— Это барынька-то жена тебе, что ли, будет? — пытается.

— Жена, — говорю.

Пауза. Баба стала стирать фартуком стол, на котором остались крошки мерзлой московской сайки от нашего чаю.

— Давно женат-то ты?

— Два года.

— Ребятенки небось есть?

— Нету.

— Что ж так плохо стараетесь?

— Некогда, — говорю.

— В разъездах, что ль, все?

— Да.

— Ну, парень, на это время немного надо.

— Это, — говорю, — ты справедливо рассуждаешь. А ты вот скажи-ка, что вы за свиньи такие.

— Чем так свиньи?

— Да вот бабу-то мучите и никто пальцем не ворохнет. Ведь у вас есть бабы в доме. Я двое красен видел, — ты же за двумя станами не сидишь. Где баба другая?

— Это ее красна.

— И пряжа ее?

— Милый человек! что ты знаешь? Ничего ты, милый человек, не знаешь, — проговорила, вздохнув, баба.

— Точно, — отвечаю ей, — ничего я, миленькая тетинька, не знаю.

— В нашем-то звании все, миленький, вот так-то: молода да легка, так все «поди сюда», а затяжелела, так и милу дружку надоела.

— Вы по-древнему, что ль?

— Да по-древнему ж, по-древнему.

— Не венчаетесь?

— Нет, у нас этого нет, — у нас так.

— Федосеевцы?

— Как говоришь?

— Федосеевцы вы? — повторяю вопрос.

— Нет, мы как есть по-настоящему, по-самому по-древнему.

Бабы, да и мужики редко когда знают, какого толка держится их сословие. «По-древнему», да и все тут.

— Плохо ж, — говорю, — вам по вашему званию-то достается.

— И не говори!

Баба и рукой махнула.

— У нас, я тебе скажу, — начала она, садясь возле меня на диванчике, — мужик баловник, козел мужик, похотник. Он тебе бабу никогда не сожалеет. Никогда он ее не сожалеет. Редкий, редкий такой найдется, что своим детям родительницу почтит, как следует, а то вот так-то боли, мучься ребеночком-то (баба указала рукою за перегородку, из-за которой продолжались стоны и утешающие больную слова бесовской лицедейки), — мучься ими, — продолжала баба, — а ни воскормить ты свою детку, как следует, у себя не смей, ни дитем его не зови. Наша жисть, милый, бабья беда, в нашем в звании… Мужик, что ему? Одна плоха, другую найдет. Нашей сестры-то ведь довольно.

— А бабы-то семейские, — тихонько спрашиваю, — куда поразбегались?

— Кто куда глянул, — шепотом и с таинственной миной отвечала раскольница и потом, вздохнув, добавила: — Ты, парень, за это баб наших не ругай. Баба бы иная и вот всей тебе душенькой. Вот хошь ба и я — нешь мне хорошо видеть, что вон чужая, да и та жалится по ней. Нешь бы какая, разве змея, не похлопоталася, а то ну кто ба бросил свою сестру в такой муке-то, что может иная еще и на себя дождется? Никто ба не бросил. Милый ты человек! никто ба не бросил свою сестру, — все с большим и большим чувством искреннего сострадания говорила баба. — Сердце-то мое, может, тоже туда рвется, — она опять указала на перегородку, — да закон, закон у нас такой. А в своем законе всякий человек должен быть верен. Должен он сердце свое завсегда воздерживать — блюсти себя должон в своей вере.

— Какая, — говорю, — вера тут, чтобы людям помочь нельзя!

— Что ты! что ты! Господи Исусе Христе! Как какая вера?

— Это, — говорю, — дурак тебе какой-то наговорил.

Баба плюнула.

— Осатанел ты, молодец, право! Что это ты говоришь на святую веру христианскую? Ведь и сам ты небось какой ни на есть, да крещен, чай.

— Я не на христианскую, а на ту, что вот велит от больной бабы из двора бежать.

— А ты лучше вот что, — баба внушительно ударила меня рукою по колену, — ты старых людей послушай, что старые люди говорят. Они, миленький, больше нашего с тобой знают-то; жисть-то они ведут не нашу, что ни ступил, то согрешил. У нас теперь, я тебе скажу, есть духовник, старый, древний человек, отец Сигней. Далеко таки он живет, под сокрытием, знаешь, от псов-то от борзых, а только часто к нам наезжает. Так вот его послушай. Он все это тебе может рассказать. Ты вот говоришь, что хворых баб бросаем. Мы хворых не бросаем, а это скверна-то, скверна-то рожденная, так ее омыть нечем. В старину, как имели мы священство, не бросали, а теперь священства негде взять, — на небе оно, священство-то наше: венчать некому и молитвою от скверны рожденной очистить некому. Вот почему, голубь сизый, и обегаем скверны-то этой и не прикасаемся к бабе-то, пока она в скверне. На все, милый, свой закон есть: старики тоже не с ветру уставляли.

