— Только что закончились выступления а капелла, или как еще это называется, и теперь пришла очередь дуэтов. Мы с Джейсоном Байлером, ну, ты его помнишь, решили, что волынка неплохо звучит с электрогитарой. К тому же выделимся из общей массы. Так что скоро мне на сцену. Пойду за напарником. Но к твоему выступлению я вернусь. — Джеймс не отводил взгляда от Люка, словно изучая редкий вид растения.

— Удачи, — пожелал Люк.

— Спасибо. — Джеймс дотронулся до моей руки. — Ди, увидимся.

Когда он ушел, Люк сказал:

— Ему нравится быть не таким, как все.

Я согласилась.

— А тебе наоборот, — добавил он.

Я нахмурилась.

— Неправда. Мне не нравится быть как все. Но почему-то все, что делает меня заметной вне стен школы, делает меня невидимой в самой школе. — Я пожала плечами. — Джеймс мой единственный друг. — Мне показалось, что я сказала слишком много и могу стать невидимой для Люка тоже.

Он только с отсутствующим видом протер флейту.

— Тем хуже для окружающих.

— Дейдре Монаган. Люк Делон.

Я вздрогнула, услышав свое имя из громкоговорителя.

— Спокойней. Нам совсем не нужен очередной обморок. Жюри подождет. — Люк взял мою арфу, протянул мне шкатулку с флейтой и распахнул передо мной дверь. — После вас, моя королева.

Дверь захлопнулась за моей спиной. Я на мгновение прикрыла глаза, ожидая приступа паники.

— Знаешь ли ты, что для некоторых людей нет невозможного?

Я открыла глаза. До меня дошло, что он ждет, пока я направлюсь к залу, и пошла к лестнице.

— Что ты имеешь в виду?

Чем ближе мы подходили к залу, тем больше людей попадалось навстречу. Несмотря на шум, я отчетливо слышала голос Люка за спиной.

— Если попросить их написать мелодию, они напишут симфонию, не сходя с места. Попросишь их сочинить рассказ, и через день перед тобою роман. Попросишь сдвинуть ложку, не прикасаясь к ней, и вот, пожалуйста. Если им чего-то хочется, они делают так, чтобы их желание осуществилось. Можно сказать, они творят чудеса.

— Верится с трудом, — ответила я. — Такое только по телевизору показывают. Ты сам знаешь кого-нибудь из них?

Голос Люка упал.

— Если бы знал хоть одного, то попросил бы совершить для меня чудо.

Мы прошли за кулисы. Предыдущий дуэт (два трубача) еще не закончил выступление — играли до отвращения хорошо.

Люк настойчиво продолжал:

— Как узнать такого человека, если встретишь его на улице? Как узнать, не ты ли такой человек, пока не попробуешь?

— Ты о моей импровизации? — Я чувствовала легкое головокружение и теплоту, что означало либо приближающийся обморок, либо рвотный позыв. — Понятно. Я бы даже не узнала, что способна импровизировать, если бы не ты.

— Дейдре Монаган и Люк Диллом? — спросила дама с блокнотом. Ужас, как она переврала фамилию Люка. — Отлично. Вы следующие. Подождите, пока ребята уйдут за кулисы, и вас объявят. Можете сказать пару слов о том, что будете играть. Только коротко, — устало закончила она, повернулась к конкурсантам позади нас и повторила свою речь.

— Я думаю, что ты недостаточно стараешься, — сказал Люк, вернувшись к своей мысли. — Ты довольствуешься заурядным.

Меня задело за живое. Я посмотрела ему в глаза. Надо взять себя в руки.

— Не хочу быть заурядной.

Люк улыбнулся мне, а может, своим мыслям. О чем он думает, понять было невозможно. Потом он достал маленький пузырек без этикетки из кармана. Глазные капли.

— У тебя сохнут глаза?

— Да. А сегодня вечером я должен видеть все. — Его глаза заблестели от капель, на ресницах показались слезинки. Люк вытер глаза рукой, отчего те не утратили свой блеск. Мне захотелось увидеть все, что предстояло увидеть ему.

— Дейдре? — К нам подошел мистер Хилл, учитель музыки и дирижер школьного оркестра. Он был моим наставником с первого класса и предрекал мне большое будущее. — Ну как ты?

Я обдумала его вопрос.

— Не так плохо, как могло бы быть.

Глаза мистера Хилла за стеклами очков улыбнулись.

— Отлично. Хотел пожелать тебе удачи. Не то чтобы ты нуждалась в удаче. Главное, не переусердствуй с высокими нотами.

Я улыбнулась в ответ.

— Спасибо. Кстати, вы знаете, что я выступаю не одна?

Мистер Хилл посмотрел на Люка, и его улыбка испарилась. Он нахмурился и спросил:

— Я вас знаю?

