– Вы сколько лет исповедуете монархическую идею, Антон Павлович? – Можно сказать, что с рождения.

– Вот видите, – укоризненно покачал головой Дальский. – А народу вы боитесь подарить пять лет. Ныне такое время, что год за пять смело можно считать.

Политсовет дружно поддержал Сергея Васильевича, тем более что там сошлись монархисты с большим стажем. Попрыщенко, правда, смущали расходы на проведение праздника, но понимания у остальных участников совещания он не встретил. Даже Костя Брылин загорелся идеей Дальского.

– Реклама – великий двигатель торговли, под эту идею нам ещё деньжат подбросят щедрые люди.

Последний довод благотворно подействовал на прораба, и больше возражений от него не последовало.

– А что это ещё за казино у нас открылось? – возмущённо поинтересовался князь Заслав-Залесский. – Я бы на вашем месте разобрался, Игнатий Львович.

– Тут и разбираться нечего, – сухо сказал Дальский. – Партии нужны деньги, а казино постоянный источник доходов и наша независимость от спонсоров.

– Все сейчас зарабатывают, – обиженно проворчал Попрыщенко. – Возьмите хоть коммунистов, тоже ведь Крячкину деньги не в подпольных типографиях печатают. – С волками жить – по-волчьи выть, – подвёл итог дискуссии Костя Брылин.

Народу собралось подходяще: то ли монархическая идея взяла народ за живое, то ли просто денёк выдался на редкость солнечным, и людям захотелось подурачиться на свежем воздухе, во всяком случае, праздник удался на славу. Дальский хоть и объелся блинами, хоть и разбил колено при падении со столба, когда вздумал вдруг ни с того, ни с сего показать монархическую удаль народу, но праздником остался доволен. Реноме партии поддержал Витёк Марков, который одним махом взлетел на столб, сорвал приз и набросил полушалок на плечи зардевшейся от всеобщего внимания секретарши Катюши. Гвардия бурными овациями приветствовала лихость своего шефа.

Народ быстро забыл, что находится на монархическом празднике, и даже запел революционные песни, но и этот досадный облом Дальского не огорчил: в конце концов, какие песни помним, такие и поём. Князь Заслав-Залесский посетовал на обилие красных флагов, на что Сергей Васильевич резонно заметил: у нас партия не просто монархическая, а социал-монархическая с плюралистическим уклоном, так что пусть народ сам решает, под какими знамёнами ему праздновать.

Казачество лихо прогарцевало на откормленных конях и даже поразило народ джигитовкой. Правда, наиболее умелые «казаки» были доставлены прямехонько из цирка, но благодарный народ в такие мелочи вникать не стал. Пусть каждый сам решает, казак он или не казак. Духовой оркестр тоже был из цирка, но в мундирах лейб-гвардии или около того. Князю Заслав-Залесскому не понравился покрой мундиров и цвет околышей на фуражках, но Дальский пропустил его протесты мимо ушей. Что ни говори, а праздник удался. Пару раз разгоряченный водкой народ даже рявкнул:

– Даёшь монархию.

К концу праздника сыграли монархический гимн «Боже царя храни» и, в общем, без особых эксцессов. Не слишком музыкально и идеологически образованные люди попытались сплясать под этот гимн «барыню», но ведь и Москва не сразу строилась. Пару тройку таких праздников и, глядишь, электорат научится отличать царский гимн от «Интернационала» и перестанет кричать в буйном раже: – Монархисты всех стран, соединяйтесь!

Слегка подпортила Дальскому настроение либеральная газета «Губернские вести», поместившая на первой своей странице данные социологического опроса, якобы проведённого на монархическом празднике. По утверждению радетелей Аркадия Зарайского, две трети собравшихся решили, что гуляют на коммунистической маёвке. И как резюмировал автор статьи: нечего нам рядиться в армяки и поддёвки, коли весь Запад гуляет в смокингах. Однако основной запал статьи был направлен вовсе не против социал-монархистов, а против некоего губернского руководителя, который смокинг-то на себя напялил, а из-под него выглядывает серый коммунистический пиджачишко. Страшны не шуты гороховые, вроде Гулькина, а те, кто под цивилизованной личиной прячут революционное мурло. Под «'мурлом» подразумевался глава администрации господин Сытин, которого либеральная газета почему-то упрямо именовала «товарищем».

