Эти хитрожопые болваны начитались про себя в журналах и теперь с восторгом изображают то самое молчаливое достоинство, которым, по их представлениям, обладали их предки-пилигримы.[34] Я поблагодарил его с медлительным техасским акцентом, добавив для пущей убедительности, что все вы янки «и упрям долбуобы». При этом южная деревенщина или даже гнусное латино ясно дало понять, что за идиотский и хамский ответ запросто вышибет из водилы все дерьмо. Ореховые глазки заморгали, словно у норки, на которую замахнулись ножом.

Сверившись со вложенным в бумажник адресом, я ушел взбираться по пологому холму к колледжу. Трудно было представить, что он вообще существует: если прищуриться, плотно укутанные плющом здания казались одной большой зеленой горой. Я спросил дорогу у какого-то студента, и тот назвал меня сэром. Мальчик далеко пойдет.

Я позвонил в дверь, мне открыла Мона и, чмокнув в нос, сказала: ты такой худой. Еще она сказала, что у него сейчас занятия, но он придет к ланчу, а в кабинете у него диван, где я могу отдохнуть с дороги. Я улегся на диван и принялся медленно, нудно и основательно фантазировать, как это будет, если я трахну Мону, пока папа медведь учит продвинутых студентов писать прозу. Червь не воспрял на эту гору жира. Я встал и направился к столу с греющим душу намерением покопаться в деловых бумагах и ухом, навостренным к дверям на случай, если Мона придет меня проведать. Вдруг она надумает с помощью моего несчастного тела поваляться с утра в свинской луже.

Стюарт и вправду не изменился, подумал я. Стол покрывали корешки чеков, счета от зубного врача, разноцветная рекламка общественно полезных чтений и под всем этим – красная папка с бумагами, которые походили на пьесу, но оказались сценарием, написанным самолично ассистентом профессора. Как пить дать мечтает пролезть в «медиа». Ни слова в профессорском клубе, разумеется, поскольку штатная должность выделена под неоконченную рукопись о детских годах Уильяма Дина Хоуэллса.[35] Я начал читать сценарий с возрастающим интересом. Там должен быть крупный план – дети, топчущие снег за рекламным щитом, затем молодой человек, запертый в кухне и печально зовущий маму. Я читал не настолько внимательно, чтобы уследить за сюжетом, и запоминал куски сценария, как обычно запоминают куски попавшегося на глаза коллажа. За окном гудела пчелами форсития, на теплом весеннем ветру парусом вздымалась занавеска. Через дверь доносились предупреждения по радио для малых судов. «По Уиннипесоки катится гроза», – как сказал когда-то гарвардский поэт. Дочитав до «прогремевшего выстрела», я вынужден был вернуться на несколько страниц назад, чтобы выяснить, кто находился в комнате вместе с главным героем. Никого. Самоубийство. Занавес, то есть панорама над ноздрями мертвеца, которые никогда больше не раздуются гневом. Все это аккуратно укладывается в папку, набитую до отказа модными переживаниями и академическим сюрреализмом. Я стянул с полки мужской журнал. На трехстраничном развороте противная блондинка, чересчур пышная. Исполинские сиськи. Лицо «девушки из соседнего подъезда», если в этом подъезде располагается балаган или бордель. В поясняющей заметке говорилось, что девушка любит музыку, классическую и диксиленд, пиццу, Халила Джибрана,[36] чизбургеры с соленым огурцом, а кроме того, интеллектуалов, которые носят европейскую одежду и ездят на «MG». Потрясающие контрасты. Начать вечер с Кози Коула[37] и чизбургерной пиццы, а продолжить в тесном «MG», пыхтя и мыча над огромным выменем. Зато неделю назад я видел в Кембридже, как девушка в накидке для беременных и ботинках механика чинила мотоцикл «Триумф» на шестьсот пятьдесят кубиков.

Радио теперь ревело хипповую версию «Зеленых рукавов»,[38] потом зазвенел телефон, и Мона прикрутила громкость. Странно, как эта песня умудрилась пережить столько веков и явиться в двадцатое столетие с полным грузом своей тяжелой меланхолии. Стены кабинета приглушали мелодию, однако в саду благоухали фортисия и морская роза, цвели фруктовые деревья, а перед моими глазами вставали феодальная Англия с ее девственной зеленью лесов и женщина в пышном наряде, слегка испачканном дымом войны и пылью карет, но все равно прекрасном. И неуместном на этом забитом людьми побережье, где между Бостоном и Вашингтоном не осталось ни одного свободного акра. Я предостерег себя от подобных мыслей, они были тяжелы и абсолютно беспредметны. Телевизионный юмор о рухнувшем новом мосте. Он скрутился, вздыбился, словно гремучая змея с отрезанной головой, и рухнул в реку. Небольшая инженерная ошибка. Напряжение времен. Прогнуты опоры, изношены тросы.

Подойдя к дверям кабинета, она сказала, что Стюарт будет через час. В колледже шла предрегистрационная неделя, и нужно консультировать студентов. Возьмите четыре курса овсяной каши и засуньте себе в жопу. Я чувствовал через дверь запах ее материнской любви – детское питание, пописать, кашку, груда памперсов в горшочке. Пес отучается гадить в доме гораздо быстрее. До свадьбы со Стюартом она жила в Милуоки и работала моделью в большом одежном магазине. В разговоре она снова и снова ловко сбивалась на свои «модельные времена», видимо приглушая ужас от сознания того, что у нее теперь двое детей и дом-развалюха, за который нужно платить ренту. Она все еще прекрасно выглядела, на манер моделей в отставке, но в жире, который она успела нагулять, ясно просматривалась будущая блядина.

Выходной день завершился поздним ужином. После того как Стюарт вернулся из колледжа на несколько часов позже обещанного, а мой сон был нарушен его маленькой дочкой, надумавшей засунуть мне в глаз грязный палец, мы устроили себе долгий час коктейля. Не меньше шести мартини на нос, а она еще смешивала себе двойные. И все болтала о своих предках из эстонских дворян, в канун Первой мировой войны летавших, как это водится, на этажерках. Когда я стал посмеиваться над этой историей, она обиделась. Всем известные разговоры – беженцы из знатного рода пробираются через Карпаты и Трансильванию мимо развалин замка барона фон Франкенштейна, карманы у них набиты драгоценностями, севрскими яйцами и алебастровыми дилдо, блестящими от частого употребления. Она разозлилась и стала допытываться, кто мои предки. Я сказал, что ни один из них никогда бы не осмелился положить глаз на такую важную криптогерцогиню. Мои предки были свинокрадами и селедкоедами, не любили работать и жгли в толстопузых печках коровье дерьмо, ибо считали рубку дров слишком обременительной. Часто сиживали на бочках картофельного и виноградного вина, осмотически втягивая через жопы жидкость, поскольку были слишком пьяны, чтобы поднять стакан. Она не удивилась. Все это время Стюарт не переставал бубнить о своих студентах и о том, как продвигается книга о Хоуэллсе. Как станут достоянием публики воистину малоизвестные факты о детстве этого превосходного писателя. Книга «потрясет основы» хоуэллсоведения у нас в стране и за рубежом.

– А тебя это вообще ебет?

Стюарт побледнел и надолго припал к стакану.

– Кто-то должен восстановить истину.

Жирюга с визгом бросилась на защиту своего мужа. Как может это ничтожество задавать подобные вопросы серьезному человеку? В его собственном доме. Я извинился. Годы после колледжа были заполнены для меня ментальными проблемами и волнениями, заставившими забыть о величии наших ученых традиций. Мы сели за стол, съели бенгальское карри, оказавшееся еле теплым, затем шоколадный торт, покрытый глазурью из жженого сахара и сливочного масла, присыпанный черствым тертым кокосом. Она смотрела мне в тарелку.

– Вы не хотите есть?

– Хочу, но я набил живот карри и никогда особо не любил десерты.

За бренди начался затяжной спор о привидениях. И об астрологии. Она верила, он нет. Когда бутылка опустела – а они заглатывали бренди огромными глотками, – обстановка стала накаляться.

– Тупая пизда, – сказал Стюарт.

– Как ты можешь! – завопила она, наскакивая на него и влепляя пощечину.

Он схватил валявшийся у кресла мокрый памперс, хлестнул ее по лицу и сбил очки. Они принялись молотить друг друга с эффективностью ветряных мельниц, пока она не вцепилась ему в волосы и не запрокинула голову на спинку дивана, так что рот открылся в беззвучном крике. Тогда она ослабила хватку, они заплакали и бросились обниматься. Я ушел спать в кабинет под звуки любви на полу гостиной.