— Нет. Меня никто не знает, — ответил Люк.

Я посмотрела на него. Я стану той, кто его узнает.

— Дейдре? Лукас? Ваша очередь. — Дама с блокнотом взяла меня за локоть и направила к сцене. — Удачи.

Бок о бок мы вышли на залитую светом сцену. Волосы Люка казались совсем белыми. Я пыталась найти взглядом мою семью, но зрительный зал был погружен во тьму. Так даже лучше, не увижу вечно самодовольное лицо Делии. Я в последний раз вгляделась в темноту, прежде чем сесть на складной стул, неприятно теплый после предыдущего взволнованного участника.

Поставив арфу, Люк прошептал мне:

— Не будь заурядной.

Я вздрогнула и потянулась к инструменту. Внутренний голос подсказывал, что рядом с Люком «заурядности» не место; эта мысль одновременно и пугала, и волновала больше, чем мог испугать и взволновать конкурс.

— Дейдре Монаган и Люк де Лонг. Арфа и флейта.

Я повернулась к Люку и прошептала:

— Опять твое имя исковеркали.

Люк улыбнулся, показав зубы.

— Всегда так.

— Но я же произнесла его правильно?

Огни сцены отразились в его глазах, словно в озере, заворожив меня против моей воли.

— Да.

Он поправил микрофон и окинул взглядом зал, будто ожидая увидеть кого-то знакомого.

— Как настроение?

В зале послышались хилые хлопки и несколько приветственных возгласов.

— Судя по всему, не очень. Знаете ли вы, где находитесь? Это самое значимое событие в мире музыки на шесть сотен миль вокруг. На кону большие ставки. Здесь выступают ваши дети и друзья ваших детей, они играют от всего сердца! Ну что, осознали важность события?

Аплодисменты и выкрики стали значительно громче.

— А теперь мы с Ди сыграем для вас старую ирландскую песню под названием «Песнь девушки». Надеюсь, вам понравится. Поддержите нас!

В обычный день на этих словах я бы свалилась в обморок или меня начало бы рвать, но сегодня все было по-другому. Мне хотелось улыбаться так же широко, как Люк. Мне хотелось покорить зал. Я никогда так хорошо себя не чувствовала. Куда девалась заурядная девчонка? Я не хотела, чтобы она возвращалась.

— Ди, ты готова? — тихо спросил Люк.

Глядя на его улыбку, впервые в жизни я почувствовала, что на сцене мне нравится.

Я заиграла. Струны уступали моим пальцам. Здесь была чудесная акустика: казалось, играет не арфа, а целый оркестр. Люк подхватил мелодию. Флейта звучала сдержанно, как его голос, но выразительно и чувственно. Мы заполнили музыкой весь зал; старая мелодия лилась, как и много лет назад, вольно и дерзко. Когда я запела, зал стих, словно ветер в зимнюю ночь.

Неужели у меня и вправду голос ангела? Голос, заполнивший зал, был зрелым, богатым полутонами; он страдал, как страдала девушка в песне.

Закончилась первая строфа, и я кожей почувствовала, как на мгновение заколебалась флейта. Она ждала. Я заиграла мелодию, которую никогда не играла раньше. Но на этот раз я знала, что смогу вести ее за собой и не потеряться. Я с нежностью и неистовством впивалась в струны. Мелодия звучала и горько, и сладко.

Флейта подхватила мотив. Ее низкий голос сливался со звуками арфы, придавая мелодии почти невыносимую глубину.

Я запела последнею строфу, ту, что узнала от Люка. В любой другой день я бы забыла слова — но не сегодня. Казалось, слова, слетая с моих губ, приобретали новое значение: они словно оживали.

Я сама стала героиней песни.

Нет, не вернется любимый ко мне. Голову он положил на войне. Некого больше мне ждать у окна. Сердце навечно сковала зима. Не петь мне больше для тебя, На арфе не играть. Не петь мне больше никогда, Тебя не обнимать.

К тому моменту, когда мы добрались до последних нот, Люк так широко улыбался, что почти не мог играть. Я позволила своему голосу постепенно стихнуть, умереть вместе со звуками флейты.

В зале царила гробовая тишина.

Зрители вскочили на ноги, хлопая и свистя. Даже судьи не усидели. Я прикусила губу, залилась краской и переглянулась с Люком.

Мы освободили сцену для следующих конкурсантов. Люк сжал мою руку. Его лицо словно светилось изнутри.

— Отлично! Просто отлично! Мне нужно идти, вернусь к вечеринке.

— Куда ты? — спросила я, но он уже исчез в толпе. Я почувствовала странное опустошение.

Два

— Надень что-нибудь поприличней, — сказала мать и вышла из комнаты.

