме понятия рынка, конкуренции, частной собственности, отчуждения, эксплуатации, товарно-денежных отношений – и сделать все это в рамках самого марксизма и ленинизма – оказалось просто невозможным. Создать какую-то новую концепцию социализма, опирающуюся не на абстрактные построения XIX века, а на реальную действительность XX века, – на решение такой задачи никто не отважился, никто к этому не был готов, да и не было способных к решению подобной задачи людей ни в Политбюро ЦК КПСС, ни среди академиков-экономистов АН СССР. В этих условиях все громче и громче стали звучать голоса о возвращении к рынку и частной собственности в их традиционном смысле. К. Маркс, мол, ошибался, его концепции оказались в свете опыта XX века неверными, и советские экономисты должны перейти от Маркса к Милтону Фридману. Именно этот американский экономист, считавшийся создателем концепций монетаризма в политэкономии, Нобелевский лауреат 1976 г., стал в конце 1980-х гг. наиболее авторитетным экономистом для большой и активной группы молодых советских экономистов. Именно эти экономисты выступили на первый план в 1991 г., когда начал разрушаться уже и весь Советский Союз, а также КПСС. В 1987 – 1988 гг. они выступали еще только на разного рода семинарах или как публицисты в литературных и популярных журналах. В рамках официальной иерархии во главе экономической науки продолжали оставаться академики и члены-корреспонденты из Академии наук, которые возглавляли несколько институтов по отраслям экономики. Здесь не было тупых догматиков, не было и ярых радикалов или приверженцев монетаризма. Еще в начале 1987 г. здесь попытались создать некую эклектичную новую модель и прогноз развития советской экономики на каких-то новых началах. Подготовленный документ имел название: «Целостная концепция перестройки хозяйственного механизма в условиях перевода экономики на интенсивный путь развития». На реальную практику экономического управления эти концепции повлияли мало, и дело кончилось тем, что академик Леонид Абалкин был назначен вице-премьером Советского правительства и первым заместителем Николая Рыжкова. Однако остановить развитие кризиса советской экономики и общего кризиса советской модели социализма эти административные перестановки и эти половинчатые и не вполне убедительные концепции уже не могли. В 1989 г. этот кризис только углубился и обострился, а в 1990 г. вступил в фазу распада – как экономики, так и политической системы социализма. Этот распад завершился уже к концу 1991 г. Теоретически этот распад и крах не были неизбежны, однако для глубокого и смелого маневра у руководства КПСС уже не было ни сил, ни времени, ни политической воли, ни понимания обстановки. Об этом можно судить, обращаясь не только к экономическим, но и к политическим реальностям 1987 – 1988 гг.

Глава третья

УГЛУБЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО КРИЗИСА В СССР И КПСС

Серьезное ухудшение экономической ситуации в СССР, рост недовольства в широких массах населения, неудачи в обосновании и разработке экономических реформ – все это вынуждало руководство КПСС и самого М.С. Горбачева искать выход из тупиков первых лет перестройки в углублении политических реформ и в расширении идеологического плюрализма. На первый план уже в первые месяцы 1987 г. стали выдвигаться лозунги гласности, демократии и нового мышления. Такой поворот в политике руководства КПСС был с воодушевлением встречен всеми почти кругами и группами советской интеллигенции: учеными и писателями, работниками печати и телевидения, художниками и режиссерами, артистами и музыкантами. Иные настроения, однако, вызывал новый поворот в недрах партийного аппарата и в органах власти, отвечавших за идеологию и государственную безопасность. В такой стране, как Советский Союз, именно идеологическая монополия и монополия на информацию являлись главным источником и основой монопольной власти КПСС. Михаил Горбачев не слишком хорошо понимал взаимоотношение между идеологией, информацией и властью в СССР, и он не справился с задачами по реформированию самой идеологии КПСС. В конечном счете идеологические процессы, как и процессы демократизации, вышли из-под контроля ЦК КПСС, и это привело к углублению политического кризиса в СССР и КПСС. Следует рассмотреть подробнее некоторые из деталей и проявлений этого кризиса.

Об освобождении политических заключенных

По данным как западных, так и нелегальных советских правозащитных организаций, в СССР к концу 1986 г. в тюрьмах и трудовых лагерях находилось около тысячи «узников совести», т.е. политических заключенных, и судьба многих из них вызывала тревогу. Эта тревога усилилась после того, как мы узнали о смерти известного правозащитника Анатолия Марченко. Рабочий из Сибири, он оказался в мордовских лагерях еще в конце 1959 г. после неудачного побега за границу. Освободившись из лагеря, он написал книгу «Мои показания», обстоятельно описав в ней порядки в советских тюрьмах и лагерях 60-х гг. Теперь он снова был в заключении – в Чистопольской тюрьме и в условиях строгой изоляции; даже свидания с женой, Ларисой Богораз, были ему запрещены. А. Марченко, тяжело больной и избитый надзирателями, объявил бессрочную голодовку, требуя свидания с женой и наказания виновных в его избиении. Но никто не собирался выполнять эти требования, и состояние узника быстро ухудшалось. 8 декабря 1986 г. А. Марченко умер в тюремной больнице в возрасте 48 лет. Его смерть вызвала протесты во всем мире, и это ускорило пересмотр дел и судьбы других политических заключенных. Первым было решено освободить академика А.Д. Сахарова. 14 декабря 1986 г. в квартире ссыльного академика в г. Горьком был установлен телефон, а 16 декабря раздался первый звонок. Михаил Горбачев лично сообщил опальному академику о прекращении его ссылки и о помиловании его жены Е.Г. Боннэр. «Возвращайтесь к патриотическим делам», – сказал генсек. На следующий день в Горький приехал президент АН СССР Г.И. Марчук, также физик, чтобы обсудить с Сахаровым детали его работы в Москве. Общественность узнала обо всем этом 19 декабря – на пресс-конференции, которую проводил заместитель министра иностранных дел СССР В.Ф. Петровский и которая была связана с проблемами ядерного оружия. 23 декабря 1986 г. большая группа ученых, небольшая группа правозащитников и друзей, некоторые официальные лица и более 200 иностранных корреспондентов встречали Сахарова на Ярославском вокзале в Москве. В своем кратком выступлении А.Д. Сахаров сказал, что он не изменил своих взглядов, что он возобновит не только работу в Академии наук, но и правозащитную деятельность, а также будет бороться против необъявленной войны в Афганистане.