На холмике посреди березовой рощи я опять сверился с компасом – по моим подсчетам, до машины оставалось чуть меньше половины пути. Из-за привязавшегося ко мне небольшого облака оводов я не мог остановиться даже для короткого отдыха – забыл перед уходом намазаться пастой от насекомых. Эта маленькая ошибка могла стать причиной большой боли – с виду как домашняя муха, только побольше, овод обладает жалом для высасывания крови. Понятно, что только самка, самец просто болтается вокруг, отлеживаясь на листьях и молча дожидаясь, когда ему выпадет случай столкнуться с самкой в воздухе. После небольшого небесного удовольствия самка съедает самца, точнее, высасывает из мягкого подбрюшья весь его небольшой запас крови. Этот последний кусок информации я сочинил в подтверждение старой голливудской идеи о «поцелуе смерти». Если тебя поцелует Лана или Фейт Домерг,[39] у тебя нет ни единого шанса остаться в живых. Компас показывал, что я сбился в сторону градусов на тридцать. Но так идти было легче. Я еще раз задал направление моему уставшему телу; пустой мешок хлопал по спине, а день был неприятно теплым. Воображаемая тропка, спускающаяся с холма вниз, наверняка заведет меня в топь или трясину. В этой местности их сотни, прежде они были озерами, однако за много лет постепенно затянулись илом, густо заросли водорослями, а за их вязкое дно ухватился кедр и кое-где лиственница. Я надеялся найти небольшой ручей и шагать по высокому берегу параллельно течению, пока оно неизбежно не приведет меня к верховью реки Гурон, где у просеки под гигантской белой сосной припаркована моя машина.

И пришло мне на ум, что все мои бостонские беды измышлены и географичны – простой переезд в Нью-Йорк все изменит. Я познакомлюсь с моделью «Вог» (самую малость пухлее обычных), она приведет меня в свою милую, хоть и современную квартирку на Восточной Семьдесят седьмой, и я буду спасен во веки веков. Ежедневные обтирания кокосовым маслом и трутневыми экскрементами сохранят мне молодость и красоту, а меню из стейков, кишащих ростками пшеницы и других злаков, укрепит мое здоровье и утвердит потенцию. Она должна быть несколькими дюймами выше моих пяти с десятью, чтобы после тяжелого рабочего дня, полного прогибаний перед Аведоном,[40] могла открыть дверь своим ключом, а я прыгал бы вверх-вниз, стараясь ее поцеловать, точно комнатный пудель, встречающий свою хозяйку. После легкого перекуса паровой капустой-брокколи, сбрызнутой нефильтрованным растительным маслом, ее большие глаза темнеют и мечут стрелы в мои шелковые выпуклости, проверяя, готов ли я засадить ей по самые помидоры. Иногда я прикидываюсь котенком, и ей приходится гоняться за мной на длинных ногах, шлепая по коврам большими ступнями.

Слишком неприглядный, чтобы стать содержанцем. Последний раз в Нью-Йорке я работал в небольшой компании по сносу зданий, получая непрофсоюзную зарплату. Сбивал штукатурку.

Я шагал по мосту на ту сторону Чарльз, держа в руках тридцатицентовую коробку карамельной кукурузы. Если выпить воды из этой реки, через час умрешь в конвульсиях. Карамельная кукуруза была немного черствой. Вчерашней. Никогда не покупайте карамельную кукурузу утром – получите последнюю вчерашнюю порцию. Слишком жесткую, пропитавшуюся за время одинокой ночи бостонской сыростью. Я направлялся в «Оксфорд-гриль» за скромным ланчем и пятью стаканами эля. Почитаю в «Нью-Йорк таймс» объявления о найме – не ждет ли меня на Манхэттене удача.

Вдоль по улице, мимо МТИ,[41] где беспринципные, но очень честные ученые почти каждый день изобретают новые секретные и очень важные приспособления для убийств. Они исправно приезжают за этим из Лексингтона и Конкорда, Уэстона и Линкольна, где их жизнь расписана с колониальной пунктуальностью. Не зря нам рассказывали о том, что скрыто в душах их жен. Я не имею в виду школьные комитеты, хотя они и туда входят. Слеза, пролитая над мальчишкой-разносчиком. Дыня с мороженым и поздний утренний кофе, долгое висение на телефоне, болтовня с сестрами по духу. Мимо пекарни «Некко», где много вафель всего за пятак. Дальше опасные улицы, где юные итальянские головорезы лупят студентов. Часто за дело, я так думаю. Если у тебя нет работы, а голову оттягивает бриолин, не так уж приятно смотреть на любопытных хлыщей с длинными прическами и часами за пятьсот долларов, в штанах за пять и куртках за сто, называющих сабвейные станции киосками. Счастье, что я был одет неприметно, в джемпер от Маримекко. Реально вонючие «ливайсы», черная футболка с закатанными в короткий рукав сигаретами, а волосы сострижены у самого черепа. Вид как у безработного сборщика посуды, каковым я и был на самом деле.

В «Гриле» я обменялся любезностями с барменом, который терпеть не мог «долбаных» студентов и ездил на работу из Самервилля, где жил со своей матушкой. Он посоветовал мне, на каких лошадей ставить, хотя я его не спрашивал. На той стороне реки в моем местном олстонском баре было пять телефонов-автоматов специально для таких звонков. Костюмы из блестящей вискозы пьют «Катти» и имбирный эль. Или скотч со сливками. Социальная мобильность, я полагаю, только теперь высшие классы пьют дешевый бурбон с водопроводной водой и веточкой амброзии. Бедные всегда в дураках. Даже когда становятся богатыми. Я выпил две первые кружки эля и заказал треску, масло с петрушкой и картофельное пюре, к которому почти всюду неизменно прилагался куриный или мясной соус, даже к рыбе и ветчине. Вошли две девушки и уселись в кабинке позади меня. Развернувшись, я успел их рассмотреть: одна была болезненно худой, и такой останется, пока вместе с еле заметным горбом ее не опустят в могилу; другая приветливо улыбнулась торчащими бобровыми зубами, совсем как у меня. На шее золотой маятник, врученный папашей-банкиром за хорошее поведение. Можно будет в ответственный момент эти зубы чем-нибудь прикрыть? Я улыбнулся в ответ и принял ее всем своим слабым изголодавшимся сердцем, ибо ее сапог до коленей мне хватило бы на две недели жизни. Принесли еду, и я полил тарелку кетчупом – очень питательно, не говоря о семейных традициях. Быстро все проглотил, заедая рыбу карамельной кукурузой. Снова обернулся, чтобы ослепить бобровую девушку очередной невинной улыбкой, но, покончив с crème de menthe frappé,[42] она смотрела в сторону и надевала плащ. Смешивание этого коктейля только что не на шутку озлобило моего друга-бармена; я сказал, чтобы влил туда горькой настойки, тогда в следующий раз она закажет более цивилизованный напиток. За дверь. Встретимся ли мы еще, желательно у речки. Явился друг-травокур, заказал сэндвич и дозу. Он только что не летал, и алкоголь ему был ни к чему. Назвал меня деткой и пригласил сегодня на вечеринку. Я сказал, что приду, затем, нарушив данную себе клятву, вытащил из бумажника последнюю пятерку и в один присест выпил три двойных бурбона. После этого добрел до Боулстона, перешел через Мемориал-драйв, повалился на грязную траву у большого лодочного навеса и там уснул.

Проснулся я как раз вовремя, чтобы урвать ужин у моего братца – корнуольские куропатки, сбрызнутые персиковым бренди. Лапуся. Он библиотекарь, усмиривший свои грубые инстинкты ради благополучного брака, чтения, хорошей еды и тяжелой работы. Я люблю его без оговорок и никогда не забываю, что в детстве он был скаутом-орленком,[43] тогда как меня выгнали из команды как хроника-скандалиста. Он был добр настолько, что не раз по всяким поводам брал меня на время к себе, давая возможность удержать голову над водой и поискать работу, а также одалживал костюм для воображаемых встреч с работодателями и оказывал прочие любезности, которых я был недостоин. Какая досада, что я их всех так достал своими февральскими нервными срывами, три года подряд. Я просто не в состоянии прожить этот месяц, не угодив в психушку, – в этом наверняка есть что-то сезонно-климатическое. Вскрывается лед, и я могу жить дальше. Остается, правда, мусор в виде рыдающей жены, матери и всех тех, кто мне вовсе не безразличен. Тогда меня отвозят на автовокзал, вручают вместе с билетом скудное вспомоществование и убеждают на семейных советах попробовать найти себе что-нибудь подходящее. При этом мой брат не прочь послушать истории о подпольных этажах своего приемного города, где обитают наркотики и содомия. Например: мне представилась возможность посмотреть за пять долларов, как спариваются лесбиянки. Бар закрывался, и маленький высохший грек уже собрал аудиторию из пяти матросов. Мне было любопытно, но не нашлось пяти долларов. Но я все равно сказал брату, что ходил, разглядывал диван с двумя очень хрупкими девушками, и как матросы хлопали им, – наверняка же так оно и было. Заодно рассказал про тайное общежитие в Радклифе для супербогатых девчонок, там держат пять доберманов, а домоуправительница ходит в высоких лакированных сапогах.

