1959
Москва
Предчувствие
А. И. Петухову
Мы подошли к окраине Простора необъятного — От Авеля и Каина До расщепленья атома. Теперь настала очередь Иного измерения. Весь мир мы будем потчевать Невиданным явлением; И с новою таблицею, Уже не Менделеева, Откроем все гробницы мы, Минервою лелеемы. Проведаем у прадедов О древних поколениях, Связь мыслей, злых и праведных, С днем нашего рождения. Тогда не интуицией, А цифрами-антеннами Начнем читать по лицам мы Все мысли сокровенные. Без ледяного ужаса, Сомнений, пыток дыбочных Пройти тропинкой дружеской Мы сможем безошибочно. Пока же, до открытия Иного измерения, Мы чарами наития Скрепим свое сближение. 1960
Москва
«В тиши глубокой Подмосковья…»
В тиши глубокой Подмосковья, Не на дороге столбовой, Где люди в поисках здоровья Глотают воздух голубой, И я случайно пребываю, С другими свой досуг делю, Привыкший к августу и к маю И равнодушный к февралю. Березы, словно кружевные, И сосны, строгие на вид, Мне шепчут: «Мы тебе родные, За что же ты на нас сердит?» «Ведь за тобой несемся вдаль мы Нам виден даже Арарат. Ужель тебе милее пальмы И олеандров аромат?» А я пытаюсь им ответить, В ста километрах от Москвы, Что нет чудеснее на свете Небес грузинских синевы. Не это ль Альфа и Омега Всех чувств, бушующих в крови, Песнь торжествующего снега, Песнь торжествующей любви. 10 февраля 1960 г.
Послание самому себе к дню рождения
Как только я глаза открою, Встречая утренний рассвет, Я ощущаю всей душою, Что мне всего семнадцать лет. Позавтракав, лечу я в город, Стремясь прохожих обогнать. И начинаю верить скоро, Что мне, должно быть, двадцать пять. К обеду стукает все сорок, Но наяву, а не во сие, Я чувствую, как мир мне дорог И молодость живет во мне. Обед прошел, и все в порядке, И я всему как будто рад, Но, не играя с жизнью в прятки, Я говорю: мне пятьдесят. А час вечерний я встречаю, Как рыцарь без железных лат, И сознаюсь за чашкой чая, Что мне уже — за шестьдесят. Ложусь семидесятилетним, Столетним засыпаю я. Так и живу на белом свете, Не унывая, не скорбя: Ведь завтра я глаза открою, Встречая утренний рассвет, И снова будет мне — не скрою — Не больше, чем семнадцать лет. 23 февраля 1961 г.
Москва
Счастье
Ищут счастья все без исключения Наяву, во сне или в бреду, Ищут все звезду свою вечернюю, Хоть взошла б она в самом аду. Но от счастья не видать ни искорки, Как ни мчись к нему на вороных. Кажется, что счастье — это вымысел, Кажется, что счастья нет в живых. Но взгляни вокруг себя внимательно — И тогда ты, может быть, поймешь, Что приходит счастье обязательно Лишь туда, где умирает ложь. Вот они, счастливые избранники, Счастьем овладевшие земным, Вот они, грядущего посланники, Горе обращающие в дым. Над дорогой их жар-птица кружится, Солнце правды славя без конца, Счастье здесь, в стальных руках натруженных, Счастье в их бесхитростных сердцах. Вот они, как соловьи поющие, Даже ружья взяв наперевес, Вот они — ив помыслах не ждущие Манны с ослепительных небес. Грудью их свободно дышит родина, Счастье их — неугомонный труд. Сорок лет сквозь бури ими пройдено, Как в легенде, в несколько минут. Вот они, за счастьем не бегущие, Как убийца за чужой душой. Вот они — воистину живущие В полном смысле, слова хорошо. 22 марта 1961 г.
Москва
Дорога жизни
За темно-синей Ладогой, В дни бурные и грозные Дорогой жизни прозванной, Теперь сияют радуги. Я пью зрачками жадными Сиянье семицветное. И крепнет все отрадное, И крепнет все заветное. И вера крепнет вечная, Огнем неистребимая, В тебя, добросердечная, Страна моя любимая. За темно-темно-синейЛадогой, В дни бурные и грозные Дорогой жизни прозванной, Теперь сияет радуга. 3 сентября 1961 г.