Сытинская газета «Вперёд» монархистов не ругала вовсе, а ругала она господина Зарайского, прожектёра и дилетанта, готового ради удовлетворения собственных амбиций дестабилизировать обстановку в области. И вообще: доколе эти завлабы будут мешать профессионалам обихаживать родную страну?

Крячкинское «Знамя» монархический праздник почему-то именовало фольклорным и даже хвалила Дальского, «известного всему городу нашего замечательного актёра»; за то, что он взялся возрождать народные традиции, утерянные за последние окаянные годы. Родной Сократовский «Социал-монархист» напустил столько слюней и патоки, что Дальского даже затошнило. А в пику социологическому опросу «Губернских вестей» Виталий привёл свой опрос, по которому выходило, что Игнатий Гулькин опередил Аркадия Зарайского на несколько пунктов и переместился на третье место в рейтинг-листе. Да и кому они, в сущности, нужны эти обдемократившиеся личности, не сумевшие по своей непроходимой тупости и непомерному самомнению договориться с народом и тем самым поставившие страну на грань социального взрыва. И вообще на фоне Зарайского нынешний глава областной администрации господин Сытин, человек хоть и далёкий от социал-монархических идеалов, всё-таки смотрится весьма и весьма прилично, и есть надежда, что он не совсем ещё потерян для Отечества.

Из этой как бы вскольз брошенной Сократовым фразы, Дальский сделал вывод, что Виталий, похоже, втянулся в закулисный сговор с нынешней властью, не поставив в известность родной политсовет, за что его следовало взгреть. Хотя, с другой стороны, Сергей его позицию одобрял: не Гулькину же становиться губернатором, а из всех остальных кандидатов Сытин самый надёжный.

– Зря кипятишься, – остановил Дальского Виталий. – Никаких переговоров я пока не веду и без твоего участия вести не собираюсь, но удочку с наживкой закидывать самое время.

– А что, у Гулькина действительно рейтинг вырос? – полюбопытствовал успокоенный Сергей.

– Представь себе, мы действительно обошли Аркашку Зарайского – весь либеральный бомонд рвёт и мечет. Но есть и другая сторона медали: упал рейтинг не только Зарайского, но и Крячкина, а губернатор Сытин нашими молитвами перебрался на первое место.

Дальский с интересом разглядывал портреты, висевшие над столом редактора «Социал-монархиста». Игнатия Львовича Гулькина он признал сразу, а вот лицо второго ничего ему не говорило.

– Так это же Александр Освободитель. Отменил крепостное право, ввёл суды присяжных. Можно сказать, предтеча современного социал-монархизма – мы его так и подаём.

Дальскому человек на портрете понравился. У Александра Николаевича Романова был только один недостаток: на его фоне Игнатий Гулькин смотрелся самозванцем.

– Гулькину бы бороду отпустить, – сказал Сократов. – Дали маху в своё время, – самокритично согласился Дальский. – И как это я проморгал. А теперь, небритый, он у нас на телеэкране бомжем будет выглядеть. – Так он и бритый… – начал было Виталий.

– Но-но, – предостерёг его Дальский. – Не тронь святое. – Молчу, молчу, молчу, – Сократов в священном ужасе зажал себе рот рукою. – А как у твоей газеты с тиражом?

– Растёт тираж, – Сократов, скорчив скромную мину, развёл руками. – Сам удивляюсь. – Да ладно тебе, – польстил приятелю Сергей. – Талант всегда талант.

Если Сократов умел бы краснеть, то, вероятно, покраснел бы для приличия, но поскольку ничего подобного за Виталием сроду не водилось, то пришлось ограничиться жестом: ах увольте, господин Дальский, от ваших комплиментов.

Надо сказать, что по поводу бороды Сергей волновался совершенно напрасно: Игнатий Львович Гулькин на телеэкране смотрелся вполне прилично, а уж князь Заслав-Залесский и вовсе являл собой пример истинного российского монархиста, чистого и благородного. Зарайский с подельниками смотрелся пожиже.

– Отыграли своё демки, – сказал Костя Брылин, морщась коротким носом на экран телевизора. – Так ничему и не научились за эти годы.

