Виктор хотел было подняться, но трактирщик его остановил и сам направившись к Богдану указал на столик, выслушал его, кивнул в знак того, что понял и направился к стойке. Кузнец же, а ныне просто пропойца, двинулся к Волкову.

— Ты что ли хотел меня видеть? — Голос злой, какой бывает с глубокого похмелья, когда душа просит выпить, а кто-то задает глупые вопросы и непременно хочет получить на них ответы.

— Здравствуй Богдан.

— Откуда меня знаешь?

— Люди посторонние меня все же узнают, хотя и лик и голос изменились, а ты как погляжу, признать не желаешь.

— Добролюб???

— Он самый, — невесело ухмыльнулся Виктор и Богдан непроизвольно отшатнулся, словно в звериный оскал только что заглянул. Но очень быстро пришел в себя, потому как не зверь это, а человек, мало того, тот кто повинен в гибели его близких.

— Стало быть, живой, — сквозь зубы выдавил он. — Ты живой, Горазд живой, а мои в землю сырую легли. Так что ли получается?

— Ты слюной-то не брызгай. В чем хочешь меня и Горазда обвинить? В том, что я жену и дочку потерял, а он своими глазами видел как над его невестой изгалялись, а потом вместе со всеми лютой смерти предали? Или хочешь, чтобы я тебя пожалел и виниться перед тобой начал? Дак не будет того.

— А ты чего на меня кричишь? Я нынче тебе не холоп.

— Знаю. Сам вольную писал, так что не трудись. Коли во всем винишь меня и слушать ничего не хочешь, а жалости только просишь, то иди своей дорогой, у тебя еще рубля три осталось, прображничаешь, а потом под забором подохнешь. Вот Млада на небесах возрадуется тому как ты тризну по ней справлял и с распростертыми объятиями встретит. Впрочем, это вряд ли, потому как она через мученическую смерть в рай попала, а ты доведя себя до кончины прямиком отправишься в ад. Так, говорить будем? Тогда садись, а нет, проваливай.

Богдан сел на лавку как подрубленный, ноги сами подогнулись, крепко сделанная лавка жалобно скрипнула от внезапно навалившейся тяжести. Оно, Богдан сейчас вроде и исхудал против прежнего почитай вдвое, да только весу в нем было изрядно, потому как костяк крупный. Сел, облокотился о стол и залился слезами, без рыданий, молча, только плечи порой подрагивали.

— Ты прости меня, Добролюб, сам не ведаю, что творю. Развеж я не вижу, что и Горазда с того света едва вынули, и тебе досталось так, что врагу не пожелаешь. Да только душа разрывается. Когда детишек малых хоронили, она тоже стонала, да та боль ничто, как эта, когда всех, а Млада ведь тяжелая была.

— Знаю.

— И как мне быть, Добролюб? Что делать?

— То решать тебе, а только жалеть себя любимого не дело.

— А что же, к наковальне становиться?

— А хоть бы и так. Я вот для себя решил, что буду резать гульдов, покуда сил моих хватит.

— И я с тобой, — вдруг спохватился Богдан, — стрелять я обученный, так что одного двоих спроважу на тот свет, а там и помереть можно.

— А не нужен ты мне в бою с таким настроением, потому как я жить хочу долго, очень долго, и так чтобы гульдам каждый день моей жизни в горесть был. Вот как я хочу жить, а не по дурному смерть принять.

— Ну, так, значит так.

— Не пойдет, Богдан. Не держи обиду, но не боец ты.

— Так что же мне тогда остается? Пить? Или самому податься в Гульдию?

— Не так мыслишь.

— А как надо? Ты подскажи.

— Я хочу ватагу сбить и докучать гульдам, но то дело простое, а вот обеспечить ту ватагу всем потребным для боя, это вопрос куда как серьезный. Вот где ты мне понадобишься, как никто другой.

— Стало быть, к наковальне?

— Можно и так сказать. Будешь ковать нам оружие и всякое снаряжение.

— Я ить не оружейных дел мастер.

