— Пусть, — это ничего, лишь бы верно знал.

— Да и верно знать не будет.

— Отчего не будет? Вы вон «тебе»-то как написали?

— А так, как вы написали, никто писать не станет, и пойдет, значит, у вас одно письмо, а у нас другое.

Но о том, что говорится насчет сущности учения, я расскажу позже, а теперь о средствах школ.

Нашли, что средств этих негде взять, если, например, здесь, в Петербурге, не соединиться для этого дела всем людям древлего благочестия воедино. Мне удалось доказать, что это удобно, ибо древние книги у всего почти раскола одни и те же, а катехизису можно учить при моленных, стало быть, разномыслить будет не над чем. Согласились, что это так, что разбитым раскольникам одно средство — заводить общую школу, а не дробиться по каждому толку. Началась речь о том, где быть школам? Единогласно выражено желание иметь школы при богадельнях. При какой же богадельне? Спор. «Мы лучше, нет мы лучше, мы правильней!» Поморцы говорят: «мы за власть Бога молим, и власть нам больше благоволит», а федосевцы отвечают: «и мы власти не сопротивники».

До полночи протолковали и ни на чем не решили. Положили завтра сойтись у О—го, куда будет приглашен и Е—в, глава и командир всех петербургских федосеян. Собрались. Опять толки, споры о превосходстве в глазах правительства и т. п. Наконец дело ступило на свою ногу: заговорили о средствах. Как ни вертели, выходило, что нужно соединиться и заводить общие школы. Но как тут участвовала одна, так сказать, интеллигенция, а решить дела без стариков невозможно, то решили собрать стариков и при них изложить все по порядку.

— Болотные не пойдут, — замечает один из поморцев.

— Не пойдут.

— И наш отец не пойдет, — подсказывает федосеевец.

— Кто же у вас тут отец?

— Старик, простец, хороший человек.

— У них солдат отцом, — иронически замечает поморец.

— Ну так что ж, что солдат! Солдат был, а нынче не солдат.

— Только не перессорьтесь, господа.

— Да, надо держаться честно.

— Мы уступить не можем, — опять говорит поморец. — Они в религиозном (sic) с нами не согласны: они за царя не согласны Бога молить.

— Ну вот, — говорю, — как же вам совещаться? Начнете за здравие, а кончите за упокой. Вы уж одного вопроса держитесь.

— Нельзя этого-с. Они за царя Бога не молят.

— Молим, неправда, молим.

— Как вы молите? Ну как молите?

— Как умеем.

— А! как умеете. У нас молитва законная. У нас теперь 19 кафизьма: «Тии спяти быша и падоша, мы же возстахом и исправихомся. Господи, спаси Царя и услышины в онь же день аще призовем тя». А вы кафизьму-то эту как читаете?

— Как? — растерянно проговорил федосеевец.

— А! как? Никак вы ее не читаете.

— Полноте, — говорю, — господа, ведь не о том у вас вопрос.

— Нет, уж позвольте. Теперь мы тропарь опять поем как положено: «Спаси, Господи, люди своя и благослови достояние свое, победы Царю нашему на сопротивная даруй и своя сохраняя крестом люди», а у вас что?

— Что? — опять переспрашивает разбитый федосеевец.

— У вас «Спаси, Господи, люди своя и благослови достояние свое, победы дая рабом своим и своя сохраняя крестом люди». А «царя» куда дели? Себе победу-то молите, а не царю.

— Мы никакой победы не молим.

— Не молите!

— Не молим.

— Полноте, — говорю опять, — полноте, господа, ведь об этом отцы и деды ваши спорили, да ни до чего не доспорились. И разве ловко такой вопрос заводить на сходе, куда еще и меня и моего товарища пригласили. Ведь все же мы люди чужие.