Дальский, лежавший на диване в удобной позе, даже и не пытался Косте возразить. Да и что он мог сказать, если при слове «цивилизованный'» у двух третей электората сводило скулы, а уж при слове «запад» народ просто сатанел. Штампов вроде этого, донельзя затёртого, Дальский насчитал в речи Зарайского больше двух десятков. Все речи либералов народ знал наизусть, а Сергей, как просвещённейшая часть народа, тем более. Да и мудрено было не знать, если он их сам недавно с упоением произносил.

– Кукуют и кукуют, – вздохнул Брылин. – Какой дурак станет строить капитализм, когда всё цивилизованное человечество воздвигает постиндустриальное общество.

– Слово в простоте не скажут, – согласился Дальский. – образованность свою показывают: демпинг, клиринг, лизинг, понимаешь.

Брылин то ли от огорчения, то ли, наоборот, в предвкушении грядущего торжества хлопнул фужер с коньяком и закусил огурчиком. Дальский от выпивки пока отказался – лень было вставать, а потом ещё и переваривать спиртное. Ему почему-то и так было хорошо в комнате е затемнёнными окнами и мерцающим в углу телевизором. Даже Брылин его сегодня не раздражал, а входил необходимым компонентом в окружающую обстановку.

– То ли дело наш, – прищёлкнул языком Костя. – Улыбка мягкая, отеческая, а не хищный либеральный оскал. И слова все ласкающие душу: православие, духовность, народность. Кто ему речь писал?

– Я писал, – признался Дальский. – Других теоретиков монархизма в нашем городе нет.

Зарайский на все корки ругал власть ушедшую, а ныне опять на что-то рассчитывающую, а также власть нынешнюю, которая по сути своей насквозь вчерашняя, но претендующая на то, чтобы быть завтрашней, и Аркаша страстно надеялся, что народ этого ни в коем случае не допустит, а выберет всенепременно Зарайского, человека редкостных качеств, завлаба и матадора, который забодает коммунистического красного быка. Игнатий Львович не мешал либералам ругать прошлую и нынешнюю власть и делал это совершенно правильно, поскольку хвалить их было, в сущности, не за что, а сам всё больше напирал на сохранение традиций. В общем, звёзд Гулькин с неба не хватал, но на вид дядька был добрый, что и требовалось доказать измученному скандалами электорату.

– Зарайского мы побьём, – подвёл итог дискуссии Брылин. – Аркаша нам не конкурент.

Декорации на экране остались прежние, но актёры появились новые: теперь уже господин Сытин поучал товарища Крячкина, как надо жить.

– А вот это он зря, – сказал Брылин. – Зря ввязался в спор по поводу преступлений прежнего режима. Все же знают, что Сытин и при КПСС в генералах ходил, а послушать его, так из рудников не вылезал, заслуженный деятель лесоповала. Кто ему речь-то писал?

– Бывшие инструктора обкома, – пожал плечами Дальский. – Поменяли плюсы на минусы, дармоеды, и решили, что так сойдёт. Народ, мол, дурак, а мы умные.

– Вот Крячкин его и подловил, – хохотнул Брылин. – ах, Сытин, Сытин.

Вид у главы администрации был действительно несколько растерянный, Дальскому даже стало его немного жаль.

– И нынешнюю власть он зря так уж расхваливает. Ну, пнул бы несколько раз, что ей сделается, а электорату приятно. Чёрт знает что. Неглупый же вроде мужик. – Слишком далёк он от народа, – зевнул Дальский. – Пульса жизни не чувствует. Всё бумажки, бумажки…

– А нашего-то он с какой стати ругает, – возмутился Брылин. – Долбил бы коммуниста или Зарайского на худой конец. Это же политическая близорукость. А Крячкин молодец: отметил социальную озабоченность монархистов и их непримиримость по отношению к нынешнему режиму. Слышь, Сергей, а мы разве непримиримые? Я что-то такой статьи в нашем уставе не упомню.

– Мы готовы к сотрудничеству со всеми политическими силами, существующими ныне в России, – процитировал самого себя Дальский. – Сукин сын он, этот Крячкин, извращает чужую программу.

