Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982. 

НА РОЖДЕНИЕ МЛАДЕНЦА

Модели, учебники, глобусы, звездные карты и кости, И ржавая бронза курганов, и будущих летчиков бой… Будь смелым, и добрым. Ты входишь, как в дом, во вселенную в гости, Она ворохами сокровищ сверкает для встречи с тобой. Не тьма за окном подымалась, не время над временем стлалось… Но жадно растущее тельце несли пеленать в паруса. Твоя колыбель… целый город и вся городская усталость, Твоя колыбель развалилась… подымем тебя на леса. Рожденный в годину расплаты, о тех, кто платил, не печалься. Расчет платежами был красен: недаром на вышку ты влез. Недаром от Волги до Рейна, под легкую музыку вальсов, Под гром императорских гимнов, под огненный марш марсельез, Матросы, ткачи, инженеры, шахтеры, застрельщики, вестники, Рабочие люди вселенной друг друга зовут из-за гор, В содружестве бурь всенародных и в жизни и в смерти ровесники, Недаром, недаром меж вами навек заключен договор. Так слушай смиренно все правды, обещанные в договоре. Тебя обступили три века шкафами нечитанных книг. Ты маленький их барабанщик, векам выбивающий зорю, Гремящий по щебню и шлаку и свежий, как песня, родник.

1920, <1929>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982. 

РОЖДЕНИЕ НОВОГО МИРА

Был тусклый зимний день, наверно. В нейтральной маленькой стране, В безлюдье Цюриха иль Берна, В тревожных думах о войне, Над ворохами русских писем, Над кипой недочтенных книг… Как страстно Ленин к ним приник! Как ледяным альпийским высям Он помыслов не доверял! Как выше Альп, темнее тучи Нагромождался матерьял Для книги, медленно растущей! Сквозь цифры сводок биржевых Пред ним зловеще проступала Не смытая с траншей и палуб Кровь мертвецов и кровь живых. В божбе ощерившихся наций, Во лжи официальных фраз Он слышал шелест ассигнаций В который раз, в который раз. Он слышал рост металлургии И где-то глубоко внизу Раскаты смутные, другие, Предвозвещавшие грозу. Во мраке жарких кочегарок, В ночлежке жуткой городской Он видел жалостный огарок, Зажженный трепетной рукой, И чье-то юное вниманье Над книгой, спрятанной в ночи, И где-то в пасмурном тумане Рассвета близкого лучи. Во всей своей красе и силе Пред ним вставали города И села снежные России, О, только б вырваться туда! Ему был тесен и несносен Мещанский край, уютный дом. Он жадно ждал грядущих весен, Как ледокол, затертый льдом. В его окно гора врезалась В литой серебряной резьбе. И вся история, казалось, С ним говорила о себе. С ним говорило мирозданье, С ним говорил летящий век. И он платил им щедрой данью Бессонных дум, бессонных век. И Ленин ждал не дня, а часа, Чтобы сквозь годы и века С Россией новой повстречаться, Дать руку ей с броневика.

<1956>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982. 

МЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ СОЛДАТЫ

И год и два прошли. Под хриплый Враждебный крик Со дна времен внезапно выплыл Наш материк. Шестую часть планетной суши Свет пронизал. Ударил гул «Авроры» в уши Дворцовых зал. Взвивайся в честь октябрьской даты, Знаменный шелк! Мы Неизвестные Солдаты. Наш час пришел. Мы, что на Висле иль на Марне, В грязи траншей, В госпиталях, в кровавой марле, Кормили вшей, Мы — миллионы в поколенье Живых мужчин. Идти в растопку, как поленья, Нам нет причин. Пройдет и десять лет, и двадцать, И сорок лет, Молиться, кланяться, сдаваться Нам смысла нет!

<1956>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПЕТР ПЕРВЫЙ

В безжалостной жадности к существованью, За каждым ничтожеством, каждою рванью Летит его тень по ночным городам. И каждый гудит металлический мускул Как колокол. И, зеленеющий тускло, Влачится классический плащ по следам. Он Балтику смерил стальным глазомером. Горят в малярии, подобны химерам, Болота и камни под шагом ботфорт. Державная воля не знает предела, Едва поглядела и всем завладела. Торопится Меншнков, гонит Лефорт. Огни на фрегатах. Сигналы с кронверка. И льды как ножи. И, лицо исковеркав, Метель залилась и пошла, и пошла… И вот на рассвете пешком в департамент Бредут петербуржцы, прильнувшие ртами К туманному Кубку Большого Орла. И снова на финский гранит вознесенный — Второе столетие мчится бессонный, Неистовый, стужей освистанный Петр, Чертежник над картами моря и суши, Он гробит ревижские мертвые души, Торопит кладбищенский призрачный смотр.