— Не беда. Не боги горшки обжигали, научишься. А уж тем оружием мы постараемся кровушку аспидам пустить так, что озеро запрудить можно будет.

В этот момент к столу подошла давешняя подавальщица и поставила перед Богданом кувшин с вином и кружку, после чего удалилась. Кузнец с вожделением посмотрел на кувшин и уже потянулся к нему, когда вновь заговорил Виктор.

— Если мучит жажда, у меня еще квас остался, попей. Коли возьмешь вино, разговору не было. Я готов помочь, подсказать, поддержать, но сопли утирать не стану и жалости от меня не жди.

Богдан с нескрываемой злобой посмотрел на Виктора, вот кто объяснит, отчего у пьяных и тем более у похмельных, так резко меняется настроение, то он кроткий как ягненок и ласковый как кошененок, а то взъярится как тигра рогатая. Волков спокойно выдержал этот взгляд, кузнец все так же зло глядя на бывшего хозяина схватил кувшин и разом опрокинул себе в глотку. Правда, длилось это не долго, потому как квасу там оставалось на пару глотков, то скорее не для утоления жажды, а для обозначения позиции. Вот и ладно. Пусть лучше злится на Виктора, а не топит свое горе в вине, а помощь Богдана ой как понадобится, были у Виктора кое-какие задумки.

Этого не могло быть, но было. Постоялый двор от которого не осталось и следа взирал на своего хозяина новенькими постройками, все еще светлых бревен. Прежний был тоже не такой чтобы и старый, но дерево уж успело потемнеть, только ворота прежние с подпалинами от бушевавшего тут пожарища и отметинами от гвоздей коими был прибит Горазд. Все было один в один, даже мастерские на заднем дворе с фермами под ветряки. Как такое возможно?

Когда они уже приблизились вплотную к воротам, навстречу им вышел Горазд. Идет тяжко, сильно опираясь на клюку, но держится сам, на своих ногах.

— Здрав будь, Добролюб.

— И тебе скорейшего выздоровления. А что тут происходит? Никак воевода кому отдал землю под постоялый двор?

— А кому он его может отдать. Твой то двор.

— А за какие деньги?.. Кто?..

— Лес полковой воевода выделил, а строили селяне. Сначала твое подворье восстановили, а только потом за село принялись. Староста попросил людей, так что всем миром навалились.

— Да как, так-то? Вот-вот дожди зарядят, не поспеют свои дома поднять.

— Людей сюда силком никто не тянул, знать ведают, что делают.

По всему выходит, что селяне считали себя виноватыми в том, что стряслось здесь. Ведь не понадейся староста на то, что гонец принесший весть о войне заедет на постоялый двор, обязательно известил бы обитателей подворья о навалившейся беде, а тогда и горя того не случилось бы, лишь подворье и пожгли бы. Но Виктор простил старосту, потому как злого умысла у него не было.

Виктор все еще не решался проехать на подворье, когда к Горазду подбежал мальчишка лет четырнадцати, хотя наделе тому было только двенадцать, но больно уж вымахал малец, обещая стать чудо богатырем. Приблизившись к Горазду он начал прилаживать к тому свое плечо, недовольно бурча.

— Куда убег-то? Сказала же мамка, чтобы один не хаживал. Тебе что, а мне холку намылят.

— Это кто такой заботливый-то?

От этой сцены у Виктора даже тепло по сердцу растеклось. А жизнь-то идет своим чередом. Люди влюбляются друг в друга, заботятся о друг друге, это только у него все черным черно, а мир все так же полон разнообразных красок. Вот только он отчего-то перестал те цвета различать, только мельком, вот как сейчас.

— Братишка мой.

— Это средний, что ли?

— Не, это младший, Мишка, — озарился улыбкой Горазд. Давно она не играла на его лице. Вот с того самого дня, Виктор ее и не наблюдал. — Он у нас с младенчества в здоровяках ходит, потому и в честь Михайлы Потапыча прозывается. Старшие сейчас по хозяйству управляются.