Уже через несколько дней после освобождения Сахарова был освобожден из лагеря Мустафа Джемилев, известный борец за права крымско-татарского народа. В последующие недели освобождения политзаключенных шли одно за другим. Были освобождены врач-психиатр А. Корягин, священник Глеб Якунин, журналист Лев Тимофеев. Были освобождены лидеры небольшого свободного профсоюзного объединения Л. Волохонский и В. Сквирский, врач и поэт В. Некипелов, белорусский публицист М. Кукобака, а также многие латышские, эстонские и украинские диссиденты, обвиненные в национализме. Торжественно встречали в Москве активиста еврейского движения И. Бегуна, а также издателей независимых информационных бюллетеней С. Григорянца и Ю. Шихановича. В Сочи вернулся ветеран войны А. Чурганов, многие годы боровшийся против коррупции местных властей и критиковавший Л.И. Брежнева как «плохого ленинца». В Куйбышев вернулся основатель независимой марксистской группы Г. Исаев. К концу весны 1987 г. этот список насчитывал уже более 200 имен. Однако это освобождение правозащитников не было еще полным и безусловным. Оно не сопровождалось реабилитацией. Напротив, от каждого из недавних политических заключенных требовали написать просьбу о помиловании и обещание не возобновлять прежней «антисоветской деятельности». Многие от этого решительно отказались, и их освобождение было задержано. По данным самих правозащитников, даже в мае 1987 г. в тюрьмах и лагерях содержалось еще около 300 – 400 человек, осужденных по статьям 70 и 190 УК, т.е. по политическим мотивам. Почти все они были освобождены только в конце 1987 г. в связи с амнистией, объявленной по случаю 70-летия Октябрьской революции.

Большая часть диссидентов, освобожденных в самом конце 1986 г. и в первые месяцы 1987 г., возобновила свою правозащитную деятельность, лишь немногие предпочли эмигрировать. Значительная часть недавних узников высказывали, хотя и не безусловно, поддержку новой политике Михаила Горбачева. «Я хочу того же, что и Горбачев, – сказал в одном из интервью А.Д. Сахаров, – но только быстрее». С новым 1987 г. были связаны поэтому многие надежды.

Первые формулы и первые шаги «нового мышления»

На конец января 1987 г. был назначен очередной Пленум ЦК КПСС, который должен был обсудить проблемы кадровой политики партии. Подготовка к пленуму началась еще с ноября 1986 г. Михаил Горбачев, однако, хотел значительно расширить масштабы обсуждения и предложил рабочей группе ЦК готовить доклад генсека под названием «О перестройке и кадровой политике». В рабочую группу вошли А.Н. Яковлев, В.А. Медведев, Г.П. Разумовский, А.И. Лукьянов, В.И. Болдин, Н.Б. Биккенин. Вместе с ними работали и помощники Горбачева И.Т. Фролов, Г.Х. Шахназаров и А.С. Черняев. Именно эти люди составляли в 1987 – 1988 гг. некий «идеологический штаб» при Генеральном секретаре ЦК КПСС. Подготовленные тексты доклада затем подробно обсуждались вместе с самим Горбачевым в его резиденции в Завидове. По свидетельству как Г.Х. Шахназарова, так и В.А. Медведева, в этих итоговых обсуждениях почти всегда принимала участие и Раиса Максимовна Горбачева, которая не только угощала всех присутствующих чаем и топленым молоком, но и внимательно читала каждую из страниц будущего доклада и делала много придирчивых замечаний. Это вмешательство жены М. Горбачева в подготовку самых важных партийных документов было странным, непонятным, а временами даже оскорбительным для самых видных членов партийного руководства. В.И. Болдин, долгое время руководивший канцелярией и личным секретариатом генсека, писал позднее: «Со временем Раиса Максимовна стала постоянным участником подготовки материалов к съездам и конференциям партии. Иногда я чувствовал, как неудобно Горбачеву, когда редакция двух членов Политбюро ЦК А.Н. Яковлева и В.А. Медведева отвергалась только потому, что супруга вносила коррективы в тексты. Яковлев при этом негодовал и что-то тихо шептал, изредка поглядывая на меня. Медведев крутил головой, ища сочувствия и стараясь отстоять свою редакцию. Но все было напрасно. «Домашняя» редакция оставалась, особенно если это касалось вопросов идеологии и культуры. На протяжении многих лет Раиса Максимовна правила не только домашним хозяйством, но и всем балом перестройки. Она участвовала в формировании политики, где это, разумеется, было возможно, и в расстановке кадров. Из-за своего довольно мягкого характера и неспособности настоять на своем Горбачев часто находился под влиянием решений супруги»[53].

Многие считали Пленум ЦК КПСС, состоявшийся 27 – 28 января 1987 г., настоящим началом перестройки, «прорывом в демократию», первым крупным шагом к «новому мышлению» и гласности[54]. В этих утверждениях есть и элемент истины, и элемент преувеличения. Гласность и демократизация входили в жизнь страны и партии постепенно и очень часто под давлением как снизу, так и извне. Многие из перемен в этом направлении определялись силой обстоятельств и слабостью руководства. Освободив политических заключенных, было невозможно заставить их молчать или «идти в ногу». Так, например, А.Д. Сахаров сразу же после возвращения в Москву начал давать разного рода интервью, для него были устроены несколько раз телемосты с США, Канадой, ФРГ. К Сахарову на квартиру приезжали не только послы большинства западных стран, но и видные политики, приезжавшие в СССР для того, чтобы оценить на месте масштабы перестройки. Некоторые из этих людей, как, например, Генри Киссинджер и Сайрус Вэнс, встречались как с М. Горбачевым, так и с А.Д. Сахаровым. Проблема состояла в том, что и гласность, и демократизация открывали в первую очередь возможности и каналы для критики, и критики обычно очень острой. Новых и конструктивных идей было не так уж и много, а критика звучала все громче и громче, и на нее далеко не всегда можно было найти убедительный ответ. Надо было изменять и внешнюю политику страны на многих направлениях, и в первую очередь начинать подготовку к выводу советских войск из Афганистана. Это было трудно сделать, не подвергая критике решения 1979 г., хотя одним из главных творцов советской внешней политики был А.А. Громыко, все еще входивший в состав высшего советского руководства.