Под мерный рокот политической дискуссии Дальский и сам не заметил, как уснул. Снилась ему всякая ерунда, вроде российского сената, куда почему-то попал сам Дальский, хотя баллотировался-то Игнатий Львович. Но сон он на то и сон, чтобы всякая чушь мерещилась. А наши сенаторы способны удивить кого угодно: ходили они почему-то по царским палатам в кирзовых сапогах и брюках-галифе, рубахах-косоворотках на выпуск, перепоясанных красными поясками с кистями, а поверх рубах были смокинги, видимо для придания западного лоска сермяжной правде. Председательствовал в сенате товарищ Крячкин, который всё время грозил исключить Дальского из партии за монархический уклонизм. А когда Сергей попытался намекнуть, что они с Крячкиным всё-таки в разных партиях состоят, то вмешался Сытин, заявивший, что партия у нас на всех одна, и нечего тут тень на плетень наводить. После этого заявления сведущего человека Дальскому оставалось только проснуться в поту и с дрожью в коленях.

– Говорит Москва, – приветствовал его ликующий радиоголос. – С добрым утром, дорогие товарищи.

Сначала Дальский решил, что сон всё-таки продолжается, но, ощупав себя с ног до головы, понял, что не спит, и гимн Советского Союза передают по радио самым натуральным образом. Стыдно признаться, но Сергей в эту минуту запаниковал, ему даже показалось, что все эти последние годы были просто кошмарным сном, а вот сейчас он проснулся, и жизнь родная советская забила ключом. Словом, в голове у Дальского был такой сумбур, что он не сразу заметил, как за столом давится смехом Костя Брылин.

– Гад ты, Костя, – Дальский в сердцах даже кинул в товарища подушку. – Ещё минута и сдвиг по фазе мне был бы обеспечен.

Брылин, смеясь, выключил магнитофон: – Жаль, что ты своего лица не видел, Серёжа, – такое лицо надо сдавать в музей тоталитаризма и за большие деньги показывать туристам из-за бугра.

Дальский налил себе коньяка и залпом выпил:

– Шутки у тебя дурацкие, Костя.

– Ну, извини, – Брылин сочувственно развёл руками. – Я ведь не знал, что ты уснул. Мы с Попрыщенко записали всё это на кассету – народ прямо ее с руками отрывает. Ты представляешь, какой прикол.

– Представляю. – Одних ностальгия мучает, а другие наоборот – расстаются с прошлым смеясь. – Страну мы уже, считай, похохотали, осталось прошутить всего ничего.

– Ты что, обиделся? – Я на самого себя обиделся, Костя. Испугался, что отвечать придётся за дурацкий сон, привидевшийся ненароком.

– А перед кем отвечать-то, Серёжа?

– Перед народом.

– Нет в этой стране никакого другого народа, кроме нас с тобой, Дальский, – криво усмехнулся Брылин. – А мы слишком себя любим, чтобы спрашивать по гамбургскому счёту.

Костя Брылин, надо отдать ему должное, умеет между глупостями вставить и умную мысль. Действительно – кому спрашивать-то? Кто имеет право спросить? Крячкин? Сытин? Зарайский? А по какому праву эти деляги будут пытать Сергея Дальского, это уж скорее он будет вправе предъявить им счёт. Хотя они ему этот счёт не оплатят и тоже будут правы – с какой же, извините, стати? Они, значит, ответственные, а Сергей Васильевич Дальский просто погулять вышли, а погулявши, стали задавать вопросы «кто виноват?» и «что делать?». Чушь. Сон. Вечный сон скучающей русской души, когда не хочется просыпаться, потому что и во сне и наяву мы одинаковы – любим спрашивать, ни за что не отвечая.

Костя ушёл, а Дальский остался сидеть за столом, тупо глядя на недопитую бутылку коньяка. Истина в вине, как говорят шибко умные люди. И чем больше вина, тем больше истины. Пей, и дьявол тебя доведёт до конца, йо-хо-хо и бутылка рома.