У Горазда было три брата, средние двое, как говорил парень, хотя и в один день родились, совсем были не похожи, выходит, двойняшки, тем было по четырнадцать и младший, ему должно было только исполниться двенадцать. Однако, если и те такие же переростки. Хотя, может и нет, вон сам Горазд, не больно-то старше своих лет выглядит.

— Выходит, выкупил своих?

— Благослави тебя Отец небесный, как есть выкупил, да еще деньга осталась, вот прикупил на подворье твое пару коровенок, лошадку, да еще чего, по хозяйству.

— Я же сказал, то деньги твои.

— Помню. Да только не заработал я столько, — упрямо сжал губы парень, — и без того долг большой.

— Повторяю, то деньги твои, а стало быть и животина и все, что ты прикупил. Но я готов выкупить у тебя, то что тебе будет не нужно.

— Ты, вот что Добролюб… Мы добро помним, но и обязанными быть не любим. Тебе тут на подворье помощники все едино нужны, вот мы и решили… Если ты не против.

— Я? Да ни за что. Но по серебру будет так как я сказал.

Подворье восстановили один к одному. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, селяне не раз и не два бывали здесь, все видели, все примечали, что осталось скрытым от их взора подсказал Горазд. Вот только лучше бы они не старались так рьяно, потому как Богдана тут же накрыло да так тяжко, что он уплелся в новую кузню, в которой от старой оставался только горн и разревелся навзрыд. А и то. Эвон постоялый двор уничтожили под корень, а пришли люди приложили руки и стоит краше прежнего, а жизни людские не вернуть.

Прошли и к пруду, на берегу которого возвышался ладно сделанный косой крест, над общей могилой семьи Богдана и Виктора. Тут дюжий кузнец вновь не выдержал разрыдавшись навзрыд и упав в ноги Волкову. И чего он набросился на него там, в трактире, чего им делить, ить вот они, под одной горкой и боль у них одна на двоих. Взгляд скользнул в сторону и наткнулся на Горазда, стоящего немного в стороне с влажными дорожками на щеках. Не на двоих выходит, на троих. И за что, ты так-то Отец небесный?

Потом прошли в дом, где матушка Горазда, баба моложавая, едва за тридцать накрыла на стол, чтобы поподчивать вернувшихся. Хозяйка оказалась добрая. Все прибрано, все на своих местах, чисто и чинно. Виктор присмотрелся к женщине. А ведь красивая и статная баба и не скажешь что четверых родила. Да, вроде четверых, насколько помнил Виктор из рассказов Горазда их семью смерть детей обошла стороной. Звать Беляной, как есть беляна, натуральная блондинка, не иначе как в роду была северная кровь.

— А где же глава, если правильно помню, Груздь? — Когда обед уж подходил к концу, вдруг встрепенулся Виктор.

— Занедужил он, — вздохнула Беляна, — уж хворого привезли. Тут Гораздушка приглашал бабушку травницу, так она сказывает, что не желец, хворь не заразная, но поедом его съедает. Может до холодов и не дотянет.

Вот ведь, сподобил Отец небесный, уйти от одной беды, а другая следом идет. Права все же народная молва, горе и радость две сестры и без них никуда. Вроде и радоваться надо, эвон сын из неволи вызволил, а с другой стороны и сам любимую потерял и отца вот-вот потеряет. Не знала Беляна Веселину, но искренне оплакивала, потому как сердце материнское не могло смотреть на то, как мается сын, кровиночка родная.

— Добролюб, вопрос имею.

— Имеешь, спрашивай, — подбодрил Горазда, Виктор.

— Гляжу я на тебя, и вижу, не в радость тебе то, что подворье вновь на прежнем месте. Вижу, ничего ты не простил и не позабыл. Что делать думаешь?

— Думаю на гульдскую сторонку сходить, да посчитаться. Богдан, здесь останется, будет оружие готовить, есть у меня задумки, да самому заниматься некогда. Так что будем вместе ворога бить, я там, а он отсюда пособлять.

— Я с тобой.

— И этот туда же. Не боец ведь.

— То не беда. Даром что ли Гораздом прозвали, я быстро учусь, эвон и стрелять у меня почитай как у тебя выходило и ножи метал я лучше Ждана покойника, так что обузой не буду.