Сложность и противоречивость ситуации 1987 г. отразились на стилистике доклада и выступлений на январском Пленуме ЦК КПСС. Михаил Горбачев говорил, казалось бы, очень решительно, но также и очень неконкретно. Он заявлял о необходимости «коренных реформ» и «революционного поворота», но тут же сетовал, что «изменения к лучшему происходят все еще слишком медленно», что решительного поворота еще нет, что «дело перестройки оказалось более трудным, а причины накопившихся в обществе проблем – более глубокими, чем это представлялось нам раньше». Генсек замечал, что ему трудно опираться на аппарат партии, особенно на «среднее звено» партийного руководства, которое «продолжает жить прошлым» и «остается на обочине перестройки». Горбачев «с полной откровенностью» говорил о пороках и недостатках эпохи застоя. Но вся эта критика звучала приглушенно, докладчик не указывал реальный адрес своей критики. Были нарушения «партийной этики», «не было притока свежих сил», руководство партии оказалось «вне контроля и критики», «мир показного благополучия и мир реальностей расходились друг с другом». Это было интересно, но эту критику можно было игнорировать. Говоря об «уходе из обществоведения творческой мысли», об «авторитарных оценках, которые становились непререкаемой истиной», Горбачев задевал и режим Сталина, но все это также звучало неконкретно. Можно было критиковать и более резко и более конкретно. Горбачев предложил подумать об изменении порядка выборов в партийные органы – ввести при выборах руководителей партии «открытые списки» и тайное голосование, т.е. предлагать для выбора больше кандидатур, чем нужно в самом партийном органе. Но это было тогда лишь общим пожеланием, которое попытались провести в жизнь только в 1988 г. при выборах делегатов на XIX партийную конференцию. Но дело было не только в порядке выборов. Кадры партии были крайне бедны самостоятельными и самостоятельно мыслящими людьми – снизу доверху, но их обновление не могло быть быстрым делом, так как вторые и третьи секретари обкомов партии были чаще всего не лучше первых.

В общих чертах Горбачев говорил и об изменении порядка выборов в советские органы власти. Эта мысль возникла у Горбачева еще в 1986 г., и теперь он ее излагал в общей форме. Главное предложение состояло в том, что надо избавиться от порочной практики «выборов без выбора» и предлагать при выборах в Советы разных уровней не одного, а нескольких кандидатов, хотя и из одного «блока коммунистов и беспартийных». Речь не шла о разрешении оппозиции или о плюрализме. Принцип выборности Горбачев предлагал распространить также на руководителей предприятий, цехов, отделений, участков, ферм и звеньев, мастеров и бригадиров. Это было бы шагом вперед в развитии производственной демократии. Однако одна лишь система выборов ничего не могла решить, надо было много поработать над изменением атмосферы и политической культуры в обществе. Председатели колхоза всегда избирались в СССР на общих собраниях колхозников. Но почти всегда это было простой формальностью, так же как и выборы заведующего кафедрой, директора НИИ или президента всей Академии наук СССР. Горбачев предложил провести в 1988 г. Всесоюзную партийную конференцию: при тех изменениях, которые происходили в политике и в кадрах партии, проведение большой партийной конференции казалось многим лидерам КПСС желательным или даже необходимым.

Январский Пленум произвел ряд изменений в составе высшего руководства ЦК КПСС. Ушел на пенсию 75-летний Динмухамед Кунаев, член Политбюро и руководитель Казахстана. На пенсию ушел и 73-летний секретарь ЦК Михаил Зимянин, который занимался проблемами международных отношений и идеологии. Секретарь ЦК А.Н. Яковлев стал кандидатом в члены Политбюро. Он становился теперь главным в ЦК человеком, который должен был определять идеологическую работу партии и ее международную деятельность. Секретарем ЦК был избран Анатолий Лукьянов, он возглавил Организационный, или Общий, отдел ЦК КПСС, который принято было называть просто «Отделом». Егору Лигачеву было поручено в Политбюро контролировать работу агропромышленного комплекса, которым на уровне Секретариата ЦК продолжал руководить Виктор Никонов. Е. Лигачев продолжал оставаться и формально, и фактически вторым человеком в ЦК КПСС, и именно он проводил заседания Секретариата ЦК. Членом Политбюро и Первым секретарем ЦК КПУ продолжал оставаться и Владимир Щербицкий. Хотя на Пленуме ЦК рассматривались как тема перестройки, так и тема кадров партии, никаких серьезных изменений в средних эшелонах партийного руководства не произошло. Для большого нового поворота в кадровой политике партии у нее уже не имелось резервов.

На многих совещаниях, собраниях и форумах, которые происходили в Москве в первые месяцы 1987 г., стали формироваться и выдвигаться и первые формулы «нового мышления». Это не была какая-то новая и стройная система взглядов или какая-то новая идеология, хотя потребность в обновлении господствовавшей в партии идеологии научного коммунизма или марксизма-ленинизма была очень велика. Речь шла об отдельных формулах и понятиях, существо которых разъяснялось довольно поверхностно или даже туманно. Нам говорили не только о демократии и гласности, но также об отказе от ядерного оружия и о приоритете общечеловеческих ценностей. Но над чем? Надо было понимать, что над ценностями классовыми и национальными, которым отдавался приоритет в прежние годы. В рамках этого поворота к «новому мышлению» в Москве было решено собрать большой форум «За безъядерный мир, за выживание человечества». Он продолжался три дня, и в нем приняло участие около тысячи представителей из 80 стран мира, а также 350 представителей СССР. В советскую столицу приехали люди, принадлежавшие к разным политическим партиям, к разным общественным и религиозным течениям, ученые из многих отраслей наук, государственные деятели и проповедники, писатели и артисты, врачи и бизнесмены. Предполагалось, что подобного рода объединения смогут оживить почти затихшее движение за мир 50 – 60-х гг. Каждый из участников Московского форума получил персональное приглашение, и здесь было много известных людей. Не предполагалось принимать никаких резолюций и обращений, речь шла лишь о возможности встретиться друг с другом и провести дискуссию. Этим отсутствием парадности и восхвалений «миролюбивой политики СССР» Московский форум выгодно отличался от проведенного в октябре 1973 г. грандиозного Всемирного конгресса миролюбивых сил, который продолжался семь дней и готовился семь месяцев, но был забыт уже через несколько недель. Впрочем, и Московский форум не стал событием, о которых говорят как о «переломных». Внимательно прослушав по телевидению заключительные выступления представителей разных «круглых столов», многие из нас испытали чувство разочарования. В этих выступлениях звучала, конечно, обеспокоенность судьбами мира, но не было каких-то новых и оригинальных идей. Сами дискуссии проводились за закрытыми дверями, а на некоторые важные заседания форума не были допущены даже представители печати и других СМИ, которых прибыло в Москву из всех стран мира более полутора тысяч человек: журналистов было здесь больше, чем полноправных участников форума. На форуме трижды выступал академик А.Д. Сахаров, но некоторые тезисы его выступлений можно было узнать только из передач Би-би-си. Хорошо еще, что глушение западных радиопередач в конце 1986 г. было прекращено. В конце форума с большой речью к его участникам обратился М.С. Горбачев. Он говорил в основном о результатах встречи в Рейкьявике, оценивая эту встречу как «прорыв». По мнению Горбачева, СССР и США были близки к соглашению и были «почти» готовы к достижению «исторического компромисса».