— Врет, — говорю, — ваш Сигней, я федосеевщины, вашего-то согласия много видал, а нигде этого не слыхивал.

— Везде так, везде. Ты и не спорь. Скрозь так по селам. Точно, не хочу спорить, может быть, и есть такие, что не блюдутся, где наставник плох, или новшестна тоже зашли, ну а у нас ни Боже мой! У нас насчет этoгo строго.

— Да кто ж у вас бабит-то? — спрашиваю. — Церковные, что ль?

— Больше церковные, а то есть тоже и из наших, только уж такие бабы, совсем, значит, отдельные, потому хорошая баба, у которой свой притул где-нибудь есть, на это дело не пойдет.

— С чего ж не пойдет?

— Ну зазорно, — сам ты посуди, ни есть с тобой никто не станет, ни к молитве тоже опять не допускают. Посуди сам, хорошо это бабе-то этой?

— Кто ж у вас тут бабка, за которой послали-то?

— Есть такая.

— Молодая?

— Молодая баба.

— Из ваших?

— Наша, таки притоманная наша.

— Как же она пошла бабить?

— А так, грех на нее такой был, ну и плохо ей пришло, она и согласилась бабить.

— Гулящая, что ль, очень была?

— Нет, — что гулящая! Рази мало гулящих. Нет, другой был грех, — что тебе до этого, — только пошла.

— Что ж это такое?

Баба долго насмотрела на меня и рассмеялась:

— С кожелупом она связалась — вот что. Девка была бедная, из себя независтная, и никто к ней не мазался — она и ну с кожелупом жить.

— С кожелупом?

— Да. С горя-то, с нужды-то с нечистым и с тем свяжешься. Тьфу!

Баба плюнула и перекрестилась большим крестом.

— И живут теперь?

— И живут парочка, и никто их за стол не сажает, и не молится с ними, лапоть к лаптю пришелся. Он падаль дерет, а она бабит, ну, значит, и чешись конь с конем, а свинья с углом. Так-то, милый ты мой человек.

В обед родился новый сын древлего благочестия и был омыт и повит еретицею, странствующею лицедейкою, богомерзкими плясаниями потешающею немилосердого антихриста и его слуг, от них же первые есть мы, вы да я, мой снисходительный читатель.

Гостомельские хутора, на которых я родился и вырос, со всех сторон окружены большими раскольничьими селениями. Тут есть и поповщина и беспоповщина разных согласий и даже две деревни христовщины (Большая Колчева и Малая Колчева), из которых лет около двенадцати, по распоряжению тогдашнего правительства, производились бесчисленные выселения на Кавказ и в Закавказье. Это ужасное время имело сильное влияние на мою душу, тогда еще очень молодую и очень впечатлительную. Я полюбил раскольников, что называется, всем сердцем и сочувствовал им безгранично. С этого времени началось мое сближение с людьми древлего благочестия, не прерывавшееся во все последующие годы и особенно возобновившееся в последнее время, когда начались о расколе различные толки. Этими толками я старался поверить мои личные впечатления и уяснить себе моим личным знакомством с расколом эти толки. Но мне этого не удалось, и я, не страдая слабостью отрицания, решаюсь отрицать довольно распространившееся мнение, что в последние годы мы много подвинулись в изучении раскола. В изучении истории раскола, в изучении его литературы, — это так. Один г. Щапов в этом отношении принес заслуги огромные, хотя, к сожалению, он и не отличается особенно беспристрастностью.

У него очень много своих известных симпатий, симпатий весьма благородных, достойных его честной личности, но все-таки не совсем удобных для исторического труда, требующего беспристрастия не менее, чем трудолюбия и знаний.

Без спокойного беспристрастия трудно работать на историческом поприще, не рискуя ввести читателей в заблуждение и ошибки, весьма обильные различными последствиями. Но живого раскола, его духа, его современного быта, его стремлений, нравов, и главное нравов, — мы вовсе не знаем. Мельниковский «Гриша» — это безобразие, безобразие в отношении художественном и урод по отношению к правде. Гриша никак не может назваться хорошим, то есть верным очерком раскольничьего мира, а другие мимолетные лица этого мира, очерчиваемые так мимоходом то тем, то другим из наших беллетристов, касаются только тех сторон жизни людей древлего благочестия, где они приходят в соприкосновение с миром никонианским, миром, все-таки как-то живущим. А собственно верного очерка внутренней жизни раскола я не знаю.