Среди рогоза на краю болота сидела стая краснокрылых трупиалов. Птицы перелетали со стебля на стебель, на фоне зелени сверкали алые полоски у них под мышками. Мне бы тоже украшения – меховой гребень вдоль спины, оранжевую корону за ушами, длинные заостренные коренные зубы, аквамариновый петушиный хохолок на голове, и все тело в перьях жженой охры. Будут тогда знать – ужас, летящий на крыльях ночи.

Обойдя половину болота, я остановился, сверился еще раз с компасом и выяснил, что взял слишком влево от моей отметки. Скомандовал себе направо, примерно в миле зафиксировал взглядом верхушку сухого дерева, после чего сел и принялся есть изюм с вяленым мясом, запивая большими глотками из фляги. Вода была теплой и с привкусом олова. Эта фляга наверняка валялась на солнце в Гвадалканале или Батаане, а когда ее оставляли без крышки, в ней, возможно, селилась маленькая гадючка. Или семейство пауков, специализирующееся на поедании насекомых со спины кобры. По моим подсчетам, я опаздывал на два часа, до машины оставалось не меньше четырех; солнце было в зените, грело мне макушку, и вокруг нее жужжали мухи, мгновенно пикируя, если я не успевал их согнать. Крохотный местный жучок, остроумно названный «недоклопыш», изводил меня мелкими красными точками на теле. Я чесал их, пока однажды ночью при свете костра не насчитал сто тридцать три болячки – большие и маленькие, все они активно гноились и слегка раздражали. Теперь я полагал, что природе неплохо бы построить дорожку к моей машине, поставить у меня перед носом пару не очень дорогих роликовых коньков и симпатичную девушку, чтобы было кому зашнуровать их поплотнее. Я спрошу, как насчет следующего танца, и мы пройдем в конькобежном вальсе до самой машины, где я немилосердно оттрахаю ее на заднем сиденье, несмотря на жару и усталость. Одна нога закинется на переднюю спинку, ролики будут продолжать крутиться, а музыка играть, как если бы девчонке в задницу вставили стереокассету.

Я в ужасе вскочил. О боже, сколько? В отдалении вокруг деревьев закручивалась серпантином чуть более темная полоска зелени. Может, тот самый ручей, который я искал. Карта все равно врет, и я вознамерился заглянуть для беседы в управление лесничества, где мне ее дали. Это лживый кусок дерьма, скажу я, комкая бумагу и швыряя им в лицо. Ответа не последует – у меня за спиной будет отчетливо торчать сорок фунтов хромированной стали огнемета. Мне нужно вежливое «нам очень жаль, сэр» и последующие обещания приложить всемерные усилия, дабы исправить все неточности, чего бы это ни стоило. Я за свой счет пришлю этим ленивым мудозвонам вертолет, чтобы рассмотрели наконец свою территорию. Не бойся запачкать сапоги, сынок, у тебя белые руки и ожоги от бумаги. Затем я сорву с его форменного плеча нашивку, поцелую в шею и растворюсь в темноте, оставив у себя за спиной обновленного служивого человека.

Наконец-то я добрался до дерева, рядом с которым, как мне и думалось, тихо бормотал ручеек; пошел вдоль берега, пробиваясь сквозь заросли и высматривая на каждой отмели следы волка. В этих местах их должно быть около дюжины, и мне отчаянно хотелось взглянуть хотя бы на одного. В Ишпминге я познакомился с охотником, и тот сказал, что слышал недавно волчий вой и такой же ответ с другого холма. Но это было в долинах Йеллоу-Дог, в двадцати милях к востоку. На все Соединенные Штаты осталось три или четыре сотни натуральных волков. Их редко услышишь и еще реже увидишь, разве только в неестественных условиях, как на Айл-Ройяль, зимой с самолета. Я чувствовал, что стоит мне встретить волка, как моя судьба круто переменится. Я буду идти по его следу, пока он не остановится и не махнет мне приветственно лапой; мы обнимемся, и я стану волком.

По моим прикидкам, было пять часов вечера, когда я доковылял до просеки и увидел рассевшуюся под деревом машину, голубую и невинную. Семь миль за десять часов. Бездарная и запутанная лесная тропа. Придется ночевать в машине, нечего и думать добраться до темноты обратно.

После ужина я заснул опять и пришел на вечеринку поздно. Моя невестка – плохой едок, так что я расправился в одиночку с двумя куропатками и, хотя на мой вкус они были слегка недожаренными, слопал все до хрящей и розовых косточек. Сжевал даже «задний нос», как мы всегда называли пупырчатую гузку. Пятьдесят кварталов до вечеринки я прошагал в приятной полудреме, голова была пьяной ровно настолько, чтобы не до конца чувствовать, что делают ноги. Полгаллона дешевого розового вина. Вежливый бокал для других, затем десятиунциевый стакан для себя. Стаканы. До чего же хорошо идет весной розовое, язвил я, промокая уже третьей салфеткой соус и птичий жир, от которого у меня вставали торчком усы. Теперь я благоухал персиковым бренди и топтал ногами упавшие кленовые почки. От счастья был готов расцеловать пожарный гидрант, если бы на земле не существовало собак. Усы дают человеку возможность просыпаться с запахом ночных грехов. На темном углу рядом с Кэмбриджско-Сомервилльской линией я помочился на гидрант. Окрестным собакам хватит волнений на месяц вперед, это точно. Морзянкой воя и лая они будут передавать друг другу один и тот же вопрос. Где эта новая тварь?

Когда я появился, вечеринка отчетливо шла на спад. Народ дюжинами валялся на полу или вяло сидел по углам. Обкуренные до предела. Кто там писал о франжипановых часах? Какой-то страждущий тип, на вид старшекурсник, произнес: я Боб, а ты кто? Я Свансон, принц де Оллстонский. А-а. Книжный червь вульгарис, он был в штиблетах от «Васе Уиджанс», украшенных полтинниками с профилем Кеннеди. Воздух тяжелый от плана. Своего приятеля я нашел в спальне, он сидел там, с глазами тупыми и мокрыми, как будто они нарисованы соплями. В правой руке он держал косяк, я забрал, поджег, три раза глубоко затянулся и закашлялся. Девчонка, сидевшая тут же на комоде, сказала, что в косяке тоже план. Ну и хорошо, быстрее догоню, подумал я. Девчонку немного портило слишком круглое лицо, а говорила она углом рта – манера высшего класса Восточного побережья, гангстеров и сутенеров.

– Приятный вечер, – сказал я.

– Да? – живо отозвалась она.

– Особенно если высунуть морду в окно.

Я отправился исследовать женский потенциал гостиной. По нулям. Чем-то заляпанные, страшные или занятые. Я вернулся в спальню, сменил свои настройки и обменялся с луноликой любезностями. Она явно забыла, что две минуты назад я тут уже был.

– Неплохо устроились, – сказал я, приглушая «битловскую» «Мишель». – Спорим, тебя зовут Мишель.

– Хорошо бы.

Она опустила взгляд на свои очень далекие ноги, болтавшиеся и стучавшие в стенку комода.

Я предложил подышать свежим воздухом, и она без всякого интереса протопала за мной по черной лестнице за дверь. Ничего похожего на газон тут не было. Тянулся переулок с семьюдесятью семью мусорными баками. План теперь у меня в глазах. К делу. Мы обнялись, я огляделся по сторонам в поисках удобного места, но ничего не нашел. В конце переулка под фонарем легавые. Я развернул ее и залез под юбку – без трусов, одна щелка. Опустил руку, убедиться, что хуй на месте. От наркоты молния трещала, как пулемет. Хуй был на месте, однако дальше, чем полагается. Я согнул ее и засадил неутомимыми медленными взмахами. Раз или два она сказала «о» и слегка постонала. Чмок, чмок. Я кончил, оступился и упал на задницу, не почувствовав боли. Она обернулась, вяло окинула меня взглядом, одернула юбку и пошла обратно в дом. Я встал, едва не запутавшись в державших меня за щиколотки штанах. В жопу впился гофрированный обод бутылочной крышки. Шатаясь во все стороны, я натянул штаны, вышел из переулка и повернул к Гарвард-сквер.