Прогресс в «новом мышлении» с самого начала встретил очень существенные препятствия. Было слишком много завалов и тупиков в официальной идеологии и в первую очередь в оценках некоторых из наиболее важных событий советской истории и истории КПСС. О какой «гласности» и «демократии» могли говорить лидеры КПСС, если многие важнейшие события нашего прошлого по-прежнему замалчивались и фальсифицировались? В отношениях с Польской Народной Республикой самым трудным делом оказалась оценка известного «Катынского дела». В Польше общественность хотела знать правду о судьбе почти 15 тысяч офицеров польской армии, расстрелянных в Катынских лесах: по немецкой версии – в 1940 г. органами НКВД, а по советской версии – гитлеровцами в 1943 г. В нашей собственной истории шла речь о правдивой оценке фальсифицированных судебных процессов 1936 – 1938 гг. над лидерами оппозиции, т.е. о судьбе Н. Бухарина, Г. Зиновьева, Д. Каменева и многих других. И таких проблем, или, как принято было говорить, «скелетов в шкафу», было очень много. Как можно было говорить обо всем этом, не пересматривая всей истории КПСС и СССР и всей идеологии партии? Как можно было извлечь эти «скелеты из шкафа», не нанося ущерба авторитету всей партии и не ставя под вопрос ее «руководящую и направляющую роль»? В 1987 г. руководство ЦК КПСС было еще не готово к такому шагу.

Только летом 1987 г. мы узнали, что для изучения проблем, связанных с «открытыми» процессами 30-х гг., в ЦК КПСС создана специальная комиссия по реабилитациям, которую возглавили Председатель КПК при ЦК КПСС М.С. Соломенцев и А.Н. Яковлев. Имя Н.И. Бухарина уже в 1987 г. стало появляться в отдельных публикациях партийной печати без обычных в прошлом оскорбительных определений и замечаний. Для людей, занятых в сфере партийной идеологии, эти изменения были многозначительны, но они шли медленно и проводились тогда еще по устным директивам. Так, например, издательство «Советская энциклопедия» получило указание – во всех новых изданиях своих словарей восстановить имена всех без исключения видных деятелей Октябрьской революции. В недавнем прошлом имена таких людей, как Троцкий, Зиновьев, Бухарин, просто не упоминались в энциклопедиях. Из печати мы узнали о посмертной «реабилитации» Б. Пастернака, Н. Гумилева, а также таких писателей и поэтов первой русской эмиграции, как В. Набоков, В. Ходасевич, Георгий Иванов, Е. Замятин и других. Но до Бухарина и Зиновьева дело еще не дошло.

1987 г. для СССР и КПСС был юбилейным: осенью мы должны были отмечать 70-летие Октябрьской революции. Готовился большой доклад Горбачева, и этой работой были заняты многие идеологические службы. Доклад был прочитан на совместном торжественном заседании ЦК КПСС и Верховных Советов СССР и РСФСР. Он был озаглавлен «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Мы встретили доклад с интересом, но без воодушевления. Доклад был слишком абстрактным: в нем имелось много правильных слов, но таких слов в разных сочетаниях мы слышали много и раньше. Сам Горбачев позднее писал, что его доклад, прочитанный 2 ноября 1987 г. в Кремлевском дворце съездов, был «взвешенный», даже «очень осторожный» и поэтому он не смог удовлетворить те крайние течения, которые уже начали определяться в стране и в партии. Одни оппоненты Горбачева оценивали его доклад как «очернительство», «неуважение к своему народу», как «потрясение основ» и как предвестие тотального пересмотра истории советского народа и истории КПСС. Другие говорили, что Горбачев «топчется на месте» и что необходим более решительный разрыв с прошлым. На мой взгляд, докладу Горбачева не хватало убедительности и глубины.