— Истинно? истинно так! — схватился федосеевец. — Вот так-то они и всегда. С ними о деле, а они все на этот пункт. Известно, нам на этом пункте нельзя с ними спорить. Мы царю не сопротивники и всего ему хорошего от Бога желаем, ну, а спорить о чем? Как наши деды молились, так и мы молимся. Мы помянник читаем и за всех, и за врагов даже, а если там есть слово за всех, так, стало, мы и за царя молимся.

— А слово-то «царю нашему» зачем выбросили?

— Ну, да а вы зачем не поете: «благоверного царя нашего», зачем не поете: «твое сохраняя крестом твоим жительство»?

— Это ничего.

— А, ничего! Как вам, так все ничего.

— Мы все же молим.

— И мы молим.

— Позвольте, господа, — вмешивается павловец, — можно таперича ведь и так молиться; вот, например, наша помянная молитва из следованного псалтыря: «Помилуй, Господи, державнаго царя нашего, и его великую царицу, и благородныя их чада, и все сродство, и весь синклит, и вся князи, и боляры, и всех иже во власти сущих, и все воинство. Огради миром державу их, и покори под нозе их всякаго врага и супостата, и глаголи мирная и благая в сердцах их о церкви твоей святой и о всех людях твоих, да и мы (с особенною расстановкою произносит павловец) в тишине их тихое и безмолвное житие поживем во всяком благоверии и честности». Вот и богомоление, — какого еще лучше желать надо?

— Какого желать? — вскрикивает поморец.

— Да, что же-с! И за царя, и за князи, и за боляры…

— Да, что же еще нужно? — вопрошает другой павловец.

— Что? А тропарь!

— Что тропарь, что молитва, все равно.

— Равно! нет не равно.

— Все это равно. Вы-то, вы-то давно стали тропарь петь? Страха ради самаринского его запели, а у нас молитва от сердца, без неволи.

— Нет у нас неволи.

— Что врать!

— Не вру, не вру. Мы на тропаре повиснем, а не уступим вам, — горячо крикнул поморец.

— Ну и вешайтесь.

— И повесимся.

— И вешайтесь.

— И повесимся.

— И вешайтесь.

— Тьфу!..

— Тьфу!..

Оба расплевались. Вот и разговор.

— А вы на крылус женатых зачем пущаете? — среда паузы спрашивает поморца рижанин, Абрам Нефедьев.

— Ну так что ж!

— Вы и уставщика женатого примете.

— Не все равно разве, — и очень примем. Сделай милость.

— Фу ты мерзость! — восклицает рижанин.

— Отчего так мерзость?

— Мерзость!

— Да отчего мерзость? Вы доведите это мне по писанию.

— Мерзость! Лучше пусть Бог знает что. — Рижский раскольник поднялся, выпрямился во весь свой рост, закрыл рукою глаза и, подумав секунду, произнес торжественным тоном: — Лучше не хочу видеть своей моленной, лучше хочу век ее не видать и пропадать как собака, но пусть она не сквернится молитвой женатых. Променял Бога на жену, так не молись с рабом, блюдущим веру. Благодари Бога, что еще видеть молящихся удостоен.

— А за углом хоть пять имей?

— Хоть десять. На то есть покаяние.

Е—в, самый рьяный из здешних федосеевцев, не пришел в это собрание. Он собирался ехать в Вильно заявить свое сочувствие нынешнему генерал-губернатору литовских губерний и сделать пожертвование в пользу войск, а потому, говорят, был очень занят.

— Эх, жаль, — говорит мне на ухо федосеевец, — жаль, Е—ва-то нет.

— Да, очень жаль, — говорю.

— Он это против тропаря-то отлично знает.

— А дело так и ушло.

— Как же будет со школами-то?

— А Бог с ними со всем, — нам что же школы? Не хотят в одно, под один уровень подойти, ну и пусть. Им правительство не даст ничего. Ничего им правительство не даст.

— Это вам еще неизвестно, — замечает федосеевец.

— Не даст, не даст, — вопит поморец.

