1935

Сочи

Арарат

Быть может, все, что видел я когда-то: Простор полей, и Тихий океан, И дней мятежных длинный караван, — Должно погаснуть, точно луч заката, Пред мраморной вершиной Арарата. Быть может, я пришел к заветной цели, И больше нет желаний никаких, И я стою у общей колыбели Моей судьбы и судеб мировых. И все, что ум и сердце волновало, Смятение взволнованной души, Вдруг отошло, и в мертвенной тиши, Переливаясь радугой опала, Одна вершина предо мной сверкала.

1936

Ереван

Поэту

Галактиону Табидзе

Ты не чернилами писал стихи, а кровью, О солнце пел и ненавидел тьму, Служил стихом народу своему, Всегда смотрел вперед. Вот почему Увенчан ты и славой и любовью.

1938

Франция

От карты Франции не отрываю глаз. Руан, Уаза, Монмеди и Сена. Страна горит. Безумье иль измена? И в этот задыхающийся час Безмолвна корсиканская арена: Наполеон приходит только раз. Как раненая львица, предо мной Булавками исколотая карта. Но мысль летит сквозь пуль и ветра вой Не к царственной гробнице Бонапарта. Чудесный образ в памяти встает — Уже не молодой, но вечно юной, Убитой, но не умершей Коммуны И Франции воскреснувший народ.

1940

Баку

«Ни ограды, ни надгробных плит…»

Ни ограды, ни надгробных плит — Над тобой лежит земля сырая. Только солнце лист позолотит, Да промчится птиц далеких стая. Только ветер в страшной тишине Вдруг взметнется, словно боль осмыслив, При такой же каменной луне, Как при Ольге или Гостомысле. Первым встречным я хочу кричать, Заглушая скрежет вьюги стоном: «Без меня похоронили мать На одном из кладбищ Апшерона». Улыбнитесь мне хотя на миг Иль откройте собственное горе, Чтоб к чужим, как к близким, я приник, Как к своей единственной опоре.

1941

Кура

Сегодня ты зеленая, как море, То желтая, то серая, Кура. Ну может ли не испариться горе, Неумолимое еще вчера? Как фокусник, кидая свет и тени, Играет солнце бликами воды, Сирени нет, но запахом сирени Напоены незримые сады. Хочу застыть я вместе с этим мигом, Чтоб не было ни завтра, ни вчера, Чтоб век лежать, как мраморная книга, Перед тобой, зеленая Кура!

1943

Тбилиси

Сыну партизана, замученного фашистами

Заменю ли тебе я отца-партизана? Нет, родного отца заменить не могу. Но любовью своей залечу твою рану, Боль твою никогда не прощу я врагу. Я сжимаю твою полудетскую руку. В дни боев и она охраняла наш тыл. Я приму на себя твою горькую муку, Чтобы ты улыбнулся и горе забыл. Но страна о тебе никогда не забудет, Ни сестер полоненных, ни гибель отца. С материнской заботой всю жизнь она будет Охранять и лелеять сына бойца. Заменю ли тебе я отца-партизана? Нет, родного отца заменить не смогу, Но любовью своей залечу твои раны, Боль твою никогда не прощу я врагу.

1944

Тбилиси

Письмо на фронт

Пишу тебе. Тбилисский воздух чист. Я постарел. Тиха моя обитель, Но зоркий взор по-прежнему лучист, На дереве я вижу каждый лист И не смотрю на грозный бой, как зритель. Борюсь пером, как танками танкист, Как пушками боец-артиллерист, Как волею страны советский житель. Я был в Берлине как простой турист, Ты будешь в нем как воин-победитель.

1944

Тбилиси

Листья

Равно и к августу и к маю Благоволящая листва. Как жаль, что я не понимаю Твои зеленые слова. Быть может, речь твоя чудесней, Нежней, чем мой язык родной. Твои пленительные песни, Увы, проходят стороной. Я наслаждаюсь только звуком, Но смысла слов мне не понять. Быть может, в шелесте их — мука, Волшебной неги благодать. Я только молча наблюдаю, Как листья, словно камыши, Друг другу тайны поверяя, Перекликаются в тиши. О, если б мог я приобщиться К блаженной тайне их речей, Как пролетающая птица, Как пробегающий ручей!

1945

Секунды любви

Я шел по дорогам, изрытым годами, Дышал, задыхался и падал в крови. И с тою же силою, как при Адаме, Летели секунды, секунды любви. Мы к древу познанья пришли не случайно. Мы знаем так много, нам все не в нови, Но с той же слепой, неразгаданной тайной Несутся секунды, секунды любви. Как будто все просто и так объяснимо, Как голуби теплые — только лови. Трепещут в руках, но проносятся мимо Секунды, секунды, секунды любви. Зачем же гадать о бесчисленных звездах. Оставь их в саду поднебесья, не рви. Смотри, как земной наш живительный воздух Пронзают секунды, секунды любви.