Наряду с подготовкой к докладу Горбачев и его ближайшие помощники Г. Шахназаров, но в первую очередь А.С. Черняев стали готовить книгу о перестройке и «новом мышлении». Далеко не все люди из «идеологического штаба» генсека поддержали мысль о написании книги: серьезные книги готовятся долго, они должны быть основаны на ясной концепции, а именно такой ясной теоретической концепции ни у кого из «прорабов» перестройки еще не было – они шли вперед почти вслепую, путем проб и ошибок. Иван Фролов советовал провести курс лекций, а Александр Яковлев полагал, что будет достаточно опубликовать сборник избранных речей и докладов. Но имелось очень привлекательное предложение от двух крупных американских издательств «Харпер энд Роу» и «Саймон энд Шустер» к Горбачеву – написать о своей политике. При этом был предложен очень солидный гонорар. Анатолий Черняев предложил начать работу над книгой, взяв в качестве основы стенограммы бесед М. Горбачева с различными иностранными политиками, а также записи его пространных выступлений и рассуждений на заседаниях Политбюро. «Все это из первых уст и в стилистике самого Михаила Сергеевича. Почему из этого материала не сделать книгу? Будет бестселлер, уверяю вас»[55]. Идея эта была спорная, но Горбачеву она понравилась, и работа закипела. Под руководством А. Черняева семь хорошо подготовленных консультантов и журналистов, близких к аппарату ЦК КПСС, просматривали сотни и тысячи страниц рабочих записей, разбирая их на части и группируя по близким темам. Каждый из скрепленных наспех кусков отсылался к Горбачеву. Работа шла на бывшей даче Максима Горького, недалеко от Николиной Горы, и все консультации с самим Горбачевым проходили по телефону. Из многих тысяч наговоренных страниц получилась машинописная рукопись в 400 – 500 страниц, которую М. Горбачев дал почитать А. Яковлеву, И. Фролову и В. Болдину. Вряд ли весь этот материал мог понравиться таким компетентным читателям, но М. Горбачев уже загорелся замыслом большой книги «о философских основах и о логике политики перестройки». Но если нет такой философии и логики в реальной жизни, как она может появиться на бумаге? Сам А.С. Черняев свидетельствовал, что у всех у них был пока еще огромный ворох бумаги и все они занимались сбором дополнительных материалов. Во время отпуска в Ливадии Горбачев трижды передиктовывал книгу. К сожалению, многие из наших лидеров давно уже разучились продумывать или писать тексты своих статей или выступлений лично. Они или полностью возлагали эту задачу на своих помощников, или надиктовывали, размышляли вслух, а потом правили изготовленный для них текст. Итоговый вариант книги М. Горбачев направил все же всем членам Политбюро. Замечаний почти не было, но и похвал также. Американские издатели получили машинописный текст книги через своих представителей в Москве лично от М. Горбачева. Им было нужно доказательство, что над книгой работал сам Горбачев, а не какой-либо из его помощников. Они попросили два-три дня для изучения текста. Но вывод экспертов был однозначен: это работа самого Горбачева, это его неповторимая манера выражаться. А поэтому не так уж важно, писал ли он текст своей рукой или диктовал стенографистке. Книга М.С. Горбачева под весьма амбициозным названием «Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира» вышла в свет в ноябре 1987 г. сразу в Москве и в США. Она была быстро переведена на многие языки и издана в разных странах – всех тогда интересовали события, которые происходили в СССР, да и личность нового генсека. В предисловии Горбачев отмечал, что его книга «не является научным трактатом, но она не является и пропагандистской публицистикой. Эта книга написана по просьбе американских издателей, и она обращена к народам всех стран – и СССР, и США, и любой другой страны». Однако именно в этой многоадресности и в отсутствии научного анализа состоял главный недостаток книги Горбачева: она также была слишком абстрактна. Горбачев ничего не опровергал, ни с кем не полемизировал. В книге нет никаких цитат, нет никаких имен политических деятелей – кроме имени Ленина. Горбачев много писал в своей книге о перестройке, оценивая ее как революцию. Он отмечал, что перестройка оказалась более трудным делом, чем представлялось поначалу. Но перестройку уже нельзя остановить, новое мышление необходимо и т.д. Однако в книге не было никакого ясного плана и программы перестройки. Критика прошлого также была слишком абстрактна. Партия, писал Горбачев, не сумела полностью реализовать преимущества социализма: в стране не на должном уровне работают транспорт, здравоохранение, образование, есть недостатки в количестве и качестве продовольствия. Многие руководители партии оказались вне контроля, есть факты взяточничества и очковтирательства, бездуховности и зазнайства. Надо вернуться к Ленину, надо соединить социализм и демократию. Здесь же был выдвинут лозунг, который потом часто можно было встретить в печати: «больше социализма и поэтому больше демократии». Позднее стали писать эти же слова в другом порядке: «больше демократии – больше социализма». Даже в разделе книги «Уроки истории» Горбачев не упомянул ни одного имени, кроме имени Ленина. Заявлялись темы «Молодежь и перестройка», «Интеллигенция и перестройка», «Живая ткань перестройки», «Социальная ткань перестройки», «Перестройка и Советы», «Наш путь к новому мышлению» и т.д., но автор не объяснял читателям, в чем состояла сущность этой провозглашенной им перестройки. Что и как надо перестраивать, а что и почему надо сохранять? В чем именно он видит признаки «старого» и «нового» мышления? В книге приводятся тексты разных писем, которые приходили к Горбачеву, но нет никакой полемики. Странно было бы считать «новым мышлением» рассуждения о важности технического прогресса и о том, что промышленность СССР должна выходить на мировой уровень технической оснащенности. Но почему социализм так сильно отстал в техническом отношении от капитализма? Какие конкретно реформы в экономике надо проводить? В чем конкретно должна состоять политика гласности? Ответа на эти вопросы в книге не было, но было множество абстрактных и пустых рассуждений. Книга М. Горбачева не получила живого отклика ни в СССР, ни за границей. Это была риторика, а не анализ. Мы прочли книгу с интересом, но она не стала ступенью в развитии идеологии и теории, она не вносила ничего нового в развитие социалистической мысли, и ее быстро забыли. На книгу Горбачева сегодня никто не ссылается, ее не цитируют, да и не читают. Кому могут быть интересны глубокомысленные рассуждения о перестройке для всего мира, которые принадлежат политику, не сумевшему разобраться в проблемах собственной страны.

Горбачев утверждал в своих выступлениях, что планы перестройки опираются на выводы лучших ученых и на тщательное изучение ситуации в обществе. Но это было не так, и во многих, если не в большинстве случаев реформы Горбачева были чистейшей импровизацией. Критиковать эти реформы сегодня очень легко: кажется, все принципы разумного политического управления и реформирования были нарушены. Плана вообще не было, а главные направления перестройки непрерывно менялись: не получилось в одном месте, пойдем на другое. Один из известных советских дипломатов и советников Горбачева, Г.М. Корниенко, позднее писал: «Инициаторы перестройки забыли одну из важных мыслей Маркса, которая, в отличие от многих других его мыслей, не устарела и никогда не устареет, поскольку она подсказана здравым смыслом: всякий архитектор отличается от пчелы, создающей идеальной формы соты, тем, что создаваемое им сооружение должно сначала сформироваться у него в голове в виде представления о желаемом, в виде мысленной модели. А ведь перестроить здание, тем более капитально, причем не выселяя из него людей, – отнюдь не менее легкая, скорее более трудная задача, чем построить новое на пустом месте. Конечно, не обязательно заранее решать, какой паркет или какого цвета обои будут в каждой комнате. Но неразумно, да и вообще невозможно начинать перестраивать дом, не определив, надо ли менять или укреплять его фундамент, менять ли несущие конструкции и т.п. Во сто крат все это еще важнее, когда речь идет о перестройке общества»[56].