Остроумные люди, имеющие приятную привычку доказывать, что мнения, не отвечающие их симпатиям, прежде всего неверны, потому что выведены из частных случаев, которых хотя и нельзя отрицать, но от которых все-таки нельзя делать посылок к общему, могут мне весьма едко заметить, что болтовня бабы навела меня на целый ряд весьма обобщенных выводов. Это действительно так и будет. Я давно не вспоминал об этом случае. Тогда сгоряча я поверял рассказ бабы расспросами во многих местах: выходило, что баба не врет. Но и из двух-трех подтверждений я не делал общего вывода о распространенности жестокого обычая, тем более, что жестокость эта далеко не везде одинакова. Но когда я встретил упреки в этой жестокости в пяти полемических рукописных сочинениях, неудобных даже для цитирования, то я вполне стал сочувствовать горячему слову Павла, ставящему наших фарисеев древлего благочестия ниже египетского язычника Фараона. Честно, да честно это слово «Сборника» о браках.

«Ожесточенный на люди еврейския, Фараон, когда восхотел истребити их, тогда призва к себе две бабы еврейския, единой имя Сенфора, а имя второй Фуа. И рече им: егда бабите евреянынь и суть к рождению аще убо мужеский пол будет, убивайте его, аще же женский, снабдите его». Бабы хотя и услышали таковое царское повеление, однако делать так не согласились. Царь призвал их и спросил: что же сотвористе вещь сию, и оживляете мужеский пол; ответствовали ему бабы: жены египтяныни рождают при бабех, а евреяныни рождают прежде вшествия к ним баб и за сие что их было, объявляется: «Благо же творяше Бог бабам».

«Но Фараон повелел убивати младенцев токмо мужеска пола; женский же снабдевати. Нынешние же нелюбители младенческаго рождения обоего пола младенцев не брегут и матерей не щадят и баб, служащих при рождении, от общемоления и купно ядения MT дней отлучают».

Когда это печатает Павел, злостный раскольник, expatrié,[21] анафема московский, анафема вилькомирский и опять expatrié, то… ну да уж можно, кажется, поверить, что «жестокие, сударь, нравы в нашем городе».

Теперь еще два слова о том, как издатель «Сборника» отбивается от лжетолкования федосеевского, что настало время девства, время, в которое даже «имущий жены, яко не имущий будут».

«Можно же (сказано в „Сборнике“) и жену имеющему в таковое привести себе любомудрие. Ибо реченное прежде сего, не лишайте себе друг друга, о едином смешении точию сказано есть, в сем бо друг другу последовати повелеваем и на которое не оставляет самовластным быти, но и где потребно иного обучитися любомудрия во одеянии, в пище и во всем прочем, един другому не подлежит уже. Но возможно есть мужем аще и жена не восхощет отсещи сладострастие всякое и окружающее попечений множество и жене пока такожде никакой нет нужды, аще не восхощет украшатися и тщеславитися и об излишних пешися. Ибо похотение оное естественное некое есть, и не властен есть и сего ради позволительно есть, и не властен есть лишати другаго не хотящего. Похотение же сладострастия, излишняго почитания тщетнаго не от естества происходит, но от праздности и великия гордости раждается. Сего ради и не обсуждает и в сих тако повиноватися друг другу сочетавшихся яко же и во оных».

Вот и все учение, проводимое Павлом и его учениками. Кому оно как покажется — это опять-таки не мое дело. De gustibus non est disputandum.[22] В читающем обществе очень недавно выражалось большое сочувствие свободе федосеевских брачных отношений, свободе, о которой это же самое общество, мимоходом сказать, имело самое туманное понятие. Свобода брачных отношений слишком заманчива, чтобы ей не сочувствовать, особенно в таком положении, в каком с этим вопросом бьется наша русская семья, и потому стремления Павла ввести брак у безбрачных, да еще брак неразрешимый, не может встретить одобрения у самых свободно мыслящих людей нашего общества. Им непременно покажется, что Павел на белой доске старые каракули выводить хочет, что вместо отношений свободных и горячо желаемых человечеством, запутавшимся в своих тенетах, он называет ненавистные, обязательные отношения, да еще и неразрешимые.

Это иначе не может быть.