Субботу и воскресенье Дальский провел, не слезая с дивана, – просто лень было шевелиться. Да и какое может быть шевеление накануне и в день выборов. Судьбу Отечества решал электорат, а режиссёрам и актёрам поставленного спектакля оставалось томиться ожиданиями и мучиться сомнениями: что там ещё отколет наша неуёмная на выдумку массовка, кого она на этот раз выдвинет на авансцену, а кого задвинет за кулисы на время или навсегда? Впрочем, Дальский не сомневался, что на роль первого любовника опять выберут Сытина. Народ часто бывает постоянен в своих привязанностях, вероятно из лени, а может, из мудрости – от бобра бобра не ищут. От старого хотя бы ясно чего ждать, а то, неровен час, вынесет какого-нибудь злодея-насильника, а то и вовсе импотента, вроде Гулькина, – будет тогда всему электорату платоническая любовь до гроба. Словом, Дальский отдыхал с чувством хорошо исполненного долга, предоставив другим право суетиться и волноваться попусту в эти суматошные часы. Он даже к урне не пошёл, занятый обдумыванием планов мирового переустройства в спектакле космического масштаба с Господом Богом в заглавной роли, что было довольно нескромно с его стороны, хотя и грело душу. В этих грёзах и мечтах Дальский проспал до понедельника. А где-то ближе к полудню его разбудил совершенно безобразный звонок в дверь, такое впечатление было, что звонят из преисподней. И вопль ворвавшегося в помещение Кости Брылина был соответствующим:

– Горим, Дальский, горим!

Следом за рехнувшимся Брылиным ввалился прораб Попрыщенко, красный как вареный рак. Этот не кричал, но его выпученные то ли от удивления, то ли от испуга глаза произвели на Сергея даже большее впечатление, чем Костина истерика. Сократова Дальский заметил не сразу среди этого поднятого гостями бедлама, но за разъяснениями обратился именно к нему:

– Что происходит?

Виталий был мрачен как на похоронах: – Во второй круг вышли Крячкин и Гулькин.

Вот это действительно был гром среди ясного неба. У Дальского подкосились ноги, и он едва не сел мимо стула. В некотором отупении он довольно долго сидел молча, а потом с робкой надеждой взглянул на соратников:

– А вы меня не разыгрываете, ребята?

Костю Брылина едва не разнесло мелкими кусочками по квартире. Минут пять он ругался последними словами.

– Но можно ведь, наверное, посчитать по другому?

Сократов отрицательно покачал головой:

– Разрыв слишком велик, Сергей Васильевич. А потом, во всех избирательных комиссиях есть агенты Крячкина – они уже разнесли по городу весть о нашей общей победе.

– Какой кошмар, – только и сумел вымолвить Дальский. – Наши сторонники уже празднуют победу, – с рыданиями в голосе произнес Брылин. Что делать-то будем, Серёга? Мы ведь для областной верхушки сейчас главные враги народа.

Вопрос был резонным: надо было что-то делать, но никто не знал, что именно, а Дальский тем более. Никакие мысли не искрили в оглушённой капризным электоратом голове – контакты перегорели начисто.

– Может, быть, снять кандидатуру Гулькина? – робко предложил Попрыщенко. – И отдать победу Крячкину, – криво усмехнулся Сократов.

Дальский понемногу приходил в себя или, вернее, всё более и более осваивался в ситуации, возникшей по воле народа. Гулькин, конечно, политический импотент, но ведь можно пригласить дельного дублёра, который будет править, пока губернатор царствует. Как известно, во все времена и при всех почти режимах правили серые кардиналы, так что стоит ли по этому поводу паниковать? А перед Дальским открывались неплохие перспективы, в смысле режиссуры предстоящего спектакля. Сергей Васильевич решительно поднялся со стула и окинул поникших соратников орлиным взором:

– Не раскисать. Собрать волю в кулак и седлать белого коня для губернатора Гулькина.

– Ты думаешь, они согласятся? – вопросительно глянул на Дальского Сократов. – Вероятно, – зябко передёрнул плечами Сергей. – Монархия для них всё же предпочтительней, чем коммунистический рай товарища Крячкина.

Монархистов встретили, однако, не аплодисментами, а зловещим молчанием, которое значительно поколебало оптимизм Дальского, а если уж говорить совеем честно, то Сергей изрядно струхнул. В огромном кабинете находилось около двух десятков человек, которых он раньше видел только по телевизору. О влиятельности того или иного лица можно было судить только по угрожающим взглядам, которые они бросали на проштрафившихся монархистов. Их и посадили где-то в сторонке, у стенки, вдали от заставленного минеральной водой стола. Судя по количеству пустых бутылок, дебаты тут велись жаркие.

– Я считаю, что следует обратиться к президенту, пусть он отменит это безобразие, – раздражённо выкрикнул Аркадий Гермесович Зарайский, вытирая пот со лба. – Хватит ломать комедию.