Корниенко критиковал Горбачева в своей книге в основном с консервативных позиций. Но возразить ему было нечего, ибо он в своей критике был прав. Горбачев действовал не просто по принципу Наполеона: «Ввяжемся в бой, а там будет видно». Он и в бою действовал неумело и нерешительно.

Поворот к новому мышлению в рамках социалистического выбора был необходим. Но этот поворот по природе своей не мог происходить слишком быстро – в духе какого-то политического переворота. Решение таких проблем, как соединение демократии и социализма, рыночной экономики и государственного регулирования, общественной и частной собственности, законности и свободы, а также построение новых отношений между СССР и странами социалистического и капиталистического лагеря, – все это требовало не только провозглашения общих лозунгов, но и тщательного анализа, большой теоретической работы, экспериментальных и частичных нововведений, последовательности и терпения. Может быть, время для такого поворота и было упущено. Но шансы для успеха еще оставались. Это не было, однако, поводом для слишком крутых поворотов – или реформа, или революция. Горбачев был слишком размашист, он говорил об общем, а не о конкретном. Он предлагал новые рецепты сразу всему миру. Но Советский Союз пока еще не показал миру никакого особо привлекательного примера. Поэтому призывы Горбачева к «новому мышлению» повисли в воздухе.

Политика гласности и изменения в области культуры

Политика гласности принесла в 1987 г. гораздо больше изменений в культурной жизни советского общества, чем в области политического мышления и идеологии. По влиянию на публику наиболее значительным событием года стал выход на экраны страны фильма грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе «Покаяние». Уже в январе и феврале 1987 г. этот фильм только в Москве просмотрело более 2,5 млн. зрителей, но он продолжал идти с успехом во многих кинотеатрах столицы еще много месяцев. На всех нас этот фильм производил очень сильное впечатление, и он стал лучшей картиной года.

Другие фильмы 1987 г. большого успеха не имели, и председатель Союза кинематографистов СССР Элем Климов откровенно предупреждал: «Очень традиционно, преимущественно «серо» складывается у нас не только 1987-й, но и 1988 год. Слишком много времени уходит на преодоление инерции, и наша чугунная кино-телега все еще катится по проторенной колее»[57]. Отсутствие художественных кинолент было отчасти возмещено быстрым созданием нескольких историко-документальных фильмов с использованием кинохроники 20 – 30-х и 50-х гг. Мы могли видеть и похороны В.И. Ленина, и разрушение храма Христа Спасителя, и выступление Н.С. Хрущева на трибуне XX съезда КПСС. Имел успех и фильм «Холодное лето пятьдесят третьего», действие которого развертывалось в Сибири, в одной из близких к лагерным зонам деревень, через несколько месяцев после смерти Сталина.

Существенно расширилась панорама литературной жизни. Уже в самом начале года «Неделя» опубликовала знакомые людям старшего поколения, но неизвестные молодым читателям стихи и рассказы: «Наследники Сталина» Евгения Евтушенко, «Рычаги» Александра Яшина, «Собственное мнение» Даниила Гранина. Вышел в свет роман уже умершего Юрия Трифонова «Исчезновение» – о репрессиях участников революции и Гражданской войны. Ленинградский журнал «Нева» начал публикацию большого романа Владимира Дудинцева «Белые одежды» – о драматической судьбе классической генетики во времена Сталина и Хрущева. Этой же теме была посвящена и повесть Даниила Гранина «Зубр» – о жизни и деятельности знаменитого биолога и генетика Н. Тимофеева-Ресовского, опубликованная журналом «Новый мир». Два московских журнала – «Знамя» и «Новый мир» – опубликовали в 1987 г. поэму Александра Твардовского «По праву памяти». Эта поэма была создана еще в 60-е гг., и сам Твардовский пытался опубликовать ее в 1969 г., но безуспешно. Тема поэмы – судьба семьи Твардовского и всей страны в 20 – 30-е гг., моральные потери народа и общества. К этой же серии посмертных публикаций относился и «Реквием» Анны Ахматовой. Эту поэму многие из нас читали еще раньше в списках – о страшных репрессиях в Ленинграде, начавшихся в 1935 г. и не прекращавшихся до смерти Сталина. Поэму опубликовал журнал «Октябрь».

Всеобщее внимание привлекла повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» – о трагедии чеченского и ингушского народов, выселенных в 1944 г. со своих исконных земель. Зимой и весной 1987 г. в разных журналах были опубликованы повести и рассказы Иосифа Герасимова, Булата Окуджавы, Фазиля Искандера, которые было бы трудно опубликовать в прежние годы. То же самое можно сказать об опубликованных в 1987 г. циклах стихотворений Бориса Слуцкого, Ольги Берггольц, Арсения Тарковского, Бориса Чичибабина, Анатолия Жигулина, Николая Заболоцкого, Расула Гамзатова, Варлама Шаламова. Большая часть этих стихотворений была известна лишь в списках узкому кругу людей, теперь с ними могли познакомиться все.

Из прозы наибольший успех в 1987 г. имел роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который был опубликован в №№ 4 – 6 журнала «Дружба народов», а вскоре вышел в свет и отдельным изданием. Первую часть этого романа А. Рыбаков написал еще в середине 60-х гг., но публикация его была запрещена цензурой. Но писатель продолжал работать над своим романом в 70 – 80-е гг. Впервые в советской литературе образ Сталина появился не в отдельных эпизодах, как это было, например, в романах К. Симонова, а как центральный образ романа.

Критические и антисталинские публикации встретили не только одобрение большинства читателей, но и раздраженное неодобрение консервативного меньшинства; особенно активны были Станислав Куняев, Иван Стаднюк и Юрий Бондарев. На одном из пленумов правления Союза писателей РСФСР Ю. Бондарев говорил о лжедемократах, которые «зажгли на краю пропасти украденный у справедливости и правды фонарь гласности. Эта украденная гласность представлена в наших средствах информации и в печати только одной стороной – наступающей, разрушительной, широко открывающей ворота для серости, честолюбцев, бесталанных гениев, фальшивых якобинцев... Я бы определил нынешнее состояние русской литературы как положение, создавшееся в июле 1941 г., когда прогрессивные силы, оказывая неорганизованное сопротивление, отступали под натиском таранных ударов цивилизованных варваров, ударов, рассчитанных на уничтожение великой культуры. Если это наступление не будет остановлено и не наступит Сталинград, то национальные ценности, ставшие гордостью народа, будут опрокинуты в пропасть»[58].