Я не поручусь за искренность Павла, когда он рассказывает об ожидании чувственнообразного антихриста. Это ему просто нужно было, чтобы нарубить на груди федосеевщины рубчик, в который он намеревался клин загнать. В богомолении за власти он просто дипломатничает. Зная, что федосеевское немоление за царя вовсе не оппозиция ни трону, ни властям, а просто старая традиция, не имеющая нынче никакого политического содержания, как умный мужик, Павел решил так: коли вы сами считаете себя верноподданными царя русского и вредить его престолу никакого намерения не имеете, то что ж вам мешает за него молиться «да тихое и безмолвное житие поживем»? Сначала он это говорил выхилясами да выкрутасами, а потом ввел чтение помянной молитвы, о которой я скажу несколько ниже. По религиозным своим взглядам Павел гораздо более поморец, чем всякий другой русский сектант, но поморец, так сказать, с евангелическим оттенком и к тому же отчасти материалист и поклонник критического метода в исследовании писаний. Но в вопросе о браках Павел просто светлый русский человек, знающий последствия федосеевского разврата не из либеральных книжек, писавшихся в то время, когда думали, что каждый федосеевский раскольник, особенно раскольник ковылинской общины, чуть-чуть не маленький Фурье, что он тяготится собственностью и готов стремительно бежать в общую казарму, сложить в общую сокровищницу все награбленное плутовсгвами его отошедших от мира сего родителей и сдать в фаланстерию приблудных ребятенок, наказав учить их происхождению вещей по Бюхнеру, Фейербаху и Молешотту. Павел знал, что ничего этого нет, и что человеку, имеющему своею задачею достигнуть по мере сил возможно большего счастия возможно большего числа людей, нечем дорожить в федосеевщине. Я не знаю, действительно ли Павел сторонник того «неразрешимого» брака, о каком говорится в «Сборнике» и от какого в некоей стране христианской люди давно покрехтывают да локотки кусают. Может быть, он только не хотел в этом случае противоречить Андреяну Сергеевичу, пользующемуся у москвичей известным авторитетом; а может быть, и на его взгляд, должно быть так, а не иначе. Что ж, и то может быть! Павел ведь все-таки хоть личность и свободная, хоть и довольно смелый мыслитель, а все же человек простой, понимающий вещи грубо и односторонне. В таком щекотливом, нежном вопросе, как брак, он бессилен рассмотреть предмет со всех сторон и, как всякий малообразованный и малоразвитой, но честный и впечатлительный человек, видя зло, рвется помочь ему, ударяясь в противоположности, нередко попадая при этом из огня в полымя.

Ну, а если Павел таким образом, ударившись от современного федосеевского разврата хотя бы и к весьма свободному, но все-таки к неразрешимому браку, внесет более горя, чем счастья? Если последователи его, открыто признав господство семейного начала, станут им после тяготиться и de facto[23] снова начнется разврат, охуждаемый в принципе? Словом, если большинство послушавших его раскольников, вместо того чтобы увидеть себя в положении более счастливом, почувствуют на себе только еще одни лишние путы, с которыми рано или поздно им придется биться?

Не думаю, чтобы здесь имели место эти опасения.

Более гадкого положения женщин и детей, чем положение их в раскольничьих общинах, считающих блуд выше прочной связи, быть не может, пока раскольники наши то, что они есть в наше время. Это доказывается: 1) нравственностью раскольничьих женщин; 2) несоответственным множеством сирот, развращаемых на все художества с самого раннего детства; 3) слезами, слезами и слезами, в которых тонут федосеевские бабы, таща за собою блудных детей или бросая их выбиваться как сами сумеют, и 4) равнодушие отцов и сожителей, глядящих на этот поток в слезах и разврате с невозмутимым спокойствием чревобесника и чревоугодника.

«Можно сделать, говорят, чтобы и слез не было, и можно, чтобы брачный вопрос у бракоборов оставался по-старому».

Говорят, что можно, но я за это ручаться не хочу и поручусь только за одно, поручусь моею головою и всем, что мне дорого, что это невозможно с раскольниками, пока они раскольники. Говорят, в них есть задатки чего-то: социалистического, коммунистического, и что они вообще удобны для переработки Руси на иной лад. — Да. Но худший, на реставрацию во вкусе Ивана Грозного, — очень удобны.

— Раскольники, говорят, носят начала; они могут развиться.

— В чью меру, господа? В вашу, так сами тогда перестанут быть раскольниками; а в свою, так тоже из них будет что теперь отродилось.