— А у вас школ не будет.

— И пущай не будет. Нам позволят моленну на Охте, обнесем оградку, поместим старух, да и станем молиться, — вот и все. Что школы, — и без школы можно молиться.

Однако кое-как решились еще попробовать сойтись и поговорить о школах, не касаясь «религиозности», — не вытерпят, опять сцепятся.

А Павел-то хорошо, во сто раз лучше всех нас знает эти нравы. Ему не раз приходилось прать против рожна, и, разумеется, он теперь старается обходить рожны-то эти, а не лезть на них прямо глазами. Отсюда и его лавировка, и его подходы осторожные. Тяжела дорога его между федосеевским изуверством и поморскою слепотою, и он непременно должен ввести новый раскол по учению об антихристе и по отношению к букве писаний, ибо ему нет другого средства идти к весьма очевидной цели: к умягчению нравов, к доставлению большего господства евангельскому учению и наконец к возможному соединению двух главных беспоповщинских толков: федосеевщины и поморства.

А о браке «неразрешимом» он рассуждает как простой человек, всегда склонный противодействовать крайнему мнению крайним, и даже он в своих соображениях очень хорошо поступает, ибо темные люди, каков по преимуществу весь раскол, всегда всего способнее увлекаться крайностями и в минуты борьбы не умеют удержаться на самом удобном пункте. Таков закон истории всех веков и народов, и его бы надо хорошо помнить тем, кто рекомендует обществу ту или ту силу.

Лучше ли павловский неразрешимый брак федосеевского безбрачия? В теории это как кому нравится. По-моему, безбрачная связь с грубым, только чувственным человеком, каких всегда много в неразвитом народе, не обещает никакого счастия ни женщине, ни ее детям. Здесь так же, как и везде: quod licet Jovi, non licet bovi.[24] Могут сказать: «А как же было в древности? Брак, хоть и не венчанный, все-таки обязательство — а в естественной жизни нет обязательств такого рода». — Совершенно справедливо, но ведь мы не говаривали с женщинами, жившими в этой естественной-то жизни, а знаем, что они в ней не благоденствовали и всегда были рабами, как, например, было на Кавказе до последнего шамилевского закона. Довольно было мужу с пьяных глаз сказать жене: «Ступай вон, я тебя отлучаю», и ступай искать ветра в поле. Быть в положении Агари с Измаилом вовсе не значит быть счастливой.

Да и наконец, что об этом толковать! Всякому то хорошо, что ему нравится. В тесных сапогах ногу жмет, а в очень просторных подчас совсем идти нельзя. Павел — раскольник, и все, до чего он додумался, вышло у него не из каких-либо западных, да даже и не из византийских теорий, а прямо из самой жизни, из самой раскольничьей среды, о которой он «изжалелся сердцем», и слово его находит отклик, учение его встречает сочувствие, хотя, разумеется, встречает с другой стороны и оппозицию. Что же это значит? Значит, что известная и весьма немалочисленная часть безбрачного раскола тяготится своими отношениями и советы Павла ей по сердцу. Павел только посмелее, может быть поумнее, а еще может быть и почестнее или посамолюбивее этих людей, и он выплыл наружу с своим учением, за которое уже и до него брались многие, но по недостатку ловкости и терпимости не имели такого успеха. А в существе Павел только поплавок, привязанный к кулю, который под водою катит по дну поток времени. Он не мог бы тащить подводного груза, если бы груз этот не катился под воду, и всегда Павел остановится над грузом, положение которого он показывает и с которым он крепко связан.

Для старого федосеевца не годился бы Роберт Оуэн, прямо вводивший свою честную теорию, не подманивая никакими недостойными приманками, а им был впору Илья Алексеевич Ковылин, который так же походит на Оуэна, как колесо на уксус. А нынешнему федосеевцу, желающему жить <с> своими детьми и их матерью, не понятны Монж, Камюсс и Кондорсе, а впору им Павел. Мужчины хотят жениться павловским браком, а женщины спят и видят заручиться прочным сожителем, успокоиваясь этим и за себя и за детей. Ну и что ж: верно, им так лучше.