— Отец у тебя хворый, так что ты за голову семьи.

— Семья не пропадет, эвон все при деле. И то, что хворый не беда, поправляюсь уже. Сразу конечно не получится, потому как обузой буду, но чуть погодя очень даже.

— Поправляйся, а там видно будет.

— Богдан, возьмешь моих братьев к себе в ученики.

— Эка ты раскомандовался, — хмыкнул уже пришедший в себя, хотя и все еще хмурящийся кузнец, — ить на подворье хозяин есть, а тут хозяйство немалое. Скоро купцы пойдут, опять же ямских коней уж поставили, да своя живность, за всем догляд нужен.

— То мелочи, — вступился Виктор, — за хозяйством присмотрят, Горазд один успевал поворачиваться, а тут трое, так-что час днем, да час вечером, а остатнее время с тобой, если согласишься. Как управятся, Горазд?

— Мои браты ни в чем мне не попустят.

— А как же с домом, ведь даже наши бабы втроем поворачивались, а тут она одна? — Неуверенно все еще пытался возразить Орехин, при этом прекрасно понимая, что в мастерских ему одному не управиться, элементарно нужно, чтобы кто-то придержал, подал, пособил.

— К селянам обратимся, им приработок ой как нужен, так что помощниц найдем.

— А платить ты станешь, — вновь остудил Горазда Богдан, отчего парень не на шутку стушевался, а и то, сыпет словно его подворье.

— Платить буду я. Решено. Скажешь матери, чтобы сама подобрала себе помощниц. Кстати, а как там в селе-то все обошлось?

— Дак, как ты и думал, только князь выделил лишь лес, а продуктами помощь выказал боярин Смолин. А им куда деваться.

— Ну, часть-то в уплату за мое подворье пошло.

— Как бы не так. Отказались крестьяне от платы, за так ставили подворье. Оно может и не стали бы такую глупость городить, да ить не поняли сразу, что все строится за счет боярина, в благодарность тебе за Обережную, потому как сынок ему все как есть поведал.

— Выходит не князь решил вольное село под себя пригнуть, а воевода батюшка.

— Выходит, что так, да только хрен редьки не слаще. Следующей осенью им нечем будет подать платить, будут бить челом просить отсрочки, да только все одно, через два года всем селом в закупы уйдут, а там затянется петля. Мне за своих почитай вдвое пришлось переплачивать, а ведь и полного года не прошло.

— Так, стало быть так. На все воля божья. Ну, чего ты на меня глядишь? Понимаю, что жаль тебе селян, потому как куда приведет их эта дорожка известно, да только меня то не касаемо.

А и действительно, он что здесь должен устроить борьбу за права человека? Разберутся как-нибудь сами со своей жизнью, а у него своих забот полон рот. Но сначала нужно будет Беляну с Богданом отправить в град, чтобы закупились всем необходимым, она по хозяйству, а он, пусть начинает оснащать кузницу и мастерские, если пойдет так как задумал Виктор то гульды волком взвоют, но для того потребуется ему крепкий тыл.

ГЛАВА 2

Пылевое облако приближается все ближе и ближе. Виктор поудобнее приладил карабин и проверил как там второй. Нормально. Все под рукой. До дороги едва семьдесят шагов, с такого расстояния, да с помощью новой пули не промажет. Ну, уж первый-то выстрел, точно положит в цель, а там как получится, но все одно плохо не должно быть, сколько пороху сожжено на тренировках, так что в своих способностях он не сомневался. Да и расстояние так себе. Жаль только та добыча ему не по зубам.

Облако пыли больно уж большое, это либо несколько всадников, либо карета. Если первое, то придется поскрежетать зубами, но все же пропустить, тот случай на дороге с четырьмя драгунами, скорее исключение, чем правило. Повезло ему тогда, чего уж там. Сейчас так по глупому нарываться он не станет. Впрочем и тогда не нарывался, случайно все вышло и выхода у него не было иного, как принять бой. Если карета, тоже не однозначно. Если к примеру почтовая, то пропустит, тут без вариантов. Там народу больше десятка и мужчины вполне себе могут оказаться вооруженными, а ему и спину прикрыть некому.