Орша
Киев
Как редки вечера такие — Вот так стоял бы до утра, Смотря с горы на дивный Киев, На гладь широкого Днепра. Так сорок лет тому назад Писал я о тебе в волненье. И вновь ты смотришь мне в глаза, Уже овеянные тенью. Нет! Мне не высказать всего, И, заглушив сердцебиенье, Я вижу только торжество Твоих бульваров и строений. Я вижу мужество твое. И трудолюбие народа. Мне кажется, что все поет Под этим ярко-синим сводом. Пусть вспомнят прадеды мои, Когда-то жившие в Полтаве, О граде, вставшем из руин, О счастье родины и славе. Как сорок лет назад, и ныне, В порыве искренней любви, Родной по крови Украине Я говорю: века живи! 1962
Киев
Самому себе
Я шел, как все, с невыносимой ношею — Других поклаж не требуй у судьбы, — Творил, как все, плохое и хорошее, Как все, был грешен и безгрешен был. И все-таки, счастливый и несчастный, Влюбленный в мир во всей его красе Себя я осуждаю ежечасно За то, что я такой же, как и все. 1963
Москва
Противоречие
Я голову терял не раз От мимолетного движенья, От блеска непокорных глаз И их внезапного вторженья. Мы знаем — всякая потеря Нас огорчает и томит, Находка радует и греет, Порою душу веселит. Но, видно, кто-то мной играя, Меня кроил на новый лад. Когда я голову теряю, То я потере этой рад. Найду, — как изгнанный из рая, Я попадаю прямо в ад. 1963
Москва
Окно
Забито прочно ставнею Разбитое окно. Забыто детство раннее Уже давным-давно. Но все ж сквозь щели узкие Оттуда рвется свет, Как огненная музыка Исчезнувших планет. 27 июля 1963 г.
Москва
«Все, что запомнилось особенно…»
Все, что запомнилось особенно, — Крик чайки над волною вспененной, Лазурь Невы, улыбка Собинова, И образ твой, навек утерянный, Простор и блеск Востока Дальнего, Грузинская Мтацминда в мае, — Становятся еще реальнее, — Когда о них я вспоминаю. Пусть годы мнут их и калечат, Они, нимало не смущаясь, Вновь уготавливают встречи Друзьям, с которыми расстались. Чем дальше их уносит время, Сопротивленья не прощая, Тем ярче помыслами всеми Мы их дыханье ощущаем. И в беспощадном состязанье — Двух ощущений необычных. Победа за воспоминаньем Над всем, в действительности бывшим. 2 мая 1964 г.
Москва
«Есть тайная таблица измерений…»
Есть тайная таблица измерений, И, как бы ум ни изощрялся, он Не распознает призрачные тени, Которыми незримо окружен. Быть может, все, что было и исчезло, Что потонуло в хаосе времен, Находится не в междузвездной бездне, А окружает нас со всех сторон. Когда подушка вся от слез промокла И мозг перекликается с луной, Быть может, мы касаемся Софокла; И Кир стоит за нашею спиной. Быть может, все волненья, и тревоги, И все пожары, что сжигали мир, На обагренной кровью лет дороге Справляют свой неудержимый пир. 1964
Бородинское поле
Все говорило здесь о яростных колоннах. Сражавшихся в ожесточеньи войск И в вечности растаявших, как воск, Исчезнувших по жесткому закону. И все-таки, как все здесь не похоже На то, что было много лет назад. Здесь не осталось ни костей, ни кожи От пропотевших от ходьбы солдат. Но каждый шаг мне кажется рискованным, Мне чудится, что жизнь здесь бьет ключом И что вот-вот, как в поле заколдованном, Меня коснется теплое плечо. И в этот миг, до ужаса таинственный, Я ощутил тревогу в бастионе, Растерянность российского правительству И злую червоточину в короне. А там, внизу, кипело море славы И сам собою длился бой кровавый. И тень Кутузова и тень Багратиона Слились в одну — Вне скипетра и трона. Июль 1965 г.
Бородино
1905–1965
Пути и перепутья мира Издревле неисповедимы, И я лечу с горящей лирой От Ардагана до Каира, От финских берегов до Рима. Но песней революционной, Вдруг прилетевшей из эфира, Вновь в стены крепости старинной, В далекий Карс перенесен я… По желтым волнам Карса-чая На лодке плыли мы наемной, Свободы первый день встречая, От радости не замечая Ее подкладки вероломной. Чужая песня «Марсельеза» Для нас дороже жизни стала, И до рождения Тореза Мы пели нашу «Марсельезу», Пока дыхания хватало. Подросткам незнаком был Ленин, Но все же был незримо с нами, Как наше мироощущенье, Как необузданное пламя. И вновь гроза, огонь и ветер Меня кидают в Карс старинный Сквозь пласт шестидесятилетья, Древней, чем Фивы и Афины. 15–16 июля 1965 г.