А почему им не впору Монж, Камюсс и Кондорсе? Ну да потому, что им был впору Ковылин, и потому, что они простые, необразованные люди, способные из одной крайности непременно лезть в другую. Потому, что они русские раскольники, правнуки допетровских россиан, запиравших жен на вышки, и дети эпохи, в которую наставники их старались только сплотить общину, облегчая «вхождение женам на ложе мужское», нимало не заботясь о ширине взгляда и нравственной чистоте устанавливаемых свободных отношений. Может быть, они со временем станут тяготиться семьею павловской конституции и станут думать, как думали Монж, Камюсс и Кондорсе? Очень может быть. Но тогда они перестанут быть раскольниками. Может быть, им тогда даже не только понравятся Монж и Кондорсе, но и Фурье и Роберт Oyэн. Но пока они раскольники и пока степень их развития такова, какова она теперь, мы не вправе ожидать от них сочувствия тем теориям, которые нравятся некоторым из нас. Нет никакого основания ждать от раскольников salto mortale,[25] на которые плохо поднимаются ноги, давно порывающиеся к разным pas de deux,[26] и неразумно видеть в кажущемся сходстве раскольничьих обычаев с фурьеризмом и фаланстерною жизнью способность перейти именно к такой жизни. Так и до всего. Незачем лгать себе и обманывать ближних, особенно когда эти невинные шутки не совсем безопасны по своим тяжелым последствиям. Надо говорить правду, чтобы люди знали, чем располагает страна в данную минуту, и не подавали своим детям змеи, когда те попросят рыбы.

Павел в своем учении несравненно последовательнее федосеевщины и раскольничьих либералов. Он знает, с кем имеет дело, и выше лба ушей не поднимает; и никого не обманывает; «и сжалехся сердцем», и старается помочь страданию, как умеет, никого не вводя в заблуждение насчет мнимого величия своих тенденций. Это сто раз честнее, чем говорить: «мы, да мы». А мы? — мы просто мочалой шиты и лыком нас погонять. Робкий, двуличный человек, выгораживающий прежде всего себе выгодное положение, так не поступает. Такой образ действий слишком рискован и смел для себялюбца, и лучшим доказательством этого служит, что люди нередко не позволяют себе не только сказать своего мнения, если оно не согласно с мнениями большинства или сильного авторитета, но даже не бывают искренними, статируя простые факты, в существовании которых нимало не причинен исследователь. Есть же у нас в некоторых кружках сильные толки о том: «настало ли время говорить о расколе правду?» Стало быть, чувствуется и сознается вся неправда, насказанная о нем в нашей прежней, весьма бесцеремонной по отношению к расколу литературе и в новейшей literature d'allusions,[27] а все еще вопрос о позволительности правды в этом деле не решен. Пользы, что ли, ждут от этой тайны? Но разве это сообразно с направлением людей, убеждающих общество в необходимости самой широкой гласности и знающих весь вред тайны и заблуждений, когда дело идет о знакомстве с средствами страны? Все эти толки есть не что иное, как остаток чиновничества, заматерелого в наших натурах и поддерживающего в нас против нашей воли старческую любовь к канцелярской тайне, необходимой в каких-то особенных соображениях. Потом это — неискренность, самолюбие и ложная гордость, не позволяющие сознаться в весьма естественном и, следовательно, в весьма простительном увлечении. И наконец, это уж истинно непростительно, опасение повредить чему-нибудь хорошему, сказав открыто людям заблуждающимся насчет пригодности раскола для успеха прогресса. «Милостивые государи! Мы убедились, что хотя в расколе есть и безбрачие, и по местам некоторый вид общины и некоторая нелюбовь к тому, что вам нелюбо, но à la fin des fins,[28] — справедливость требует доложить нам, что симпатии раскола вовсе не солидарны с вашими симпатиями и сочувствия к вашему прогрессу он не питает и питать не может, ибо хочет совсем не того, чего хотите вы. А потому знайте это и поступайте по нашему усмотрению».