1921, <1966>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПЕТРОГРАД 1918

Сколько выпито, сбито, добыто, Знает ветер над серой Невой. Сладко цокают в полночь копыта По торцовой сухой мостовой. Там, в Путилове, в Колпине, грохот. Роковая настала пора. Там «ура» перекатами в ротах, Как два века назад за Петра. В центре города треском петарды Рассыпаются тени карет. Августейшие кавалергарды Позабыли свой давешний бред. Стынут в римской броне истуканы, Слышат радужный клекот орла. Как последней попойки стаканы, Эрмитажа звенят зеркала. Заревым ли горнистом разбужен, Обойден ли матросским штыком, Павел Первый на призрачный ужин Входит с высунутым языком. И, сливаясь с сиреной кронштадтской, Льется бронзовый голос Петра Там, где с трубками в буре кабацкой Чужестранные спят шкипера.

<1922>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

НЕВА В 1924 ГОДУ

Сжав тросы в гигантской руке, Спросонок, нечесаный, сиплый, Весь город из вымысла выплыл И вымыслом рвется к реке. И ужас на клоунски жалостных, Простуженных лицах, и серость, И стены, и краска сбежала с них И надвое время расселось. И словно на тысячах лиц Посмертные маски империи, И словно гусиные перья В пергамент реляций впились. И в куцей шинели, без имени, Безумец, как в пушкинской ночи, Еще заклинает: «Срази меня, Залей, если смеешь и хочешь!» Я выстоял. Жег меня тиф, Теплушек баюкали нары. Но вырос я сверх ординара, Сто лет в один год отхватив. Вода хоть два века бежала бы, Вела бы в дознанье жестоком Подвалов сиротские жалобы По гнилистым руслам и стокам. И вот она хлещет! Смотри Ты, всадник, швырнувший поводья: Лачуги. Костры. Половодья. Стропила. Заря. Пустыри. Полнеба рассветное зарево. Полмира в лесах и стропилах. Не путай меня, не оспаривай Не ты поднимал и рубил их. А если, а если к труду Ты рвешься из далей бесплотных Дай руку товарищу, плотник! Тебя я на верфь приведу.

<1961>

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ПУШКИН

Ссылка. Слава. Любовь. И опять В очи кинутся версты и ели. Путь далек. Ни проснуться, ни спать Даже после той подлой дуэли. Вспоминает он Терек и Дон, Ветер с Балтики, зной Черноморья, Чей-то золотом шитый подол, Буйный табор, чертог Черномора. Вспоминает неконченый путь, Слишком рано оборванный праздник. Что бы ни было, что там ни будь. Жизнь грозна, и прекрасна, и дразнит. Так пируют во время чумы. Так встречают, смеясь, командора. Так мятеж пробуждает умы Для разрыва с былым и раздора. Это наши года. Это мы. Пусть на площади, раньше мятежной, Где расплющил змею истукан, Тишь да гладь. Но не вихорь ли снежный Поднимает свой пенный стакан? И гудит этот сказочный топот, Оживает бездушная медь. Жизнь прекрасна и смеет шуметь, Смеет быть и чумой и потопом. Заливает! Снесла берега, Залила уже книжные полки. И тасует колоду карга В гофрированной белой наколке. Но и эта нам быль дорога. Так несутся сквозь свищущий вихорь Полосатые версты дорог. И смеется та бестия тихо. Но не сдастся безумный игрок! Всё на карту! Наследье усадеб, Вековое бессудье и грусть… Пусть присутствует рядом иль сзади Весь жандармский корпус в засаде, Всё на пулю, которую всадит Кто в кого неизвестно. И пусть… Не смертельна горящая рана. Не кончается жизнь. Погоди! Не светает. Гляди: слишком рано. Столько дела еще впереди. Мчится дальше бессонная стужа. Так постой, оглянись хоть на миг. Он еще существует, он тут же, В нашей памяти, в книгах самих. Это жизнь, не застывшая бронзой, Черновик, не вошедший в тома. О, постой! Это юность сама. Это в жизни прекрасной и грозной Сила чувства и смелость ума.