Москва
В недрах ледников
Ты ищешь сказок. Вот они лежат, Как связка дров, готовая для топки. Несутся нарты по снегу, визжа. Вдали холмы, похожие на сопки. В такой момент и смелый станет робким, Когда блеснет, как лезвие ножа, Скала из льда в четыре этажа, Чтоб рухнуть вниз на змейчатые тропки. В пещере ночь. Мороз невыносимый. Огарок свечки стены осветил, И, вырванный из недр глубоких, мимо Горячий берег Африки проплыл. Мир скованный и до сих пор незримый Нам на мгновенье пасть свою открыл. Здесь слон точил об острый камень бивни, Валил деревья наземь носорог, Львы и жирафы прятались от ливней, Но от жары уйти никто не мог. Резвились здесь гиены, антилопы Под жарким солнцем Африки второй. Здесь лед сковал всю землю до потопа, Осколок солнца спрятав под корой. И вот он выплыл в сказочных картинах, Отобразивших выцветших зверей, И, как цветок, засушенный во льдинах, Мелькнул на миг, чтоб спрятаться скорей. Казалось нам, что снова гром грохочет, Над нами глыбы мчащихся веков. Кто не прочесть, а в сказке жить захочет, Пусть устремится в недра ледников. 1965
Две реки
Есть две реки, им никогда не слиться. Одна течет спокойна и легка, Другая, как взбесившаяся львица, Летит стремглав сквозь бури и века. Одна река несет покой и счастье, Не рассуждая, есть ли камни в ней; Другая рвет все встречное на части, И с каждым веком бег ее быстрей. Какие вычислительные дроби Определят, которая нужней? А может быть, они нужны нам обе В чередованье бесконечных дней? 1965
Приеду…
«Приеду». Боже мой! «Приеду». Как это слово нам знакомо. Оно, как колоколом медным, Сзывает к дому, шлет из дома. Оно как будто всем понятно И в то же время — никому. Так ширятся на солнце пятна, Непостижимые уму. Шесть букв, как шесть ударов грома, Как шесть вбиваемых гвоздей, Так в край, доныне незнакомый, Плывут шесть черных лебедей. Не верю числам, дням, неделям, И только дальняя звезда Следит сквозь бури и метели, Как ночью мчатся поезда, Ломая график расписаний, По необузданным снегам, Летят заветные желанья К недостижимым берегам. «Приеду». Боже мой! «Приеду». Как это слово нам знакомо. Оно, как колоколом медным, Сзывает к дому, шлет из дома. 21 ноября 1965 г.
Москва
«Дай мне силу вспомнить это счастье…»
Дай мне силу вспомнить это счастье. Я уже все прошлое забыл: Цвет и запах корабельной снасти, Хруст песка, дорожные столбы, Шелест трав, покачиванье лодки, Деревянных станций огоньки, Все мои потери и находки, Все моря и все материки. Дай мне силу, вопреки забвенью, Всем законам тленья вопреки, Снова вспомнить каждое мгновенье, Каждый вздох и каждый взмах руки. 1965
«Скрипят корабельные снасти…»
Скрипят корабельные снасти, Рокочут валы океана: Слишком большое счастье Не может быть постоянным. И даже у тихих причалов, Лаская листья деревьев, Ветер шепчет упрямо: «Счастье ведет к потерям». И я ощущаю душою Стон ветра и боль океана: Счастье слишком большое Не может быть постоянным. 1965
Верный друг
Я знаю: можно верить собаке — Она не покинет тебя никогда И будет безмолвно любить одинаково Твои золотые и злые года. В минуту неистовых воплей Борея, Покорная общей с тобою судьбе, Не мысля куда-нибудь скрыться скорее, Еще горячее прижмется к тебе. И если ты даже бродяга бездомный, Она, своих ласковых чувств не дробя, В шалаш полусгнивший войдет, как в хоромы, И теплою шерстью согреет тебя. Она не предаст, не изменит вовеки И, не понимая наук и искусств, Всю жизнь не устанет искать в человеке Таких же простых и возвышенных чувств! 1965
Моя собака
Вся жизнь — это только накипь На круглых волнах столетий… Лучше моей собаки Нет ничего на свете. Я это знаю, знаю, Неумолимо твердо… У моей собаки такая Славная рыжая морда. Ну как в нее не влюбиться, Ну как до нее не дотронуться, Ее мягкая шерсть золотистая Как желтый песок на солнце. Пусть, на нас человечьи души Глядят с высоты Ай-Петри. Эти пестрые длинные уши Будто парус при сильном ветре. Но, впрочем, все это враки Иль вымысел — бред поэта. У меня никакой собаки Нет и не было в жизни этой. 1965
Волчонок
Волчонок смотрит в теплое окно: Блестят заиндевевшие деревья. Здесь так тепло, но все равно Его влекут, как древние кочевья, Просторы и туманы за окном. Здесь так тепло. Но что ему тепло? Он рвется за окно душой и шерстью, Не знает он, что есть добро и зло, А прежде было право кровной мести. Не знает он, что люди жгли людей И на кострах сжигали с ними книги. Не знает он, что есть почти везде Темницы, плахи, цепи и вериги. Волчонок смотрит в теплое окно И тайно рвется каждою шерстинкой В дремучий лес, далекий, но родной, С единственным оружием — инстинктом. 13 декабря 1965 г.