– Между прочим, эта комедия называется демократией, – с вздохом заметил солидный мужчина на дальнем конце стола. – И ещё недавно вы, Аркадий Гермесович, играли в ней одну из главных ролей. – Рыкин, – шёпотом подсказал Дальскому Сократов. – Первый зам губернатора: с Зарайским они на ножах, да и с Сытиным у него отношения не ахти – ходили даже слухи о его отставке.

– Если мне не изменяет память, – процедил сквозь зубы Сытин, – то именно вы, Аркадий Гермесович, требовали немедленных выборов и даже письмо писали президенту по этому поводу.

– Думаю, что нет смысла сейчас считаться славою, – подал голос скромно сидевший напротив губернатора Юрий Михайлович. – Надо искать выход из создавшейся ситуации.

– Выход один, – сказал, поднимаясь во весь свой немалый рост, Зарайский. – Отменить выборы.

Если судить по лицу Сытина, то он с Аркадием Гермесовичем был согласен на все сто процентов, может быть впервые за последние годы.

– А как же демократия? – неуверенно спросил кто-то. – Какая там демократия, – взорвался Зарайский. – Народу в этой стране нужен кнут, а не свобода выбора.

Судя по воцарившейся в кабинете тишине, собравшиеся вполне были солидарны с Зарайским, вот только вслух высказываться не спешили. Чувствовалось некоторое сомнение в том, что избаловавшийся за последние годы народ примет кнут дней как спасение, а не вздумает, скажем, отходить этим самым кнутом своих зарвавшихся пастухов. Дальскому показалось, что самое время высказать высокому собранию свою точку зрения на взволновавшую всех проблему.

– Вы, Аркадий Гермесович, произносите «эта страна» таким тоном, словно осчастливили Россию своим рождением, а она не оценила, какое сокровище ей досталось. А по-моему, ещё большой вопрос: вам не повезло со страной или стране с вами.

Слова Дальского были встречены сдержанным смехом, из чего Сергей сделал вывод, который, впрочем, и без того напрашивался: в региональной элите единством и не пахнет.

– Я не собираюсь поучать вас, господа, а просто констатирую факт: идеи, исповедуемые господином Зарайским, не находят отклика у народа. Конечно, можно поменять народ, но в наших конкретных условиях сделать это будет затруднительно, а когда нет возможности поменять народ, меняют идеологию, на более для этого народа приемлемую. Я достаточно понятно объясняюсь, господа?

– Вполне, – благосклонно кивнул Дальскому Юрий Михайлович. – А потом, почему мы до сих пор не пригласили господ монархистов к столу – удобнее будет разговаривать.

Первым делом Дальский налил себе минералки, и этот уверенный жест человека впервые оказавшегося за заветным столом произвёл известное впечатление на присутствующих.

– Нет слов, – спокойно продолжал утоливший жажду Дальский, – господин Гулькин при всех своих бесспорных качествах, не обладает опытом управления таким сложным механизмом, как область, но разве мало было в истории монархов, которые царствовали, но не правили.

Слова Дальского вызвали глухой ропот в зале: одни одобряли, другие отвергали с порога предложение о сотрудничестве, лишь слегка завуалированное политкорректными фразами.

– Конечно, и господин Сытин, и господин Зарайский под знамёнами монархической партии будут смотреться весьма экзотично, а вот господин Рыкин, опытный управленец, лицо политически нейтральное, будет уместен если не в наших рядах, то около. В конце концов, можно учредить пост премьер-министра при губернаторе Гулькине и предоставить его господину Рыкину.

– Это официальное предложение вашей партии? – спросил сидевший рядом с Рыкиным холёный мужчина в коричневом с искрой костюме.

– Да, – кивнул головой Дальский. – Здесь присутствуют самые влиятельные члены политсовета социал-монархической партии, и я высказываю наше общее мнение. – Это разумно, – поддержал Дальского Костя Брылин. – Давайте поручим господину Рыкину формирование областного правительства при нашем посильном участии. – Вы претендуете на какой-то пост, господин Брылин? – полюбопытствовал Юрий Михайлович.

– Я предпочёл бы остаться в бизнесе. – А вы, господин Попрыщенко?

– Я идейный монархист, – насупился прораб. – Не за чины и звания боролись. А кандидатуру Рыкина я поддерживаю.

– Но не может же быть правительство совсем без монархистов, – сказал кто-то неуверенно. – Ведь это именно они победили на выборах.