В машине оказалось очень жарко и затхло. У меня был выбор: оставить окна закрытыми и умереть от удушья или открыть и быть искусанным до смерти. Мошкара – такие же божьи твари, как и мы, разве что в меньшей степени; мы обязаны это признать, если обладаем разумом. Я открыл банку «венских» сосисок – крошечных стручков в теплом солоноватом соусе. В открытой дверце машины жужжали мухи и злобная оса с торчащей из-под хвоста гаубицей жала. Я подошел к ручью, он был здесь шире, накормленный в верхнем течении водой из более мелких ручьев. Имелся небольшой водопад и глубокая заводь, куда с приятным ровным рокотом обрушивалась вода. Под него хорошо спать. Никакого ночного шума, и ни медведь, ни левиафан не засунет лапу в окно машины. Я прополоскал кусок марли, которым раньше протирал в машине стекла, а сейчас собирался закрутить вокруг головы для защиты от мошек. Затем быстро скинул одежду, нырнул в воронку и поплыл сквозь бурный поток водопада. В белой, насыщенной кислородом ледяной пене я открыл глаза и позволил воде протащить меня ярдов сто по течению. Окоченею и приплыву в океан. Правда, сначала в озеро Верхнее. Только меня все равно поймают сучья с валежником или доберется до головы соскользнувший булыжник, и свет померкнет. Пловец гибнет по пути к морю. Останки никто не нашел. Никто и не искал, не считая одинокого сердитого зимородка. Я вышел из воды и, продрогший до костей, двинулся вверх по перине из сосновых иголок. Постоял голышом на солнечной просеке, закурил сигарету. Окончательно стемнеет примерно в десять, и до этого времени оставалось часа четыре. Лягу пораньше, а на рассвете отправлюсь в свой лагерь.

Сжавшись в сумерках на заднем сиденье машины, я пытался дышать сквозь несвежую марлю. Запах тряпья и жидкости для чистки стекол, известковая пыль, мексиканский рис в школах всей страны. Сисе бум бах сисе бум бах – кричат они в баскетболе. Долго брел в Бостоне по Бойлстон-стрит, пока та не переходила в Девятое шоссе. Направо по Честнат-хилл крикетный клуб «Лонгвуд», и можно посмотреть, как красивая загорелая девочка отбивает теннисный мяч от дальней бетонной стены. Волосы собраны в хвост, чтобы не лезли в глаза во время грядущего матча с Брайсом Свинтусом, развращенным красавцем и собирателем купонов. Кака така справедливость на ентой зямле, особенно сейчас, когда я смотрю из-за забора на ее длинные гладкие смуглые ноги и как они устремляются вверх, к попе. Блузка без рукавов и изящные руки. Довольно высокая, с приподнятой талией и потрясающим лицом. Как Лорен Хаттон,[44] модель «Вог». Стараясь не высовываться, я читал в магазине журнал «Семнадцать». Она мельком взглянула на меня и насупилась. Частный клуб с очередью в 66 333 человека. У меня ровно двенадцать центов, я куплю тебе лимонной кока-колы. Я вцеплялся пальцами в забор, пленник войны, бедности и, конечно же, голода. Обернулась опять, посмотрела холодно, между нами меньше тридцати трех футов, и, ни разу не оглянувшись, ушла к далекому клубу. Я повалился на сиденье машины, уткнулся носом в спинку; комар, пробравшись под тряпку, искал мой глаз. Значит, ей не нужна моя бессловесная лимонная кока-кола. Назад, Бонни. Быстро. Я не стану пялиться, я буду смотреть на небо без птиц. Должно быть, второкурсница в университете Сары Лоуренс, изучает кризис урбанистики. Ебется с пятидесятипятилетним профессором социологии, дурковатым мистером Жмотом с козлиной бородкой, по вечерам он поит ее кофе с пузырьком шпанских мушек. Когда-нибудь мы встретимся на нью-йоркской вечеринке. Я толкну ее. Может, ударю по щеке самыми кончиками пальцев. Она попросит прощения, скажет: я так жалею, что не взяла тогда эту лимонную кока-колу, ведь ты теперь такой знаменитый. Вот именно. После недели муштры и бесконечных стратегических ласк я отдам ее бравой футбольной команде из Африки. Или «Гарлемским странникам».[45] У нее был шанс, и она им воспользовалась. Пройти через весь Честнат-хилл под взглядами подозрительных охранников, после чего спущенные с цепей английские доги настигают меня в собственном убогом квартале. Милая девушка, если ты читаешь сейчас эти строки, ты догадаешься, о ком я. Вспомни меня, как я стоял, так сильно прижимаясь лицом к сетчатому забору, что оно покрывалось красными трапециями. Вспомнила? Желаю тебе получить колостомию, геморрой, пиурию и шепелявого мужа с короткой пиписькой. Чтоб тебе гнить меж Дувром и Дэдхемом. Чтоб ты свалилась с лошади. И не подходи ко мне далее близко. Мой номер не указан в справочнике, у меня нет телефона, и поезд давным-давно ушел.

Я не мог спать в машине. Сел и закурил сигарету, выдув дым на ближайших комаров. Выбрался наружу и зашагал по дороге, пока не стих дробный шум водопада. Полная луна, этой ночью цветет аконит. Мне померещилось, или это было на самом деле, но тут вдалеке перебежала дорогу большая собака. Койот или волк. Чутье отметало волка. Собак здесь нет. Или койот, или померещилось. Волка нужно увидеть ясно, среди бела дня, иначе не считается.

На рассвете после всего лишь часа беспокойного сна я сложил еду в мешок и набрал из ручья во флягу воды. Мои следы на просеке кое-где оказались зачеркнуты следами небольшого медведя. Унюхал пищу. Я запер машину, зашагал к палатке и добрался до места еще до полудня – на обратную дорогу ушло в два раза меньше времени, чем на поиски машины. От лямок дешевого рюкзака болели плечи, а тело было мертвым после кошмарной бессонницы.

Бостон. Вечером накануне предполагаемого отъезда я жутко надрался у «Джека Вирта» – слопал полдюжины сосисок, сыр с плесенью и бермудский луковый сэндвич с черным хлебом. Это – плюс двенадцать двойных «Джим Бимов» и несколько кружек пива – проделало изрядную прореху в моих сбережениях. Зато наверняка полезно и питательно. Я спал на полу у себя в комнате, добравшись до нее милостью некой странной силы; что если это было… Нет, этого не может быть. Перед рассветом я вдруг проснулся, решив, что в комнате кто-то есть. Дверь была открыта. Я чувствовал, как со мной происходит что-то ужасное – или прямо сейчас, или произойдет днем. Я встал с пола, захлопнул дверь, попытался уснуть опять. Но ничего не получилось, тогда я сел голышом перед открытым окном и стал смотреть на крыши многоквартирных домов на той стороне улицы. Это могло означать, что сегодня я умру – автобус воткнется в разделительную стенку и перевернется. Но я быстро забыл о смерти. Похожие предчувствия настигали меня сто раз, и ни одно из них, к счастью, не сбылось.

Подул ветер с моря. В комнате было душно, сыро, но бриз в этой темноте оказался тугим, холодным, сильным и быстро нагнал свежего воздуха. Послышалось карканье вороны – я рассмотрел ее тусклый силуэт в небе, где только и было, что узкая полоска бледной красноты на востоке. Заверещали другие птицы, но ворона опередила всех. Я вспомнил, что если ворона одна, значит, она разведчик, другие так и не появились. Одинокая ворона.

Я встал со стула и подошел к плите, перешагнув через чемодан. Он достался мне в наследство от отца, из-под искусственной кожи со множеством царапин проглядывал картон. Линолеум потрескался, и на свет проступил черный деготь, в котором живут и рождаются вороны. Мне захотелось кофе, но когда я зажег газ, мой живот, пах и бедра вдруг посинели. Какого цвета мертвые? Вот вам синяя ворона с ценным билетом до Нью-Йорка. С билетом на автобус. Без племени и приятелей-ворон. С перепугу я зажег лампу и стал разглядывать руки – вены на предплечьях были толстыми, узловатыми и синими. Кровь готова свернуться без предупреждения. Синяя глыба поплывет вверх к плечу и к сердцу – в яблочко. Я мрачно выпил растворимый кофе и оделся. Солнце вытянулось прямоугольником света на противоположной стене комнаты. Снизу звон молочных бутылок. Я возвращался в детство, где можно было прятаться в камышах и листьях лилий, оставляя над водой только нос, глаза и макушку. Моя подружка из соседнего домика входила в воду неуверенно. Ей было двенадцать лет – считай, ни единой волосинки ниже затылка, пухлая, розовая, очень симпатичная, с длинными черными косами. Мы приветствовали друг друга под водой, затем хватались за руки и всплывали, чтобы набрать воздуха, – над болотом на той стороне озера летали вороны.