Лучше же это сказать, чем из ложного стыда дожидаться, пока это само скажется. Ведь раскольники с упоением читали резкие выходки против воронежского Митрофана и задонского Тихона, а как добрались, что и Иона, и Алексей, и Филипп, и Кукша также пользуются не большим почетом, так что сделали? Сейчас же автора разжаловали из страстотерпцев в антихристы и полезли по своему норову из одной крайности в другую чрезвычайность. Этим опытом пренебрегать нельзя, ибо если Ивашке досталось по рубашке, то уж Никишкам будет по ладышкам. А правда, как она ни скромна, как ни безэффектна, все правда, и все полезней всякой лжи, и всегда умным людям покажет, что должно делать, и верней на настоящий путь выведет.

Вы не виноваты, что одни столбы приняли за другие, но, убедившись, что они стоят на вашей дороге, идите же лучше других путей искать, не дожидаясь, пока ноги отобьете. Раскол недоволен, но он легко может быть совершенно удовлетворен и умиротворен реформами, которые нимало не подвинут дела вашего прогресса, и хорошо еще, если раскол тогда только преспокойно оставит вас играть довольно жалкую роль. Но вместе с вами он прогрессировать нимало не способен и не намерен. Вы еретики и антихристовы дети, а он древлее благочестие; вы читаете Фурье, Бюхнера и Молешотта, а он «Кормчую»; вам хочется торжества естественных наук и еще многого другого, а ему торжества древлего благочестия, которого не вынесть человеку современного развития, и ничего больше, разве кроме права торжественно проклясть в Москве Никона и еретиков, утверждающих, например, что не солнце ходит около стоящей неподвижно земли, а земля вертится около солнца. А ведь вы непременно проговоритесь, что земля около солнца ходит и что давать по грошу на постель в больнице, да по полтине на певчих не значит отвечать вашим стремлениям к общинности.

Нечего сказать, тоже солидарность стремлений называется!

«Ей, оглянитесь, господа Фонведы?»

РУКОПИСНЫЕ СОЧИНЕНИЯ ПОСЛЕДНЕГО ВРЕМЕНИ В ПСКОВЕ И ПЕТЕРБУРГЕ

Из рукописей недавнего сочинения наиболее достопримечательны: 1) «Голос старообрядца поморского согласия», 2) «Проект старообрядцев беспоповщинского согласия», 3) «Мнение».

Из них наиболее распространен «Голос старообрядца поморского согласия».

— Прочти-ка, — сказал мне с сияющим лицом раскольник, подавая листочек, исписанный полууставом, — и у нас есть ученые люди.

Вот этот голос:

ГОЛОС СТАРООБРЯТЦА ПОМОРСКАГО СОГЛАСИЯ[29]

«Христианство Содержу Постаропечатным Книгам Согласно 7. вселенских Соборов и учителей церковных, бывших долет Никона Патриарха; завласть богомолю, браки Приемлю, Священной Сан и причастие признаю нужным, жалею и плачу о сем, да неимею, потому Лишен Сего властию; в лета Никоновы, а уповаю На бога Надеждою Священнаго Писания, речено Есть без Крещения и покаяния Нельзя Спасти душу, а продчия Тайны Чрез высокое житие в добродетелях Повере, Имущему Дается; ановов водных Никоновых Предании Неприемлю, и С Принимающими Новое Несоглашаюсь; и Судить их Неберусь, а судит им Сам Господь в последний день, а Теперь Судья Им Меч духовный Глагол божий, Священное Писания, обличает Их, кто Его читает Тот и разумеет все Настоящаго времени.