Еще немного и картина прояснилась. Ни одно из его предположений не подтвердилось. Это была карета, вот только не почтовая, а самая обычная легкая, запряженная парой лошадей и по всей видимости принадлежащая, какому-то дворянину. На козлах сидят двое, кучер и как видно, охранник, эвон вцепился в мушкет и крутит головой, впрочем, не забывая при этом болтать с соседом. Взять карету он мог и без особого труда. Делов-то, снять сначала кучера, охранник будет вынужден взяться за вожжи, а какой из него тогда стрелок. Да даже если и не так, поди попади в Виктора с качающейся кареты, он хотя и на открытом месте на взгорочке, но лежит в отрытом окопчике. Не-ет, тут даже не Верной Рукой нужно быть, а чем-то более серьезным.

Бить этих или обождать кого другого? В принципе время его не лимитирует. Кони справные, в Брячиславии такой товар стоит дорого, там для каретной упряжи коней не разводят, да и у пассажиров кое-что в кошелях найдется. А еще это по прикидкам четыре трупа гульдов. А зачем он тут? Не ради одной ведь добычи. Правда добыча тоже имела смысл, потому как планы у него были обширные и требовали больших вложений. Ладно. Прости меня Отец небесный, на том свете спросишь, а сейчас просто не мешай.

Карабин на бруствере, обложенном дерном, лежит не шолохнется, прицел выдерживается уверенно, упреждение брать не нужно, потому как цель сейчас движется прямиком на него. Дорога делает поворот напротив его позиции, так что два выстрела он всяко успеет сделать.

Выстрел! Кучер нелепо взмахивает руками и опрокидывается назад, бьется о стенку и заваливается вправо, после чего падает в дорожную пыль, колеса проносятся мимо не задев его, но то не имеет значения, с ним он разберется позже, когда на то будет время.

Периферийным зрением сопровождает полет кучера, а сам следит за охранником. Что тот будет делать? Видать битый жизнью мужик, нужно было начинать все же с него. Две секунды прошло, не больше, прежде чем Виктор схватил второй карабин с уже взведенным курком и посадил его на мушку, но этот успел перехватить вожжи и начал погонять лошадей, при этом соскользнув с сиденья и качаясь со стороны в сторону, к тому же он съехал с дороги начав разворачиваться на неровностях обочины карету немилосердно раскачивает. Наверное пассажиры сейчас его клянут последними словами, потому как внутри мотает их жутко, Виктор был уверен, если замок на дверце не выдержит, то кто-нибудь обязательно вывалится. Чертовы кремневки, у него только один выстрел, а в таких условиях, что организовал охранник, он вполне может его запороть, потом только палить из револьвера, а это все же оружие ближнего боя.

Впечатление такое, еще чуть, еще одна кочка и карета опрокинется, но не опрокидывается. Охранник благодаря дыму, сумел засечь откуда именно был произведен выстрел, а потому понимает, что необходимо как можно быстрее закончить разворот и тогда корпус скроет его от стрелка, под угрозой остаются пассажиры, но он что-то кричит, можно предположить, советует пригнуться или лечь на пол.

Да опрокинешься ты или нет! Нет, гадина такая, не опрокинется. Охранник уже практически полностью скрыт кабиной. Эх грехи наши тяжкие, прости лошадка. Вот в эту цель он нипочем не промажет, но нужно торопиться, потому как левую лошадь он может взять в прицел уже с большим трудом.

Выстрел! Лошадь справа вдруг запнулась, передние ноги подогнулись, на такой скорости она должна опрокинуться через голову, но этого не происходит, ее удерживает упряжь и она падает мордой в траву. Вторая спотыкается, но удержаться на ногах ей не удается. Карету, уже вошедшую в поворот, несет боком. Треск ломаемого дерева, наверное дышло или передние колеса оторвало, карета заваливается набок и ее протаскивает по траве юзом несколько метров.