Обсуждения шли открыто, но все чаще и чаще нам представляли крайние точки зрения. Советскую культуру 60 – 70-х гг. мне приходилось еще давно сравнивать с тщательно протертой и лишенной любых приправ однообразной пищей, которую давали всем нам подчас даже принудительно. Между тем для нормального развития общества ему нужна не только здоровая, но и разнообразная духовная пища. Но уже в 1987 г. начинала проявляться другая тенденция – чрезмерное обилие разного рода острых блюд. Отчасти это было понятно: в культурном пространстве страны накопилось очень много нереализованных проектов. Никто не мешал работать в это время и деятелям консервативного направления, но от них уходил теперь как зритель, так и читатель. Когда на экраны страны вышел фильм режиссера Н. Бурляева «Лермонтов», кинотеатры пустовали. Неудача сопутствовала и выходу на экран двухсерийного фильма Сергея Бондарчука «Борис Годунов». Западные фирмы расторгали контракты на покупку этого широко разрекламированного фильма. «Есть фильмы, которые скучно смотреть, – писал один из кинокритиков. – Но «Борис Годунов» – это фильм, на который скучно даже писать рецензию».

В середине 1987 г. мы смогли прочесть знаменитые, но неизвестные нам дотоле романы и повести Андрея Платонова «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море», написанные еще в конце 20-х – начале 30-х гг. Начала открываться для советского читателя и русская эмигрантская литература. Вышли в свет книги И. Бунина, И. Северянина, А. Белого, А. Ремизова. Появились в печати рассказы Евгения Замятина, стихи и очерки Владислава Ходасевича, Георгия Иванова, Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Вышло в свет и несколько романов Владимира Набокова.

Конечно, главной тенденцией, которая прослеживалась в 1987 г. в советской культуре, было прямое и косвенное наступление на сталинизм и порядки сталинизма. Сигналы на этот счет шли и из ЦК КПСС. На многих совещаниях главных редакторов и руководителей творческих союзов с поддержкой критического направления в культуре выступал чаще других новый член Политбюро и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев. Но и Михаил Горбачев несколько раз вполне определенно высказался по поводу преступлений Сталина и его режима. «Иногда утверждают, – говорил Горбачев на октябрьском Пленуме ЦК КПСС, – что Сталин не знал о фактах беззакония. Документы, которыми мы располагаем, говорят, что это не так. Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна. Это урок для всех поколений»[59].

Критическое наступление на сталинизм, начавшееся в 1987 г. через образы в кино, в театре, в художественной литературе, было продолжено летом и осенью этого же года в сотнях публицистических выступлений, статей, очерков, рецензий, в письмах читателей. Все более острыми становились советские газеты и журналы – как «толстые», так и «тонкие». Из журналов наибольшей активностью и даже некоторой агрессией отличался журнал «Огонек». Интересна была «Смена», а также приложение к газете «Известия» – «Неделя». Из газет наибольшей критической активностью отличались «Московские новости» и «Литературная газета». Мы узнавали многие подробности, связанные с террором сталинских лет, и новые имена жертв. Печать широко отметила 100-летие со дня рождения Николая Вавилова, классика советской биологии, умершего от голода в 1942 г. в одной из тюрем. Узнавали мы и новые подробности о судьбе таких погибших во времена Сталина людей, как Михаил Кольцов, Николай Вознесенский, Алексей Кузнецов. Газеты писали и о палачах, и не только о Н. Ежове или Л. Берии. Журнал «Наука и жизнь» подробно рассказал о зловещей роли Льва Мехлиса в судьбе военных кадров и подчиненных ему в 1941 – 1942 гг. армий. «Литературная газета» опубликовала большой очерк о А.Я. Вышинском, главном государственном обвинителе на фальсифицированных судебных процессах 1936 – 1938 гг. Аналогичные публикации начали появляться и в таких газетах и журналах, как «Искусство кино», «Театр», «Советская культура», «Аргументы и факты», «Известия», «Правда». С протестами против разоблачения сталинизма в 1987 г. выступал, пожалуй, только журнал «Молодая гвардия».

Тематика критических материалов расширялась, и речь шла теперь не только о репрессиях 30-х гг. Под вопрос ставились разумность и целесообразность всей аграрной политики сталинского руководства в 1927 – 1928 гг., отказ от политики НЭПа, политика раскулачивания и сплошной коллективизации. Стала более критической и глубокой и наша «деревенская» литература. В романах Василия Белова и Бориса Можаева мы видели картины бессмысленного и жестокого разрушения производительных сил в деревне на рубеже 30-х гг., уничтожение наиболее продуктивных хозяйств, произвол властей и разорение крестьянства, нищету и голод в деревне. Ставилось под сомнение и само понятие «кулачество», как оно было сформулировано в 1929 г. Журналист Лев Воскресенский предлагал исключить из школьных программ по литературе изучение романа Михаила Шолохова «Поднятая целина», так как в этом романе оправдывалась именно сталинская интерпретация коллективизации и раскулачивания[60].

Важным событием в этой антисталинской кампании стала полная реабилитация большой группы экономистов-аграрников – А. Чаянова, Н. Кондратьева, Л. Юровского и других, которые были осуждены в 1929 – 1930 гг. по клеветническим обвинениям и погибли в лагерях и в ссылке. Не будучи коммунистами, эти экономисты, среди которых были и выдающиеся ученые с мировой известностью, пытались доказать огромные возможности индивидуального крестьянского хозяйства в сочетании с различными формами снабженческо-сбытовой, производственной и кредитной кооперации. Эти ученые критически отнеслись к сталинской политике в деревне и поплатились за это жизнью. Осенью 1987 г. в советской печати в разной связи стали упоминаться и имена Николая Бухарина и Алексея Рыкова без прежних отрицательных эпитетов. Становилось очевидным, что и реабилитация главных деятелей «левой» и «правой» оппозиций 20-х гг. не за горами. Широкий отклик в обществе получила начатая газетой «Известия» публицистическая кампания с требованием пересмотреть сохранившееся еще со времен Сталина недоверие и замалчивание судьбы миллионов бойцов и командиров, попавших в плен или пропавших без вести в годы Второй мировой войны. Это было непонятно в любой цивилизованной стране, но в Советском Союзе миллионы воинов, оставшихся безвестно лежать на полях сражений, прошедших через плен или погибших в плену, не были вообще внесены в официальные списки участников Отечественной войны. Судьбу этих людей не изменила и установка в Москве у Кремлевской стены памятника Неизвестному солдату в 1967 г.