1946

Над облаками

Смотрю с горы на облака. Под ними Восходит солнце. Краскам нет числа. И видно ясно в лиловатом дыме, Как перед светом распростерлась мгла.

1947

«Я уезжаю в Ашхабад»

Я слышу голос юный, звонкий, И юноша чему-то рад. Кому-то он кричит вдогонку: «Я уезжаю в Ашхабад». «Я там учусь!» Ну, что ж, с успехом Учись, мой незнакомый брат, И пусть с улыбками и смехом Тебя встречает Ашхабад. Ведь я тебя совсем не знаю. Чего же я всем сердцем рад, Как будто сам я уезжаю За вечным счастьем в Ашхабад?! И понял я душой поэта, Что мы живем в чудесный век. Мне дорог был в минуту эту Простой советский человек. И, необъятное объемля, Как некий новый чародей, Люблю я всю родную землю И любящих ее людей. И этой радостью большою Лишь только наш народ богат. И молодел я всей душою, Хотя не ехал в Ашхабад. Я слышу голос юный, звонкий, И юноша чему-то рад. Кому-то он кричит вдогонку: «Я уезжаю в Ашхабад!»

1947

Баку

Старые письма

Они взметнулись пыльною горой, Еще не уничтоженные письма. Одни из них — как пласт земли сырой, Другие — как готовящийся выстрел. Какая смесь бумажных их одежд, Почтовых дат, и штемпелей, и марок, Сердечных клятв, несбывшихся надежд, Внезапно превратившихся в огарок. Благословляя и кляня судьбу, Овладевая тишиной ночною, Как мертвые, они лежат в гробу И, как живые, говорят со мною. И я от них уже неотделим, Как от меня неотделимо имя. И я кричу всем существом своим, Что в этот час бессилен перед ними. Обычный путь их — к печке от стола, Но вдруг я понял их предназначенье: Скорей они сожгут меня дотла, Чем я предам их пеплу и забвенью.

1948

Из плена будней

Из плена будней ежедневных, Из коридорных закоулков Бегу к каспийским волнам гневным, К небесной сини, к скалам гулким. Бегу в ущелье Дагестана, К простым, неискушенным людям, Дыша предутренним туманом, Дыша снегами полной грудью. И вновь приковывают взоры Недостижимые вершины, И необузданные горы, И камни крепости старинной. Все, что когда-то здесь шумело, Шумит в моем сознанье снова, И раздвигаются пределы Существования земного.

1948

Махачкала

Мать

Приходит старость. С ней не так легко Нам справиться, бредем в ее мы сети. А наша юность где-то далеко, Как будто даже на другой планете. И кажутся каким-то дальним сном Картинки из «Руслана и Людмилы», Деревья сада, двухэтажный дом И женский образ — бесконечно милый. Что может быть чудесней слова «мать»? О, сколько губ, трепещущих и нежных, Не уставали матерям шептать О самых первых чувствах белоснежных! О, сколько слез горячих, как огонь, Жгли щеки детские и днем и ночью! Слез не собрать теперь в одну ладонь И не увидеть никогда воочью. Любимая, не уходи… Постой! Ты для меня всегда была святыней, И на пути, завещенном тобой, Как в раннем детстве, я стою поныне. Вот почему я этот мир люблю, Овеянный воспоминаньем детства. Вот почему я подошел к Кремлю В семнадцатом году с открытым сердцем, Как подходил я к матери младенцем.

1948

Тбилиси

Курьерский поезд

Курьерский поезд опоздать не мог, Он несся вместе с запахом полыни И за собою по степи волок Полотнища небес прозрачно-синих. А на ветру твой шелковый платок Ласкал меня пушистой бахромою. О большем счастье я мечтать не мог — Я был с тобою, ты была со мною. Курьерский поезд опоздать не мог. Года прошли, но поезд не приходит. Шестой десяток лет уж на исходе, А поезд мчится призрачным волчком С ветрами, с пылью, с запахом полыни И с материнским шелковым платком, Неведомою силою влеком. Дрожит окно. Тебя на свете нет. Стал стариком когда-то нежный отрок. А поезд мчится в грохоте планет По расписанью или недосмотру? Вновь снежные хребты календарей Мелькнут в глазах, как прежде это было. В вагоне том же, в той же тишине, Прижмется отрок к матери своей, Святую радость рассказать не в силах, И это чувство передастся мне, Оно проникнуть может и в могилу. Курьерский поезд опоздать не мог, Он не пришел, и все ж — не опоздал он. Не потому ль, что не было вокзала, К которому он мог прийти бы в срок. В окне еще сверкает твой платок, Как молодости вечное начало. Курьерский поезд опоздать не мог.