В воздухе висел гнусный, непонятно откуда взявшийся холод, мерно лил почти стальной дождь. Там лежал Бостон, мертвая мокрая треска с вытаращенными глазами. Чемодан был тяжел и громоздок; я поставил его на плечо, потом попробовал пристроить перед собой, как буфер от сырого ветра. Куча грязных шмоток и слишком много книг. Мне хотелось бросить его в канаву и начать все с нуля. Я сел в троллейбус до Парк-стрит, вздохнув с облегчением, когда тот выехал из этого уродства и нырнул в дыру на Кенмор-сквер. Поддавшись импульсу, я вышел на Копли взглянуть на закрывавшийся сторивилльский «Ханнингтон» – клуб, где великие джазмены отдавали сибаритам свои пропитанные наркотой неистовые сердца, устраивая сеты столь грандиозные, что эти сердца лопались с треском, и на пол лилась кровь. Я перешел Копли-сквер, не уступая машинам, – все гудели, но почему-то мне было безразлично, собьют меня или нет. Гигантский судебный иск навсегда освобождает человека от финансовых затруднений – заголовок в «Глобе». Лимузин из аэропорта, едва меня не задев, остановился перед «Плазой». Я был там всего раз и предложил выйти за меня замуж одной девушке, мы сидели за стойкой, занавешенной расшитым балдахином и крутившейся, словно карусель. Я слишком много выпил и спросил бармена, нельзя ли выдернуть штепсель и остановить эту чертову штуку. Нам предложили уйти, и она кричала «нет», но нас уже выталкивали, моя просьба показалась им слишком дерзкой. Переставив чемодан с одного плеча на другое, я зашагал к публичной библиотеке, где провел столько времени, читая журналы и записывая свою историю дождя и горя. В библиотеках слишком много придурков. В Нью-Йорке и Фриско то же самое. Они срут в туалетах на пол, болтают что-то невнятное и ко всем пристают. Однажды в вестибюле я видел молодого парня, который орал «смотри» и тряс своим хреном. Потом запахнул плащ и попытался выскочить на улицу, но неловко застрял в крутящейся двери. Одна тетка визжала, но большинство лишь пожимали плечами. Депрессия. Ему нужна помощь. Замок на ширинку для начинающих.

По Парк-стрит к автовокзалу, где я сел на скамью и стал ждать автобуса на Нью-Йорк, ходившего раз в час. Вот где никакого щегольства. Склонные к плевательству и блеву предпочитают именно автобусы – свежевыпущенные обитатели психушек колесят в них по стране, автовокзалы со всей их вонью и бубнежем сплетаются вместе, изнуряющий запах солярки, свободный обмен смертельными вирусами в забегаловках, у питьевых фонтанчиков и в туалетах. Я сел рядом с черным солдатом, и мы немного поговорили о «Медведях» и «Патриотах»; спорт – самая распространенная и безобидная тема залов ожидания. И бродят кругами остроносые мокасины, поглядывая на паховые выпуклости и надеясь найти друга в беде. Зверь бежит на ловца.

Я выпил чашку жуткого кислого кофе и наконец-то забрался в автобус. На остановке в Ньютоне вошла миловидная девушка, но сесть с ней рядом не представлялось возможности, так что до границы Коннектикута я смотрел ей в затылок, потом уснул. Позже, когда мы остановились на ланч в Хэртфорде, я разглядел вблизи, что все ее лицо замазано кремом, маскирующим прыщи, и даже блестит. В иные дни можно подумать, что красота покинула эту землю. Верхняя губа прикрывала зубы, но один выступал, наводя на мысль о затаившемся в далеком прошлом клыке вампира, о неспособности измениться под влиянием учебника по социологии, из которого она рывком прочитывала полфразы, прежде чем снова поднять взгляд. Бедному жениться, как говорят. Высший класс стремится к теннису и дорогому водному спорту. И летает самолетами, тогда как бедняки ездят в автобусах. Иммигранты стремятся выучить язык. Наконец-то Девятая авеню, к бежевым кишкам Порт-Оторити.[46] Нью-Йорк. Я собирался пробыть там всего несколько дней, чтобы встретиться с людьми, и еще питал очень слабую надежду получить деньги, одолженные старому другу. Затем поеду домой в Мичиган, отработаю ссуду и, может быть, отправлюсь в Сан-Франциско начинать новую жизнь.

III

Запад

Если внимательно посмотреть на карту американского Запада (а под Западом я понимаю все земли по ту сторону Канзас-сити), можно заметить его недвусмысленное сходство с топографией Сибири или Урала. Телевизор успел, разумеется, опровергнуть это наблюдение: тонкие синие, черные и красные линии на карте, подразумевающие реки, дороги и границы, о многом, так сказать, умалчивают. Мне нет дела до величия Луизианской покупки, экспедиции Льюиса и Кларка, бесконечных караванов повозок, группы Доннера[47] (такая милая компашка) или телепрограммы «Низкий чмобордель».[48] И даже до этой мертвой птички – 66-го тракта – не столько дороги, сколько программы. Я также не собираюсь заниматься здесь дурными спекуляциями на тему «Запад как марш геноцида» или тезисом Тернера[49] о том, что Запад вот-вот окончательно сожмется в дешевый шарик из яркой бумаги, склеенный кровью индейцев и мексиканцев. Все это работа историков. Университеты и без того не знают, куда деваться от них самих и от их диспутов, какой профессор застолбил какой участок – обычные мюмзиковые шлепки и моськины перебранки из-за того, кто будет читать введение в историю Территории Луизиана. Вообще-то эти люди заслужили свои невинные смегмовые стычки. А мы подождем, пока кто-то из них не изложит всю правду в монументальном десятитомном труде «Дерьмоздные войны: Западная волна навоза в направлении Тихоокеанской водной губы». Заметьте, как единодушны в любви к двоеточиям академические книги и газетные заголовки. Это ключ к вопросу о том, чему они учат наших детей. Инфляция съедает наши сбережения. Двоеточие – это полнота и пустота одновременно. Грядет не расширение, а сжатие. Где-то в кишках Монтаны наверняка есть глубокая пещера, в которой собираются в анти-табун не-бизоны. За ними наблюдает Бешеный Конь, до сих пор переваривая сердце Кастера.[50]

Трудно предаваться горечи, когда теплое вечернее солнце, пробиваясь меж берез, испещряет желтым светом палатку и землю. Я подстрелил бы олениху и поел свежего мяса, но большая его часть все равно сгниет. Лучше питаться корешками и оставить оленя хмырю, который неизбежно сюда заявится. Милая история о том, как у богатого энтузиаста имелось небольшое стадо бизонов; он выращивал их просто для интереса, выбраковывая (выборочно отстреливая) животных, когда тех становилось слишком много. Продается бизонье мясо, неплохое на вкус, чем-то похоже на мясо старого лося, лучше тушить, чем жарить. Короче, некий лучник купил бизона еще на копытах, вознамерившись пристрелить свой трофей. В чудище с довольно близкого расстояния было выпущено больше тридцати стрел, однако бизон и не думал умирать, хоть и стал похож на гигантского редкоигольчатого дикобраза. Вызвали полицию штата, и сержант разрядил тридцать восьмой калибр в мощное тело, уже упавшее на передние колени. В предсмертной агонии бизон повалился на бок, сломав много дорогих стрел. Конец истории. Предполагаемое наказание? Придумайте сами. Как бы то ни было, мать-природа заметно усохла, и, будь вы космонавтом, глядящим с высоты полутысячи миль, всяко бы вздрогнули, где-то даже от ужаса. Все это, конечно, тупиковая романтика. Ничего сверхъестественного. Серьезный сержант потопал после работы домой и рассказал историю жене. Хозяин бизона покачал головой и сказал «ну и ну». Лучник поведал друзьям, что бизоны – крутые, опасные чуваки и хрен их свалишь.

Добравшись до Ларами, я первым делом купил себе ковбойскую рубашку и шляпу с высокой тульей. Сапоги по-прежнему не гнулись, купленные в Форт-Моргане, Колорадо, где я сошел с автобуса. Конец маршрута – денег осталось мало, и я решил добираться до Калифорнии стопом – всего-то тысяча четыреста миль, при том что во второй раз. Бывалый. В первый раз я доехал на автобусе до границы с Мичиганом и целый день потратил на то, чтобы попасть в Терра-Хот. Пришлось пройти пешком почти весь Индианаполис; дороги путались, а когда в них наконец-то удалось разобраться, меня подобрала молодая пара и отвезла в Терра-Хот. Там я простоял три часа, прежде чем хоть кто-то остановился. На этот раз механик из Питсбурга, пояснивший, что едет в Эл-Эй. Он ни разу не сказал Лос-Анжелес, только Эл-Эй. Я собирался в Сан-Франциско, по крайней мере за день до того, но столь долгая поездка выглядела заманчиво. К Джоплину мы успели подружиться, и он признался, что его машину «пасут», сам он двоеженец и по приезде в Эл-Эй намерен исчезнуть. Может, смотается в Мексику, пока все не утрясется. Он поделился со мной тайным запасом белых пилюлек, мы не спали от Индианы до Калифорнии и лишь однажды – в Сковороднике – потеряли контроль над машиной, но и тогда получился безобидный, хоть и шумный вираж сквозь мескитовые заросли, затем без остановки обратно на дорогу.

Всю неконсервированную еду я сложил в мешок из-под лука, край перевязал веревкой, перекинул ее через ветку дерева и надежно закрепил. Не так давно, вернувшись в палатку, я увидал повсюду следы енотов и теперь вовсе не хотел, чтобы, пока я буду гулять вокруг озера, они растащили мои припасы. С минуту я подумал о жене. Очаровательная девушка, которой, как ни странно, не хочется быть женой пьяницы. К палатке она все же не ревновала. Четыре с половиной дня без выпивки – однозначно самый длинный промежуток за последние десять лет. Пока вокруг нет людей, ничего страшного. В мешок, висевший у меня на поясе, я сложил леску, крючки и грузила. Фляга мне сегодня не понадобится.