Наступление на сталинизм шло в 1987 г. в литературе и искусстве, в публицистике, в газетах и еженедельниках, но не в профессиональных журналах по истории или по другим общественным наукам. Из всех известных историков только несколько человек – академик А.Н. Самсонов, член-корреспондент П.В. Волобуев, а также В.Д. Поликарпов – поддержали антисталинскую кампанию. Растерянность царила и среди преподавателей высшей и средней школы. Все прежние учебники уже не подходили для занятий, а новых учебников в вузы и школы не поступало. Большая учебная книга «Русь советская: 1917 – 1987», которая появилась весной 1987 г. на прилавках магазинов, была весьма необычной. Со страниц этой книги, в составлении которой приняли участие почти все ведущие историки Союза, исчезли имена не только Сталина и Хрущева, но также Брежнева и Черненко. Кроме имен Стаханова и Гагарина, здесь чаще всего можно было встретить имена Ленина и Горбачева. Публицистика 1987 г. не оставляла без внимания и текущие проблемы советской жизни. После июньского Пленума ЦК КПСС здесь начали явно доминировать темы экономики, проблемы сочетания социализма и рынка. Немалое внимание уделялось проблемам здравоохранения и народного образования, экологии и молодежной политики, атомной энергетики и партийной жизни. Резкой критике подвергались работа милиции и прокуратуры, судебных органов и адвокатуры, разные системы отбывания наказания. Появился ряд критических очерков о работе психиатрических лечебниц. Начала публиковаться ранее неизвестная нам статистика – о количестве автомобильных аварий, о смертности среди рожениц, о распространении наркомании и венерических заболеваний, о проституции и преступности. Привлекали внимание общественности статьи о злоупотреблении властью и коррупции.

Но начинало расти и сопротивление такому расширению гласности. К журналу «Молодая гвардия» все чаще и чаще стали присоединяться и некоторые другие журналы: «Работница» и «Крестьянка», «Москва» и «Звезда». Даже «Правда» опубликовала в августе 1987 г. большую статью Б. Ткаченко «Родина дана нам один раз», в которой автор решительно протестовал против потока «очернительских» статей в печати. «Невольно задумываешься, – писал автор, – не дискредитируется ли тем самым история Родины – трудная, временами неимоверно тяжелая, трагическая, но и беспримерно героическая?.. Негоже подходить с мерками сегодняшнего дня к той чрезвычайно сложной, запутанной и трудной внешней и внутренней обстановке, которая сложилась в Советском Союзе в 30 – 40-е гг.»[61].

Новый, 1988 г. начался и новой атакой на сталинизм. Журнал «Новый мир» объявил о публикации романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Как известно, этот роман был удостоен Нобелевской премии за 1958 г. Но он был опубликован только за границей, а у себя на родине автор был предан остракизму и исключен из Союза писателей. Но теперь Б. Пастернак был посмертно восстановлен в ССП, и мы могли прочесть опальный роман, даже без большого волнения. Журнал «Октябрь» начинал 1988 г. публикацией книги Дмитрия Волкогонова «Триумф и трагедия» (Политический портрет И.В. Сталина). Ее автор, генерал-полковник и директор Института военной истории, занимавший еще недавно высокий пост в Политуправлении Советской Армии, вводил в оборот немало важных и неизвестных нам документов и свидетельств из труднодоступных для рядового историка архивов. Также в журнале «Октябрь» началась и публикация романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» – романа, о котором давно уже ходили разные слухи и текст которого считался утраченным. Было известно, что еще в конце 1960 г. этот роман был предложен редакции журнала «Знамя», однако он был вскоре «арестован». Специальные оперативные группы КГБ почти одновременно изъяли текст романа у автора и всех его друзей, а также из редакции журнала «Знамя». Были изъяты все черновики, а также архив писателя. В. Гроссман умер в 1964 г., не выдержав оказанного на него давления. Организатор этой травли, секретарь ЦК КПСС М. Суслов, говорил, что роман «Жизнь и судьба» можно будет опубликовать лишь через 200 – 300 лет.

Журнал «Знамя» начал 1988 г. публикацией пьесы Михаила Шатрова «Дальше... дальше... дальше!». Оживились и республиканские журналы. Рижский журнал «Даугава» объявил о публикации романа-хроники Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Мы знали этот замечательный роман по спискам, ходившим в «самиздате». Менее известен был труд бывшего чекиста Сурена Газаряна «Это не должно повториться» – о страшных репрессиях 30-х гг. в Закавказье. О публикации мемуаров С. Газаряна объявил журнал «Литературная Армения».

Поддержка читателями политики гласности отражалась и на результатах подписки на 1988 г. В то время как более осторожная «Правда» потеряла в 1988 г. миллион подписчиков, более смелые «Известия» приобрели 2,5 миллиона новых подписчиков, «Литературная газета» увеличила число подписчиков на 700 тысяч человек, а небольшая еженедельная газета «Аргументы и факты» увеличила свой тираж с 3 до 9 миллионов экземпляров! Журнал «Дружба народов», опубликовавший роман «Дети Арбата» и объявивший о его продолжении, поднял свой тираж со 150 до 800 тысяч, а «Новый мир» всего за один год увеличил число подписчиков с 500 до 1 миллиона 150 тысяч – это был рекорд для наших «толстых» литературных журналов. Значительно возрос тираж журналов «Знамя», «Октябрь», «Огонек». И в то же время остался прежним или уменьшился тираж литературных, политических и исторических журналов, придерживающихся консервативной ориентации. Это был своеобразный читательский референдум, с результатами которого трудно было не считаться, хотя они пугали как многих партийных чиновников, так и многих деятелей культуры консервативного направления. Они пытались отвечать, но даже голос таких влиятельных еще недавно писателей, как Георгий Марков и Петр Проскурин, был почти не слышен.