1949

«Ледяное поле. Я иду один…»

Ледяное поле. Я иду один Средь полярной ночи и полярных льдин. И звезда, что в раннем детстве снилась мне, Не горела больше в черной вышине. Нет, ее не сняли сказочным копьем — В этом мире вовсе не было ее. Ледяное поле. Я иду один Средь полярной ночи и полярных льдин, Только ты, родная, в горечи земной Рядом, как живая, день и ночь со мной.

1949

Тбилиси

«Явись ко мне сквозь тысячи миров…»

Явись ко мне сквозь тысячи миров, Сквозь вихри звезд и лунные покровы, Сквозь гущу огнедышащих костров, Сквозь тьму веков и плит многопудовых. Явись ко мне, бредущему без крова, Сквозь пустыри обледенелых строф, Средь горьких снов, что создал Саваоф, Явись во имя самого святого. Я жду тебя в душевном озаренье, Как первый взлет младенческой весны, Как музыку, как счастье, как спасенье, Как весточку неведомой страны. И все печали, боли, наважденья Твоей улыбкой будут сметены.

1949

Мост

Минутами, когда болит душа При виде утонченного насилья, На помощь мне услужливо спешат Такие мысли, расправляя крылья: «Смерть — лучший друг, корить ее не смей! Встречай ее хлеб-солью на пороге». Но эти мысли, как шипящих змей, Я отгоняю от себя в тревоге. Нет, жизнь светлей в ночи горящих звезд, Нет, жизнь сильней надеждою волшебной. Я снова перекидываю мост От мук душевных к радости целебной.

1951

Каждый носит в себе и спасенье и гибель

Каждый носит в себе и спасенье и гибель. Только знать бы, какие нажать рычажки, Чтоб не биться, подобно трепещущей рыбе, В заколдованном неводе горькой тоски, Чтоб не жечь свое сердце напрасным томленьем, Чтоб в душе не растить ненасытное зло, Чтоб напрасно не мучить себя сожаленьем И забыть упоенье того, что прошло, Чтоб идти, не сбиваясь, по верной дороге, Чтоб отдать свои чувства и мысли другим, Чтоб чужая тоска и чужие тревоги Стали собственным, кровным волненьем твоим.

1951

Москва

«Листьев вечереющих прохлада…»

Листьев вечереющих прохлада, Облака проходят не спеша. Сколько тысяч лет прожить мне надо, Чтобы успокоилась душа? Кажется, что все от жизни взято, Что умолк твой юношеский пир, Но лишь вспыхнут отблески заката — И другой перед тобою мир. И опять все начал бы сначала, Все движенья повторил бы вновь, В океане плыл бы без причала С тайной верой в вечную любовь.

1951

Русская улыбка

Как душепотрясающую скрипку, Как звездной ночью трели соловья, Люблю простую русскую улыбку, Зовущую в счастливые края, Ласкающую светлым обещаньем, Дарующую солнечный простор, Таящую и радость, и страданье, И тот доброжелательный задор, Который весь пронизан обаяньем. Улыбка русская чиста и простодушна, Слегка лукава и всегда светла. Мягка — как воск, как буря — непослушна Кривым дорогам и веленью зла. Я в жизни часто совершал ошибки, И мной не раз овладевала мгла, — Меня спасала русская улыбка Безбрежным морем света и тепла.

1952

Москва

Севастополь

Смотрите на меня во все бинокли, Расширьте изумленные глаза: Я пережил осаду Севастополя, Хоть не был в нем сто лет тому назад. Забыв от страха ощущенье страха, Влюбленный в жизнь, но не дрожа за жизнь, Я защищал крутой курган Малахов Под ядрами средь беспрерывных тризн. Я задыхался от священной мести И становился варваром в тот миг, Когда в бою в живых телах, как в тесте, Орудовал мой очумелый штык. Я был убит, как адмирал Нахимов, Я разрывался на куски стократ И был зарыт в бесчисленных могилах, Как тысячи матросов и солдат. Но, как сама бессмертная Россия, Став в эти дни сильней, чем Голиаф, Я, зубы сжав и муки пересилив, Восстал из гроба, смертью смерть поправ.

1955

Москва

Где ты, счастье?

Где ты, счастье, милое, живое, Теплое и нежное такое, Как брюшко веселого щенка? Вот, мелькнув, оно щеки коснулось, Вот во сне внезапно улыбнулось, Вот глядит уже издалека. Вот вернулось, тихо скрипнув ставней И напомнив об улыбке давней, Светом дня наполнило меня. Вот ушло, чтоб больше не вернуться, Чтобы горем мог я захлебнуться Черной ночью и при свете дня. Но внезапно, позабыв угрозы, Вновь вернулось. Я смеюсь сквозь слезы, Я ловлю края его одежд. И в порыве радости бескрайней Я склоняюсь перед вечной тайной Никогда не меркнущих надежд.