1926

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982. 

СТОКГОЛЬМ

Футбольный ли бешеный матч, Норд-вест ли над флагами лютый, Но тверже их твердой валюты Оснастка киосков и мачт. Им жарко. Они горожане. Им впаянный в город гранит На честное слово хранит Пожизненное содержанье. Лоснятся листы их газет, Как встарь, верноподданным лоском. Огнем никаким не полоскан Нейтрального цвета брезент. И в сером асфальтовом сквере, Где плачет фонтан, ошалев, Отлично привинченный лев Забыл, что считается зверем. С пузырчатой пеной в ноздрях, Кольчат и колюч, как репейник, Дракон не теряет терпенья, Он спит, ненароком застряв Меж средневековьем и этим Прохладным безветренным днем. Он знает, что сказка о нем Давно уж рассказана детям. Пусть море не моет волос, Нечесаной брызжет крапивой, Пусть бродит, как бурое пиво, Чтоб Швеции крепче спалось!

1923

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982. 

ОКТЯБРЬСКИЙ ВИХРЬ

Октябрьский вихорь спящих будит На бурных митингах своих, Не шутит он, а грозно судит О всем, что было, есть и будет, Октябрьский вихрь, Октябрьский вихрь. Он в корабельной свищет снасти, Казнит последышей династий, Сулит купечеству ненастье, Банкротов губит биржевых, Скликает пригороды в город И, распахнув свой потный ворот, С одною смертью насмерть спорит И оставляет жизнь в живых. С ним подружились мы однажды, Когда на Кремль солдаты шли. Рты запеклись от жгучей жажды. Мы были голодны. Но каждый Мечтал о счастье всей земли. О, тусклый отблеск туч свинцовых На ржавой жести крыш дворцовых, О, грязь в домах, о, страх жильцов их Пред благодушием солдат! О, как нам весело бывало, Когда рядам людского шквала История передавала Свой наспех писанный мандат! Гнилым низинам нет пощады Со стороны нагих крутизн. Пускай погибнет кров дощатый, Пускай бездомна и нища ты, Ты навсегда прекрасна, Жизнь! Твой выбор прям без оговорок. Твой взор навеки чист и зорок. Пройдет и двадцать лет и сорок, Немало будет горьких тризн. Сегодня будем слушать речи, Проветрим ум, расправим плечи, Но знаешь — ради первой встречи Дай нам твое бессмертье, Жизнь!

1957

Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.

ОДА

Стреляя, целуя, калеча, Ко всем обращаясь на «ты», Ты стужей сводила все плечи И голодом все животы. Над каждым созданием смелым, Над каждым людским ремеслом Писала крошащимся мелом: Прощайся! И это — на слом. И люди узнали, что срама Не имут лохмотья. И мгла Печатью ножового шрама На бледные лица легла. И гибель, как общее место, Как звон риторических фраз, Как общая мать и невеста, Меж них проходила не раз. Владея подобием быта, Как тонущий утлой доской, Я знал, — ненадолго добытый, Не праведен шаткий покой. Я знал, что взрослей и моложе Тебя, моя сверстница, нет, Что срок никакой не положен Для мчания солнц и планет, Что ты их сшибаешь и плавишь Вез всяких небесных подлог, Как музыка громами клавиш, Сердца нам сжимаешь в комок. Твой голос вторгается к людям, Он в дальные дали зовет, Сметая объедки на блюде В блудилище рвот и зевот. И роет воздушные ямы, Утроив дыханье мое, Касаясь вселенной краями, И строит людское жилье, И кроет Европу боями. И снова в глаза наши бьет Прожектор и рубит снопами Куски непогоды. И память Глядит не назад, а вперед. Там визг добела раскаленных, Породу буравящих сверл. Там сжатое в сто атмосфер Бездонное небо в баллонах. Там ветер! Там пуск наугад Разведок во вражеский лагерь. Леса новостроек. И флаги. И смена ударных бригад. Там в камерах внутриатомных Энергия новых миров. Там библиотек многотомных Широко распахнутый кров Для всех молодых и бездомных.