И что за возмутительная недобросовестность обманывать себя, обманывать других, льстить людям, ясно сознавая, что им льстить не за что, и все из-за чего же? Из-за того, чтобы показать, что вот у нас есть народ, готовый к социально-демократической революции, тогда как это совершенно неправда. Говорят, раскол — сила. Пожалуй, но ведь «сила — ума могила». А еще верно и то, что раскол вовсе не сила, а толпа. Сила общественная не слагается без известных элементов, и прежде всего без единства, без солидарности стремлений. А раскол в чем солидарен: в ненависти к духовенству господствующей церкви и в неуважении к чиновникам, теснившим и угнетавшим раскол. Ну, а дайте этому расколу такое же право гражданственности, какое имеет в России лютеранин, евангелист и католик, и тогда в чем же будет выражаться его ненависть? В чем сопелковский вечный бегун будет солидарен с оседлым домовитым поморцем, духовный христианин, отвергающий все таинства и чтущий выше всего общечеловеческие достоинства, с филипповцем, обтирающим и окуривающим ручку двери, к которой прикасался еретик? Какая тут солидарность? Какая здесь возможность согласия? Они и теперь друг другу на след не наступают и козлы дерут. А теперь им запрещен гласный спор или печатная полемика; теперь они, составляя секретные соборы, не боясь огласки, чуть не до выволочки доходят (без чего даже не обошелся и последний московский собор против Павла, так называемый морозовский), ну а как они повели бы себя на свободе? Что ж это за сила, неспособная соединиться? «Общее вече» часто помещает известия о соединении некоторых разнокалиберных раскольничьих обществ, но, к сожалению, эти соединения происходят только в вече, а на земле русской мы их не видим. В земле русской соединения эти представляются, как вода во облацех небесных.

Было такое дело (пример будет весьма не частный): писал я для одного лица записку по вопросу о раскольничьем образовании. При этом случае мне во многом помогали некоторые из моих приятелей древлей веры. Помогая мне в этом деле, они сами незаметно в него втянулись и очень им заинтересовались.

— Что если б вы к нам на вечерок-ба, да своих-ба, кого-нибудь, а мы-ба своих, да посоветываться, как в самом деле нам робят-то учить?

Я не пошел, а пригласил к себе. Собралось: поморцев трое (один богач и два начетчика), федосеевца два (один богач и один начетчик), павловца два (оба начетчики), рижской федосеевской поморщины или, лучше, римской бестолковщины два (богач и начетчик). Дело происходит на Васильевском острове в 5-й линии, квартира представляет восемь свободных комнат, из которых в одной стол, самовар, свеча, древляя икона с лампадой, несколько толстых и много тонких книг. Начетчики с своими стаканами, богачи миршат. Все это был народ слишком умный для того, чтобы толковать о соединении в каком-нибудь общем смысле, например о соединении федосеевщины, филипповщины и поморства в одну древнюю церковь, без духовенства. Тут просто дело было о том, что вот, если Создатель явит свою милость насчет школ, то как тут быть? Школы всемерно нужны, а дело непривычное: как их наладить? чему в них учить? и чем их наконец содержать там, где община рассыпалась и денежных средств, принадлежащих обществу, нет.

Ну, в том, что школ наладить само древлее благочестие не сумеет, согласились довольно скоро и помирились с необходимостью позволить это дело обдумать министерству народного просвещения. Об учении все опасались новшества.

— Как, помилуйте, скажите, учить теперича грамматике, когда есть правильная, законная грамматика, печатанная при патриархе Иосифе? Там теперь слова писаны по-законному, как должно писать, а в нынешних какое письмо! Как нынче писать, например, «Тебе Господи»?

Беру карандаш и пишу: «тебе Господи».

— Ну вы напишите, — обращается начетчик к моему приятелю, великобританскому подданному, отлично, впрочем, знающему русский язык. — Тот тоже написал: «тебе Господи».

— Вот и есть что не верно!

Раскольник взял карандаш и нарисовал «тэбэ Господи», — вот, говорит, как надо писать.

— Опять же, — начинает другой, священной истории этой вовсе нам не требуется. Нам требуется псалтырь. Там эти картинки живенькие такие, — ну их!

— Или тоже другие прочие книги, — говорит поморец, — неужто теперь около восемьсот лет христианство на русской земле, и не было настоящих книг? Вздор это, судырь! Книги непременно есть, поискать их нужно. Как теперь, чтоб за благоверного князя Владимира ничего книг не было? Или в Москве опять. Вздор! Есть книги под сокрытием, и если милость власти есть, так пусть с тех книг напечатают и дадут в школы.

Выходит, что учебники надо печатать с книг князя Владимира. Да будет сооружена русская грамматика, арифметика, история и география 988-го года! Ну, помилуй Бог, если б такие антики существовали, а доказать, что их не существует, было не совсем легко. «Как, говорят, быть не может, чтобы за такие благочестивые времена, да наук высоких не было. Сомневаемся. Ну хоть иосифовскую грамматику».

— Ее, — говорю, — в пять лет ребенок не выучит.