3 августа 1956 г.

Тбилиси. Вечер. Гроза

Я повинен перед тобой, любовь

Я повинен пред тобой, Любовь! Но скажи, Вселенная, как быть И какой ценой угомонить Буйную, неистовую кровь? Эту кровь голландских моряков, Признававших только страсть одну, Что взошла из глубины веков Для того, чтобы пойти ко дну. Как мне этот ток разъединить, Что идет от предков по наследству? Как порвать нервущуюся нить Их неумирающего детства? Как унять мне этот шум в крови — Отголосок вздыбленного моря, Требующий страсти от любви И всепоглощающего горя? Как уйти мне от свирепых лиц На несохранившихся портретах, От несуществующих гробниц Молодых пиратов кругосветных? Как уйти, когда они — во мне Воскресают каждое мгновенье, Чтоб гореть на медленном огне, Как в аду до светопреставленья? Пред тобой повинен я, Любовь. Но скажи, Вселенная, как быть И какой ценой угомонить Буйную, неистовую кровь?!

1956 Москва

Ловцы жемчуга

Не видел я кораллового рифа И жемчугов Дахлакских островов. Не орошал слезами труд сизифов И не мелькал, кляня в душе улов, Средь черных волн ныряющих голов. Но я познал, как некогда Овидий, Всю глубину волнений и тревог. Мне кажется, что я когда-то видел Морское дно, небесный потолок, Что я нырял, как сомалийцы, в море, Вылавливая жемчуг для купцов, А для себя и для других ловцов — Одни крупинки девственного горя, Что я стоял над сомалийцем юным, Когда нагим лежал он на песке, Безмолвно, в неосознанной тоске, Отдав дыханье европейским гуннам, Жемчужины сжимавшим в кулаке. Века прошли, но предо мной стоят Пустые шхуны, выстроившись в ряд, На трупы деревянные похожи. Меня зовет ребенок чернокожий, Свершающий последний свой улов, Без горьких жалоб и без укоризны. На мертвый жемчуг обменявший жизнь.

1958

Провинциальный городок

Как жаль мне тех, кто не жил никогда В глухих провинциальных городах, Кто не дышал нетронутой травою, Припав к земле кудрявой головою; Кто не встречал на улице коров, Не подбирал заржавленных подков, Кто не глазел на двухэтажный дом, Как будто мир весь помещался в нем; Кто не гулял в провинциальном сквере, Где все, казалось, было на фанере, Кто не впивал с восторгом в детском взоре Цвета афиш на сгорбленном заборе; Кто не сжимал в своей руке пятак У входа в цирк средь записных зевак; Кто не бежал за бочкой водовоза, С румяных щек стирая наспех слезы; Кто не смотрел на пламя фонарей, Как на глаза неведомых зверей; Кто по ночам не вздрагивал во сне И кто лица не подымал к луне, Кто не бродил за городской чертой, Пронизанный необычайною мечтой.

2 марта 1958 г.

Проносятся птицы

Проносятся птицы с безудержным пеньем, Мтацминда их буйным весельем взволнована, Проспект Руставели в их полном владенье, Деревья пронизаны яростным гомоном. О, как мне знаком их неистовый щебет! Скажи, не с тобой ли мы в Южной Осетии Шумливые стаи их видели в небе В те дни, когда всех был счастливей на свете я? Я слушаю их беспрерывное пенье, Овеянный с гор набегающим воздухом, Как самое лучшее стихотворенье Из всех, в этом мире когда-либо созданных. Не может смутить их порыв ликованья Ноябрьское небо с окраскою олова Их песнь, перешедшая в гимн мирозданья, Как счастье огромное, кружит мне голову.

1959

Тбилиси

В Гурии

Не спорь со мной. Все это было, было, Быть может, сотни тысяч лет назад,— И эта крепость меж лесных развилок, Как вдруг окаменевшая гроза, И мост, воскресший в памяти, как пламя В подземных недрах в свой урочный час. Все тайны мира были вместе с нами, Глазами тигров пожирали нас. Все это было так же, как журчанье С гурийских гор бегущего ручья, Как облака, летящие ночами, Дневные мысли за собой влача. Все это было, было так реально, Как скрип калитки, как горячий спор Как лампа керосиновая в спальне, Как сочетанье неподвижных гор. О, неужели кто-нибудь на свете Мог до меня все это ощутить?! Нет, только я при свете дня заметил Невидимую мирозданья нить. И я плыву среди камней и неба, Среди живых и опочивших тел. Не говори: ты отроду здесь не был, Скажи: ты был, раз этого хотел.