Он мне не нравился. И в тот Военный первый год Был полон медленных пустот И широчайших льгот. Но чувствовал глубокий тыл Квартир, контор, аптек, Что мирных дней и след простыл, Просрочен давний чек. И все профессии равно Бесчестны и смешны Пред бурей, бьющейся в окно, Перед лицом войны. <1961>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
МОГИЛА НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА
И тьмы человеческих жизней, и тьмы, И тьмы заключенных в материю клеток, И нравственность, вбитая с детства в умы… Но чей-то прицел хладнокровен и меток. Наверно, секунд еще десять в мозгу Неслись перелески, прогалины, кочки, Столбы, буераки, деревья в снегу… Но всё убыстрялось, не ставило точки, Смещалось… Пока наконец голова Не стукнулась тыквой в ничто. И вот тут-то Бессмертье свои предъявило права. Обставлено помпой, рекламой раздуто, Под аркой Триумфа для вдов и сирот Горит оно неугасимой лампадой, И глина ему набивается в рот. Бессмертие! Чтимая церковью падаль. Бессмертие! Право на несколько дат. Ты после войны для того и осталось, Чтоб крепко уснул Неизвестный Солдат. Но он не уснет. Несмотря на усталость. <1932>
Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1982.
ВОТ НАШЕ ПРОШЛОЕ…
Я рифмовал твое имя с грозою, Золотом зноя осыпал тебя. Ждал на вокзалах полуночных Зою, То есть по-гречески — жизнь. И, трубя В хриплые трубы, под сказочной тучей Мчался наш поезд с добычей летучей. Дождь еще хлещет. И, напряжена, Ночь еще блещет отливом лиловым. Если скажу я, что ты мне жена, Я ничего не скажу этим словом. Милой немыслимо мне устеречь На людях, в шуме прощаний и встреч. Нет. О другом! Не напрасно бушуя, Движется рядом природа. Смотри В раму зари, на картину большую. Рельсы, леса, облака, пустыри. За Ленинградом, за Магнитогорском Тонкая тень в оперенье заморском! Сколько меж нас километров легло, Сколько — о, сколько — столетий промчало! Дождь еще хлещет в жилое стекло, Ночь еще блещет красой одичалой. Не окончательно созданный мир Рвется на волю из книг и квартир. Вот он! В знаменах, и в песнях и в грубых Контурах будущих дней. Преврати Нашу вселенную в свадебный кубок! Чокнемся в честь прожитого пути! 1935
Чудное Мгновенье. Любовная лирика русских поэтов. Москва: Художественная литература, 1988.
«Я не хочу судиться с мертвецом…»
Я не хочу судиться с мертвецом За то, что мне казался он отцом. Я не могу над ним глумиться, Рассматривать его дела в упор И в запоздалый ввязываться спор С гробницей — вечною темницей… Я сотрапезник общего стола, Его огнем испепелен дотла, Отравлен был змеиным ядом. Я, современник стольких катастроф, Жил-поживал, а в общем жив-здоров. Но я состарился с ним рядом. Не шуточное дело, не пустяк — Состариться у времени в гостях, Не жизнь прожить, а десять жизней — И не уйти от памяти своей, От горького наследства сыновей На беспощадной этой тризне. Не о себе я говорю сейчас! Но у одной истории учась Ее бесстрастному бесстрашью, Здесь, на крутом, на голом берегу, Я лишь обрывок правды сберегу, Но этих слов не приукрашу. Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е. Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.