Путь до озера был легким и знакомым. На песчаной отмели, откуда я застрелил черепаху, еще виднелись мои следы. Ружье я с собой больше не ношу – бесполезный и тяжелый груз. Куда разумнее брать его в Окленд. Я прикрыл от солнца глаза и всмотрелся в дальний берег, где, как мне думалось, в прошлый раз я приметил гнездо скопы, – оно было на месте, и я стал прикидывать, с какой стороны легче и быстрее обойти озеро. Если бы у меня хватило ума взять бинокль, можно было бы рассмотреть берега поближе, но в спешке я его оставил. Психи вечно куда-то несутся. Я повернул налево и пошел вдоль края озера, не спуская глаз с берега на случай, если покажется водяная кобра. Из змей я боюсь только гадюк и водяных кобр, хотя к голубым полозам тоже неравнодушен, слишком они резвые. Часто во время рыбалки мне доводилось видеть, как эти лоснящиеся синие толстяки заползают по стволу кедра чуть ли не на десять футов. Дойдя до места, где озеро смыкается с болотом, я сел на землю, снял ботинки, связал их шнурками и повесил на шею. Первое время ступать по воде было страшновато, но дно оказалось твердым, только ноги немели от холода. Я обошел вокруг торчавшей из воды верхушки пихты, но ствол на этот раз глубоко утопал в ковре из плавучих листьев, над которыми выступали огромные белые цветы и чуть поменьше желтые. С другой стороны дерева в озеро впадал ручей, и там было слишком глубоко даже у самого берега, идти по воде не получалось. Здесь должен быть неплохой клев, но мне хотелось до полудня добраться до гнезда. Пропихнувшись через заросли, я сел на упавшую лиственницу и натянул башмаки. Было жарко, я потел, пот смывал противокомариную пасту, она текла прямо в глаза, в которых из-за этого стояла красная пелена и жгло.

Я заночевал в Ларами, в клоповнике за железной дорогой. В воздухе коровье дерьмо, и ночь напролет катят дизеля. Ночлежка – по совместительству местный дешевый бордель. Дежурный – как обычно, чахоточный мужичок лет сорока – взглянул на меня испытующе. Потом всю ночь смех и пьяные крики. На следующий день я собирался вернуться в Шайен, посмотреть большое родео, о котором в тот вечер говорили в баре. Перед тем как лечь в кровать, я сунул бумажник в трусы. Затем встал, подпер дверную ручку стулом и постучал сверху, чтобы покрепче заклинило. Покурил, поднялся опять, выглянул в окно и стал смотреть на маневровые локомотивы с единственной болтающейся фарой и на громыхающие вагоны – названия «Путь орла», «Путь Фебы», «Лакавонна» полюбились мне больше всего. Я достал из скатки пинту виски и крепко к ней приложился. Не запивая, высосал половину. Я пил, пока виски не кончился, и мирно заснул под разнообразный шум, смущало меня лишь мычание скота в скотовозках. По дороге к ножам Сент-Луиса или Чикаго.

Надо признать, что Шайен – это коровник. Денвер тоже, если на то пошло. Их сбросили с высоты на планету, и они размазались по ней, точно коровьи лепешки по траве. Шпок, шпок, шпок. Бестолковые и безголовые, масло, вылитое на стоячую воду; в пригородах мотели, автостоянки, гамбургерные, бензоколонки со стофутовыми рекламными щитами, чтобы видно было с фривеев, и тысячи неотличимых друг от друга мелких заведений в одноэтажных кирпичных или блочных зданиях. Вынесены за город с какими-то темными целями. Торговля недвижимостью и движимостью. Туалетные принадлежности. Дом тысячи ламп. Стейки с яичницей Брэда. Всем это хорошо известно, и незачем начинать заново.

В пять часов утра я вышел на перекресток 90-го шоссе, успев перед этим плотно позавтракать в кафе «Стрелочник», где на табуретах сидели рядком железнодорожники в сине-белых полосатых комбинезонах с нагрудниками и в кепи. На горке оладий лежал кусок ветчины, а на куске ветчины яичница из трех яиц. Инсулиновый шок и сонливость – особенно после птичье-козодойного отдыха, срубает почти сразу. Несколько секунд стояния с задранным большим пальцем, и вот останавливается «олдсмобиль», последняя модель с умопомрачительными плавниками. Я профланировал ярдов сто и, не глядя, залез в открытую дверцу. В машине сидели трое молодых людей, двое спереди и один сзади, воздух был тяжел от паров, а по радио вопила Пэтси Клайн – «Моя депрессия кончается на „я“».[51] Машина взвыла, разогналась до ста миль в час, и тут стало ясно, что никто из них в эту ночь не спал. Стетсон на голове водителя был надвинут на оправу черных очков – мужик гнал во всю мощь навстречу круглому мячу в конце дороги – утреннему солнцу. Джонни Кэш запел «Я не переступаю черту».[52] Никто не сказал мне ни слова.

– Вы в Шайен? – спросил я слегка дрожащим голосом.

– Ага, – сказал водитель.

Ковбой на соседнем сиденье проснулся и рукавом рубашки вытер слюни, тянувшиеся из угла его рта. На окне около него – рвота. Он запел, скорее, зажужжал:

– С черным негром на заборе баба скачет хоть куда, я с тех пор ее не видел, тралль-ля-ля-ля-ля-ля-ля.

И так далее. Снова и снова, лока водитель не обернулся и не сказал: заткнись, после чего ковбой заснул опять. На нем были синие сапоги с вытисненным на верхушке голенища американским орлом. Месячная зарплата на одни сапоги.

Мы доехали до Шайена меньше чем за час, я выпрыгнул на первом же светофоре и помахал скаткой. Господи, они же могли меня убить. Как все фигляристые янки, ребята набрались этого дерьма в кино про самих себя. Как-то посмотрев «Дикаря»[53] с Ли Марвином и Марлоном Брандо, я неосторожно заехал на велосипеде в кукурузное поле. Все, больше не надо. Прекратите эту херню, ну пожалуйста. Мне хватит красной куртки Джеймса Дина[54] и вечной ухмылки, а еще «форда» 49-го года с прямыми трубами и голливудскими глушителями, который за секунду разгоняется до семидесяти пяти миль в час.

Я шел вдоль ручья, пока тот не начал сужаться, по пути миновал небольшую бобровую заводь с торчащей над водой хаткой из палочек. Обитаемую – не зря вокруг столько поваленных деревцев с ободранными ветками. Срезы симметричные, как будто кто-то орудовал миниатюрным, но очень острым топориком. На обратном пути пойду потише, может, удастся застать бобров за работой. Мне доводилось видеть, как они плавают, но как валят деревья – только издалека, в бинокль. Поразительно быстро они их валят. Двоюродный дедушка Нильс как-то угощал нас бобровым хвостом – величайший деликатес, по его словам, – однако Нильс был самым настоящим отшельником и ел все, что попадалось под руку. Пил тоже. Например, тошнотворное самодельное малиновое вино. Может, у них в семье так принято. На вкус, как популярный полоскатель рта.

Я перешел по камням ручей, один раз оступившись и зачерпнув воды в ботинок, затем стал искать место повыше, намереваясь выйти к гнезду прямо из лесной чащи. Посмотрел вверх – если скопа парит сейчас в воздухе, она разглядит меня с высоты нескольких миль. Где-то я читал, что, если бы наши глаза в пропорции были такими же, как орлиные, получились бы мячи для боулинга. С тремя гладкими дырками. Ну вот, теперь я впадал в пиздотранс. Они являются без предупреждения из красочной памяти любого человека – в лесу, в тайге, в Арктике, военным летчикам, может, даже сенаторам и президентам. Гомосексуалисты, надо думать, впадают в херотранс. Среди деревьев тоже нет спасения. Ты в кино, тебе дрочит школьница, вы смотрите его из машины, у вас двенадцать банок пива, купленных по фальшивому удостоверению личности. Рассчитывал на серьезное, но у нее месячные. На пальце школьное кольцо подружки, замотанное клейкой лентой и замазанное лаком для ногтей, чтобы не свалилось. Лента трет в противофазе, милая. Смена рук, очень неуклюжая. Она тянет из банки пиво и смотрит кино. Рука со знанием дела скачет над ширинкой. Ох, ах. Испачкалась, да? Не отрывая взгляда от экрана, она берет у меня носовой платок. Ответная услуга позже, но никакого «языка», как это когда-то называлось. Так происходит по всей стране, со всеми этими девчонками в голубых летних платьицах. Может, сейчас уже нет. С пилюлями они ебутся, как норки, – сексуально отреволюченные. Их еще за это ругают, можно подумать, ебля обесценивает еблю. Жди, пока сможешь насладиться ею в собственном доме на улице вязов, кленов или дубов, и чтобы на дорожке стояла твоя собственная машина.