«Спасибо за совет», — подумала я, глядя на беспорядочную кучу одежды на кровати. Я еще не решила, что именно надену на вечеринку, но уж точно не то, что выбрала она.

Сейчас в моих руках было платье, которое мне присоветовала мама. В нем я выглядела как пенсионерка, сбежавшая из дома престарелых. Бросив его на кровать поверх строгих платьев и брючных костюмов, я выглянула из окна. По прозрачному небу плыли пушистые облака, скрывая солнце и смягчая жару. За ними прятался и серебристый диск луны (если он все еще был там).

Вместо того, чтобы одеться, я вставила в проигрыватель диск, сдвинула кучу одежды на край кровати и рухнула на покрывало. Из колонок полилась музыка, оживляя воспоминания о том, как я играла на сцене.

Черт побери, Люк Диллон и вправду существует. Трудно поверить. Человек не может просто взять и материализоваться из сна.

Я позволила себе несколько минут помечтать о Люке. Я вспоминала его немногословность: он говорил, будто знал цену каждому слову. Я вспоминала нежный голос его флейты, страстный и готовый поведать все секреты. Я вспоминала его глаза, ясные, как стекло. Я представляла себе, как он берет меня за руку, и я становлюсь одним из его секретов. Мне было неловко, что вместо того, чтобы встать и одеться, я валяюсь на кровати и думаю о парне, но ни один парень никогда не нравился мне так, как он.

Хотя нет, вру. В седьмом классе я влюбилась в одноклассника, Роба Мартина. Он был худощав, темноволос и напоминал задумчивого ангела. Падшего ангела. Пользуясь своей неприметностью, я каждый день неотрывно смотрела на него, но так и не набралась смелости заговорить. Я знала, что он почти святой: он громко рассуждал о защите прав животных и выковыривал мясо из обедов в школьной столовой. Однажды перед всем классом он отчитал учителя за то, что тот пришел в кожаном пиджаке. Он употреблял слова вроде «анафема» и «классовая ненависть». Он стал моим кумиром.

А за несколько дней до летних каникул, когда я тенью следовала за Робом во время перемены, я увидела, как он ест сэндвич с ветчиной.

С тех пор я ни в кого больше не влюблялась.

Закончилась одна мелодия и, навевая сладкую грусть, полилась другая, моя любимая баллада «Если бы я был черным дроздом». Я начала подпевать. Вдруг ухо уловило знакомую фразу. В душе засаднило, будто заноза в пальце. Так вот откуда моя неожиданная способность к импровизации. Мелодия, которую я считала своей, в чем-то повторяла звучавшую из колонок. Не с точностью до ноты, но весьма ощутимо. Я внимательно прислушалась. Нет, не эта часть. И не эта. Постойте, вот эти несколько нот… Да. Стало болезненно очевидно, где я черпала вдохновение.

Я тяжело вздохнула, в глубине души, однако, почувствовав облегчение. Если существует правдоподобное объяснение моих неожиданно пробудившихся способностей, может, и появление Люка можно объяснить. Ведь люди и вправду не приходят из снов. Наверное, я раньше его где-то видела. Он музыкант… может, играл в какой-нибудь группе? Я ничего о нем не знала, кроме того что он красив, талантлив и увлечен мной. Что еще могло иметь значение?

Хотя его неожиданное появление в туалете…

— Дейдре! — крикнула мать. — Ты собралась?

— Да, мам! Уже иду!

Когда мы добрались, я порадовалась, что не пошла у нее на поводу. Конечно, народ пришел не в джинсах, но и маленьких черных платьев не было видно. Голубой сарафан и белые сандалии на ремешках идеально соответствовали обстановке. Плечи и шея были открыты — на случай, если снова появится Люк.

— Ненавижу вечеринки на открытом воздухе, — громко заявила Делия. Ее высокие каблуки застревали в песке. — Хорошо, хоть музыка приличная, а не волынки, как в прошлый раз.

Я не могла с ней согласиться. Нет ничего ужасней, чем быть запертым в зале, где воняет чистящими средствами, в толпе из сотни незнакомцев. Вместо этого на улице играл музыкальный квартет, а конкурсанты, родители, учителя и члены жюри бродили между белыми тентами с едой. Еда пахла просто отлично, напоминая о семейных обедах по выходным. Солнце скрылось за линией деревьев, и летнюю жару сменил прохладный ветерок.

— Ну и вонь, — скривилась Делия. Корчила из себя звезду, как всегда. Она прекрасно знала, что еду готовила кейтеринговая компания матери. Отец всегда называл Делию «моя самая нелюбимая невестка». Шутил, конечно, ведь Делия — единственная мамина сестра. Но я его понимаю. Меня тошнило от Делии, как от торта со слишком жирным кремом.