«Словами черными, как черный хлеб и жалость…»
Словами черными, как черный хлеб и жалость, Я говорю с тобой, — пускай в последний раз! Любовь жила и жгла, божилась и держалась. Служила, как могла, боялась общих фраз. Все было тяжело и странно: ни уюта, Ни лампы в комнате, ни воздуха в груди. И только молодость качалась, как каюта, Да гладь соленая кипела впереди. Но мы достаточно подметок износили, Достаточно прошли бездомных дней и верст. Вот почему их жар остался в прежней силе И хлеб их дорог нам, как бы он ни был черств. И я живу с тобой и старюсь я от груза Безденежья, дождей, чудачества, нытья. А ты не вымысел, не музыка, не муза. Ты и не девочка. Ты просто жизнь моя. Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
ВСТУПЛЕНИЕ
Европа! Ты помнишь, когда В зазубринах брега морского Твой гений был юн и раскован И строил твои города? Когда голодавшая голь Ночные дворцы штурмовала, Ты помнишь девятого вала Горючую честную соль? Казалось, что вся ты — собор, Где лепятся хари на вышке, Где стонет орган, не отвыкший Беседовать с бурей с тех пор. Гул формул, таимых в уме, Из черепа выросший, вторил Вниманью больших аудиторий, Бессоннице лабораторий И звездной полуночной тьме. Все было! И все это — вихрь… Ты думала: дело не к спеху. Ты думала: только для смеха Тоска мюзик-холлов твоих. Ты думала: только в кино Актер твои замыслы выдал. Но в старческом гриме для вида Ты ждешь, чтобы стало темно. И снова голодная голь Штурмует ночные чертоги, И снова у бедных в итоге Одна только честная боль. И снова твой смертный трофей — Сожженные башни и села, Да вихорь вздувает веселый Подолы накрашенных фей. И снова — о, горе! — Орфей Простился с тобой, Эвридикой. И воют над пустошью дикой Полночные джазы в кафе. Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
«Мне снился накатанный шинами мокрый асфальт…»
Мне снился накатанный шинами мокрый асфальт. Косматое море, конец путешествия, ветер — И девушка рядом. И осень. И стонущий альт Какой-то сирены, какой-то последней на свете. Мне снилось ненастье над палубным тентом, и пир, И хлопанье пробок, и хохот друзей. И не очень Уже веселились. А все-таки сон торопил Вглядеться в него и почувствовать качество ночи! И вот уже веса и контуров мы лишены. И наше свиданье — то самое первое в мире, Которое вправе хотеть на земле тишины И стоит, чтоб ради него города разгромили. И чувствовал сон мой, что это его ремесло, Что будет несчастен и все потеряет навеки. Он кончился сразу, едва на земле рассвело. Бил пульс, как тупая машина, в смеженные веки. Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
НЬЮТОН
Гроза прошла. Пылали георгины Под семицветной радужной дугой. Он вышел в сад и в мокрых комьях глины То яблоко пошевелил ногой. В его глазах, как некое виденье, Не падал, но пылал и плыл ранет, И только траектория паденья Вычерчивалась ярче всех планет. Так вот она, разгадка! Вот что значит Предвечная механика светил! Так первый день творения был начат. И он звезду летящую схватил. И в ту же ночь, когда все в мире спало И стихли голоса церквей и школ, Не яблоко, а формула упала С ветвей вселенной на рабочий стол. Да! Так он и доложит, не заботясь О предрассудках каменных голов. Он не допустит сказок и гипотез, Все кривды жерновами размолов. И день пришел. Латынь его сухая О гравитации небесных тел Раскатывалась, грубо громыхая. Он людям досказал все, что хотел. И высоченный лоб и губы вытер Тяжеловесной космой парика. Меж тем на кафедру взошел пресвитер И начал речь как бы издалека. О всеблагом зиждителе вселенной, Чей замысел нам испокон отверст… Столетний, серый, лысый как колено, Он в Ньютона уставил длинный перст. И вдруг, осклабясь сморщенным и дряблым Лицом скопца, участливо спросил: — Итак, плоды осенних ваших яблонь Суть беглые рабы магнитных сил? Но, боже милосердный, что за ветер Умчал вас дальше межпланетных сфер? — Я думал, — Ньютон коротко ответил. Я к этому привык. Я думал, сэр. Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