В своих причитаниях и мечтаниях о славных девичьих пирожках я забыл, что надо идти потише. До гнезда осталось меньше четверти мили, нужно сесть, подождать и послушать. Почти все мои встречи с животными происходили случайно или благодаря усталости – я сидел, дремал или мечтал о чем-то, пока не успокаивалось дыхание, и бывало, через час появлялся олень, а то и не один. Как-то я видел лису, играющую с мышью, – она ее хватала, подбрасывала в воздух, потом опять прижимала лапой. Или я ловил форель, устроил себе перерыв на ланч, и тут к ручью подошла рысь. Четыре сэндвича, бутылка бренди из горла в холодный день, и все лишь для того, чтобы проснуться и увидеть, как в ста ярдах ниже по течению большая кошка осторожно лакает воду. Я закурил сигарету и пригляделся к собственным рукам. Они были черными от сосновой смолы с налипшей на нее грязью и пахли джином – единственным видом алкоголя, который я презирал. Все из-за того, что, выпив как-то четверть галлона, на следующий день вымыл руки с мылом, пахнувшим сосной, – блевал как ненормальный, прямо на собственное отражение в зеркале. Когда я заказываю водку-буравчик или водку-мартини, а вместо водки туда наливают джин, меня временно начинает тошнить от спиртного. Очень временно, правда. Пожалуйста, уберите и принесите то, что заказано, быстро, быстро.

Если скопа здесь, я отсалютую Богу и доложу властям. Не все яйца погибли; ДДТ как-то подействовал на репродуктивный цикл: скорлупа стала чересчур тонкой и больше не выдерживает родительский вес. Могли бы сообразить, прежде чем начинать продажу. Иначе в будущем – тонкие черепа человеческих детенышей начнут раскалываться от залетной пастилы или пинг-понгового шарика. Желательно черепа детей акционеров, хоть это и невозможно. Я осторожно воткнул сигарету под листья во влажный перегной. Над головой у меня уже давно визжала голубая сойка, но теперь я заметил еще и канадскую. Они работают в лесу воздушными сиренами, предупреждая о набегах. Неподалеку прошмыгнули несколько рыжих белок, решивших, что меня можно не бояться. Я и сам никогда в жизни не чувствовал себя таким безвредным. Между прочим, сейчас я не убиваю себя пьянством. Был бы у меня гашиш, выслеживание скопы растянулось бы навечно. Еще лучше чуть-чуть пейота, почки две, чтобы запомнить вены в ее глазах или сотворить птеродактиля. Сгодилось бы даже немного травы – я поплыл бы над шумными ветками, листьями и зарослями, и это выслеживание оставалось бы в моем воображении бесшумным и прекрасным. Но алкоголь и наркотики идут на хуй. Этот мозг расширяется сам и наблюдает более чем достаточно привидений. Много лет назад я сообразил, что землю заселяют призраки. Антизоологические чудовища буйствуют в сочетаниях, не воспринимаемых глазом. Их называют правительствами. На каждом акре земли неизлечимые раны, что затягиваются шрамами наших жизней. Распоследний довод: я не хочу жить на земле, но я хочу жить.

Часам к десяти утра я успел надраться, обойти весь Шайен и отчаяться по поводу всего этого бардака. В одном из баров я наткнулся на трех ковбоев, с которыми приехал в город, но они посмотрели на меня стеклянными глазами и не узнали. Певец все пел свою очаровательную песенку. В «Серебряном башмаке» я разговорился с румяным ранчером из Грили, Колорадо, и мы поехали на родео вместе. Он был зол на все на свете, ненавидел правительство, религию, войну, свою жену и даже свою скотину. Правда, любил лошадей и непрерывно рассказывал о кобыле-кватерхорсе по кличке Обморок. Я спросил, почему ее так зовут, и он ответил: «Это отдельная история». Загадочно. На площадке мы расцепились, поскольку обоим стало скучно. Я пошел к настилу посмотреть, как выгружают скот. Задом к загону стоял грузовик с откидывающимися стенками кузова, из которого выгоняли браманских быков – неописуемых чудищ с огромным горбом за плечами. Оседлал бы такого за круглую сумму – миллион и ни центом меньше. В пене от гнева и с красными глазами. За перегородкой здоровенный ковбой в драной джинсовой рубашке сортировал кнутом мустангов. Под его присмотром они бегали по кругу, подергивая прижатыми к голове ушами. Правая рука с кнутом нервно изгибалась и на вид была способна приструнить льва или гориллу. Ковбои редко занимаются ритмической гимнастикой, но как-то умудряются развить мускулы на руках и плечах. Тяжелая работа, все ясно и просто. Когда в следующий раз, дорогой путешественник, проезжая через Монтану, Вайоминг или Колорадо, ты увидишь эти величественные стога сена, остановись на минутку и усвой, что сено не скирдуется само. У многих мустангов на боках большие открытые раны – туда слишком часто впиваются шпоры; каждая рана величиной с ладонь, фумарол, покрытый мухами. Не дает расслабляться, как-то так. Всегда предпочитал маленькие местные родео, животные там здоровее. Я ушел с плаца и зашагал к дороге. Хотелось к следующему утру добраться до Солт-Лейк-Сити.

Никакой скопы. Но гнездо на вид свежее, скорее всего, недавно там кто-то был. С расстояния пятьдесят ярдов, когда я еще выписывал по лесу круги, мне показалось, будто над краем гнезда торчат перья и кусок рыбьего хвоста. Ястреб-рыболов. Когда-то я видел, как он парит над прудом, потом складывается, в свободном падении устремляется вниз, но в последний момент тормозит крыльями и выпускает когти. С размаху врезается в воду, и вот награда за усилия – футовая щука.

Стоять в полунаклоне было неудобно. Я выдернул с корнем большой пучок папоротника и, прикрывшись им, подполз поближе. Пожалуйста, не надо змей. В ухо залетел комар, и я раздавил его пальцем. Сера, понятное дело, для того и нужна, чтобы не впускать мошкару. Птице – еще час на то, чтобы появиться, иначе вернусь к устью ручья и попробую поймать одну-две форели. Всегда любил ястребов, даже простых краснокрылок, хотя любимая птица у меня гагара, в основном из-за голоса – долгого, выматывающего циркулярного воя. Что-то среднее между смехом и безумием. В юности по вечерам на озере я слышал его много-много раз, а на рассвете, вставая затемно, чтобы идти на рыбалку, даже видел этих птиц, хотя они всегда держались в отдалении. Мой отец и дядя построили домик без электричества и водопровода, но с небольшим колодцем – нужно было сто раз прокачать насос, прежде чем пойдет вода. Ужасная работа. Мы с братом занимались ею по очереди, часто доходило до драк, тогда мы катались в пыли и мутузили друг друга. Мы много времени проводили за уничтожением всякой живности. Лягушек, змей и черепах. Нам не доверяли даже пневматические ружья, так что все убийства приходилось совершать голыми руками. Мы собирали на берегу ужей и лупили ими с размаху о деревья, а то просто стегали воздух, так что у тех ломался хребет. Мы в неимоверных количествах поедали лягушачьи лапки в компании младшей сестренки, которая в шесть лет стала признанным чемпионом по уничтожению лягушек, доводя свой ежедневный рекорд до нескольких сотен штук. Она могла часами их чистить, обдирать с лапок шкуру, после чего мать их жарила, а сестра с подружками съедали целую сковородку. Мне тяжело о ней вспоминать – в девятнадцать лет моя сестра вместе с отцом разбилась на машине. В обоих свидетельствах причиной смерти указано «размягчение мозга». Они ехали на Север охотиться на оленей, при том что охотниками были довольно бестолковыми – им больше нравилось гулять, чем стрелять по оленям. Нечасто отец с дочерью охотятся вместе. В кабинете адвоката я случайно увидел фотографии, сделанные полицией на месте происшествия: машина перевернулась, и мотор от удара въехал в багажник. Невозможно понять, кто был за рулем. На одной фотографии я за долю секунды успел рассмотреть сестру – перевернутый лоб с единственной тонкой струйкой крови, неровной черной линией. Кто-то врезался в их машину на скорости девяносто миль в час, или они сами в него врезались. Когда все погибли, это уже не установишь. Моим первым побуждением было поехать на Север и застрелить его, живого или мертвого. Полиция вернула мне отцовский кошелек и, как ни странно, сломанную вставную челюсть; я увез эти зубы с собой и бросил в болото, которое задолго до того мы засадили часто цветущими розами, чтобы под ними укрывались дикие птицы. Много лет потом я во сне крепко сжимал руками подбородок, так что наутро плечи и предплечья болели от напряжения.