Москва
Примирение
Бульвар гудит. Погода неплохая, И юности не до благоразумия, А тут же, рядом, охая, вздыхая, Как навсегда затихшие везувии, От бурной жизни старцы отдыхают. Зеленые, веселые скамейки И фейерверка огненные змейки, Как давний сон, они припоминают. Пусть некогда юнцам, а старцам смысла нет Считать года и думать о грядущем. К тем и другим приник вечерний свет, Как примиритель самый наилучший. 1966
Берега
Все берега необозримые, Которые меня встречали, Зовут вернуться, чтобы с ними я Делил и радость и печали. О берега Невы, Риона, Широкой Волги, бурной Мтквари Я вижу вас как на ладони! Вы те же, вас ничто не старит, И с вами вместе остальные Зовут меня со всех сторон, Вместив в себя свои стальные И голубые груды воли. Мы слиты с вами воедино, Но я за вас в броне седин Вступил в неравный поединок С разящим временем один. Пусть все окончится не сказкой, Не сбросить со щитов года, Но я окутан вашей лаской И с ней останусь навсегда. 3 августа 1966 г.
Москва
Все не так…
Сколько тихой нежности и плавности В этой доброй женщине седой. Молодость почти столетней давности Мне тепло кивает головой. Неужели это сон? Я в тереме, Странно в нем, но на душе легко. Вдруг все то, в чем твердо был уверен я, Разлетелось по миру песком? Как же это ситцевое платье Все пожары мира не сожгли? А столбы железные понятий Вырваны, как травы, из земли. Все не так, как это полагается, Как привычный глаз установил. Может быть, задорный взгляд красавицы Всем красавцам головы кружил. Но сейчас уже не это главное, А главней и радостней всего, Что со мною рядом это славное, Это неземное существо. 1966
Почтовая бумага
Мне кажется: весь мир в одном Простом, чуть склеенном конверте. А горькой муки больше в нем, Чем в ледяном дыханье смерти. Но сколько радости порой, Ни с чем на свете не сравнимой, Как не сравним и почерк твой, И взор неистово любимый. Пусть или слишком деловиты, Иль слишком скупы писем груды, Но от Камчатки до Тавриды Когда-нибудь ты встретишь чудо. Тогда и скромный почтальон, О всех томящихся радея, Хотя живет не в сказке он, На миг бывает чародеем. Листкам почтовым не узнать, Что суждено им на мгновенье Вершиной счастья просиять И стать вершиной вдохновенья. 1966
Синяя птица
В двух шагах от Москвы, громыхающей сталью, Мы случайно нашли тишину и покой. Мне казалось, что мы никогда не дышали И не знали, что значит дышать так легко. Потому ли, что все мы прозрели впервые, Потому ли, что лес сам внезапно прозрел, — Он открыл нам радушно свои кладовые, Что открыть для других ни за что не хотел. Там сокровища древних преданий дремали, Там таились сказания вещих слепцов, Там в просмоленных свитках хранились скрижали Из еще никогда не начертанных слов. Мы стояли, вернее, мы просто летели Мимо белых, почти невесомых берез, Мимо чудом из сказок поднявшихся елей, До которых еще не добрался мороз. Мы попали в слияние ласки и света, В устье виденных нами, несбывшихся снов, Наш незримый полет был последним ответом На немые вопросы угасших веков. 1966
Глухомань
Впереди и за плечами Только небо, только звезды, Только листья, только воздух, Только тишина ночная. Мнится мне, что в океане Растекающейся зелени То плыву я, то ныряю И тревожно и уверенно. Где же люди? Где шаги их? Где знакомый звон трамваев? Подмосковье иль Египет Мне созвездьями кивает? Вижу только эту зелень, Покорившую пространство, Словно перевоплощенье Слов в зеленое убранство. Плыть бы век, как в древней сказке, По раскинувшейся зелени Ею найденным, обласканным, А для всех других потерянным. 11–13 июля 1966 г.
Москва
Дачные поезда