Я еще следил за гнездом, но от мыслей о сестре глаза стали незрячими. Надеюсь, она успела позаниматься с кем-нибудь любовью до своей гибели. Всегда считал, что в армию нужно призывать мужчин от пятидесяти и старше. Дайте молодым пожить, почувствовать вкус вещей, прежде чем где-нибудь в Азии им отстрелят жопу. И обязательно призывать не меньше четверти Конгресса. Пускай тянут соломинки, кому на передовую. Подозреваю, после этого они слегка подумают, прежде чем голосовать за новую войну. Если у пятидесятилетнего мужика хватает сил на восемнадцать лунок для гольфа, он всяко сумеет нажать слабым пальцем на спусковой крючок, а его толстые ноги как-нибудь да пройдут через болота. Надо написать на эту тему письмо позаковыристее. И никаких исключений. Даже для президентов торговых палат всех этих захудалых городков. Патриотический угар спадет только так, спорим? Раз им так охота помахать флагом, пусть машут там, где это что-то значит, – перед носом врага. А сколько будет воплей и воя – я же маклер, или химик, или зубной врач, вот только что руки изо рта вытащил. Именно так. Дайте молодым возможность есть, пить, любить, ебаться, путешествовать и рожать детей. Плохо будут воевать, мы пришлем еще толстопузов. Конечно, с высоты своего 4-Ф[55] мне легко об этом говорить: в пятилетнем возрасте на задворках больницы мне чуть не вырезали глаз осколком стакана. Постаралась одна маленькая девочка. С тех пор мой левый глаз смотрит вовне и вверх, пребывая в своем собственном восторженном трансе. Почти незрячий, он поворачивается туда, где ярче свет, и ясно видит лишь полную луну. Девушкам, когда те спрашивают, я обычно говорю, что подрался в Восточном Сент-Луисе на «розочках». После чего меня окружают материнской заботой. Сиськи встают, опадают и встают опять в ответ на ласки и грустные тягучие истории. Девушки из восточных колледжей больше всего любят байку про долю индейской крови. Моя смуглость и легкая примесь в чертах лица не то лапландского, не то лопарского всегда оставляют такую возможность. То я шайен, то чероки, а то апач. Машины, правда, стопить трудно. Грязный нацмен. Меня спрашивали тысячу раз: ты что, наполовину индеец или мексиканец? И да и нет, и ни то и ни другое. Приятно было в Англии, когда мы пили с увальнем-крикетчиком, вспоминать, как мой предок-викинг с удовольствием нагонял страху на коротышек-англичан. Крикетчик почему-то оскорбился. Тогда я напомнил ему, как Британия завоевала большую часть Индии вместе с ее голодными и жалкими мирными миллионами, и это, несомненно, подвиг. Правильно! Посмотри, кто дал миру почечный пудинг. И рыбу с картошкой на старой газете. И крикет! Я покорил его сердце. А то вечно заявится какой-нибудь выебистый англичанин доказывать, что мы невоспитанные ничтожества. Согласен. Однако это они во время ирландского картофельного голода[56] показали себя во всей красе, как прирожденные наци.

Два часа на перекрестке, и все без толку. Машины сдут в другую сторону, на родео. Я перешел через дорогу, купил на бензоколонке «Шелл» кока-колу и попросил карту. За карту мужик содрал с меня десять центов. Знал бы он, что через пару лет я наберу на «шелловскую» кредитку двести восемьдесят три доллара и буду водить за нос их сборщиков, пока мать сдуру не погасит весь мой долг, когда в одно прекрасное утро их представитель заявится к ней домой с поддельной судебной повесткой. Без дураков. Я всегда мечтал о блестящей, долгосрочной, все включающей кредитке, но получал отлуп за отлупом. Остановился грузовичок с каким-то стариком за рулем.

– Далеко вы направляетесь? – спросил он.

– В Калифорнию.

– Далековато.

На самом деле он сказал «путь неблизкий», но ни один образованный человек не поверит, что кто-то еще может так говорить. По-настоящему образованные люди держатся друг друга и разговаривают на некоем ура-патриотическом и одним им понятном наречии. Поднятая бровь может подразумевать множество смыслов. Вот почему я предпочитаю курить траву в одиночестве – мне просто не вынести этот культовый маскарад, хихиканье, многозначительные взгляды, «ох-хохи» и передачу энергии через бормотание. Эва мы где, и какие же мы четкие. Не особенно.

Старик разогнал свою колымагу до восьмидесяти. В этом их Вайоминге что ни водитель, то берсеркер. Читал, как один мужик въехал в стадо антилоп, переходивших дорогу, и задавил шестнадцать штук. Мясо отбили слишком сильно, даже есть нельзя. По радио рассказывали о ценах на скот – выбирай: тридцать два доллара центнер – это коммерческий, если на убой, то двадцать четыре. Фондовая биржа ранчеров. Сено уходит по двадцать два доллара за тонну.

– А вы далеко направляетесь? – спросил я.

– В Крестон, это тридцать миль за Роулинсом.

Должно быть, мелкий городишко. Никаких пробок, однако машины несутся так, что размазываются в воздухе. Мы приехали туда через два часа, считай под вечер, не обменявшись почти ни единым словом. Он только сказал, что глуховат еще с Первой мировой. Как-то я привозил в госпиталь для ветеранов несколько книг, и мне устроили небольшую экскурсию. Развалины. Бывшие солдаты лежат там по десять, двадцать, тридцать лет – возможно, только из-за неизлечимого страха. Один мой приятель пробыл на корейской войне всего секунду – после первой выпущенной в его сторону пули он, по его словам, нырнул под грузовик, где принялся орать, ссать и срать от страха. Позже, убедившись, что он не придуривается, медики отправили его домой. А тогда через несколько часов стрельба кончилась, и младший лейтенант полез вытаскивать этого психа из-под грузовика. Приятель сказал, что все еще рыдает по маме, папе и старым добрым США. Объявил психиатру, что боится темноты, собак, змей, электрических приборов и женщин – из всей связки ложью было только последнее. Психиатр спросил, мастурбирует ли он, на что мой друг ответил: часто и безрезультатно. Затем поведал, что с детства мечтал жениться на профессиональном футболисте, и психиатр сказал, что мой приятель пиздливый трус, однако все равно отправил его домой с целыми руками и ногами. Теперь приятель работает страховым оценщиком и рассказывает о воображаемых военных подвигах. Когда мы встречаемся на улицах нашего городка, он отводит взгляд, хотя прекрасно умеет говорить любезным тоном не хуже всех прочих страховых агентов: «Не желаете ли чашечку кофэ?» Нет, спасибо. В Крестоне я зашел в забегаловку, съел горячий сэндвич со свининой и целой лужей мясного соуса Плакат над кассой гласил: «В случае атомной атаки заплатите по счету и бегите что есть мочи». Ха-ха-ха. Я поставил «Тему из „Пикника“» и поразмышлял о трагической судьбе скитальца. Посмотрев это кино, я втрескался в Сьюзен Страсберг. Может, в каком-нибудь городишке я сойду за Уильяма Холдена,[57] тогда прекрасная девушка уведет меня на берег реки и предложит нечто особенное из запасов своей провизии.

На фривее я простоял всего несколько секунд, меня тут же подобрали студенты с нью-йоркскими номерами. Двое на переднем сиденье болтали о школьных делах. Они ехали в Солт-Лейк-Сити в гости к приятелю, затем в Калифорнию.

– Ты ковбой? – спросил водитель.

– Ага, – сказал я, надвинул на лоб шляпу и уснул.

Ястреб сидел в гнезде. Я обругал себя за то, что прозевал его прилет. Он огляделся, коротко подергав шеей, затем вроде бы задремал, как совсем недавно я сам, из-за чего и пропустил его появление. Моя любовь к природе выглядит несколько бомжевато: почти во все рюкзачные походы я отправлялся, навесив на себя громоздкий груз бурбона, – тяжело, но необходимо. Зелье приходится растягивать – а то не утерплю, вылакаю все, и надо будет уходить из лесу пораньше. Во время охоты пить нельзя, но часто я все же прикладывался к плоской алюминиевой фляжке. Как-то в очень холодный день мы с приятелем, высматривая в засаде уток, приговорили целую бутылку, а когда проснулись, оказалось, что уже стемнело. Долго пришлось мучиться, бродя по лесу в поисках машины: мы дрожали от холода, спотыкались и налетали на невидимые деревья. Потом заглянули в кабачок, чтобы взбодриться и обсудить нашу не-охоту. Прилетали ли утки во время нашего полукоматозного сна? Возможно. Мы несколько часов поиграли в бильярд, после чего пожали друг другу руки и поклялись на следующей утиной охоте ни в коем случае не пить. А то, знаете ли, дело могло кончиться самострелом. Шестнадцатый калибр и пуля «магнум» номер четыре с близкого расстояния разрубит человека пополам. Что если во время беспокойного сна щелкнет предохранитель и случайно нажмется курок. Бах. Или даже бах-бах-бах, если ружье полуавтоматическое. Охотник погиб в результате несчастного случая.