В МОЕЙ КОМНАТЕ
Геннадию Фишу
В моей комнате, краской и лаком блестя, Школьный глобус гостит, как чужое дитя. Он стоит, на косую насаженный ось, И летит сквозь пространство и время и сквозь Неоглядную даль, непроглядную тьму, Почему я смотрю на него — не пойму. Школьный глобус, — нехитрая, кажется, вещь. Почему же он так одинок и зловещ? Чтобы это понять, я широко раскрыл Мои окна, как шесть серафических крыл. Еще сини моря, и пустыни желты, И коричневых гор различимы хребты. Различима еще и сверкает огнем Вся Европа, бессонная ночью, как днем, Вся вмещенная в миг, воплощенная в миф, Красотою своей мудрецов истомив, Финикийская девочка дышит пока И целует могучую морду быка, Средиземным седым омываемая, Обожаемая, не чужая — моя! Школьный глобус! Он школьным пособием был, Но прямое свое назначенье забыл. И завыл, зарыдал на короткой волне, Телеграфным столбом загудел в вышине: — Люди! Два с половиной мильярда людей, Самый добрый чудак, самый черный злодей, Рудокопы, министры, бойцы, скрипачи, Гончары, космонавты, поэты, врачи, Повелители волн, властелины огня, Мастера скоростей, пощадите меня! Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
МЫ
Пусть падают на пол стаканы Хмельные и жуток оскал Кривых балаганных зеркал. Пусть бронзовые истуканы С гранитных срываются скал! Все сделано до половины. Мы в смерти своей не вольны. В рожденье своем неповинны, Мы — волны растущей лавины, Солдаты последней войны. Да, мы! И сейчас же и тут же, Где шел сотни раз Ревизор, Равнину обходит дозор! На узкий просцениум стужи Бьют факелы завтрашних зорь. Кто этого пойла пригубил, Тот призван в бессмертную рать. Мы живы. Нам рано на убыль. Мы — Хлебников, Скрябин и Врубель, И мы не хотим умирать! А все, что росло, распирая Гроба человеческих лбов, Что вышибло доски гробов, Что шло из губернского края В разбеге шлагбаумных столбов, Что жгло нескончаемым горем Пространство метельной зимы, Что жгло молодые умы Евангельем, и алкоголем, И Гоголем, — все это мы! Да, мы! Что же выше и краше, Чем мчащееся сквозь года, Чем наше сегодня, чем наше Студенческое, и монашье, И воинское навсегда! Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
ЖАРА
Был жаркий день, как первый день творенья. В осколках жидких солнечных зеркал, Куда ни глянь, по водяной арене Пузырился нарзан и зной сверкал. Нагое солнце, как дикарь оскалясь, Ныряло и в воде пьянело вдрызг. Лиловые дельфины кувыркались В пороховом шипенье жгучих брызг. И в этом газированном сиянье, Какую-то тетрадку теребя, Еще всему чужой, как марсианин, Я был до ужаса влюблен в тебя. Тогда мне не хватило бы вселенной, Пяти материков и всех морей, Чтоб выразить бесстрашно и смиренно Свою любовь к единственной моей. Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
«Поэзия! Я лгать тебе не вправе…»
Поэзия! Я лгать тебе не вправе И не хочу. Ты это знаешь? — Да. Пускай же в прочно кованной оправе Ничто, ничто не сгинет без следа, Ни действенный глагол, ни междометье, Ни беглый стих, ни карандашный штрих, Едва заметный в явственной примете, Ни скрытый отклик, ни открытый крик. Все, как умел, я рассказал про Зою. И, в зеркалах твоих отражена, Она сроднится с ветром и грозою — Всегда невеста, никогда жена. И если я так бедственно тоскую, Поверь всему и милосердна будь, Такую Зою — в точности такую — Веди сквозь время в бесконечный путь. И за руку возьми ее… И где-то, Когда заглохнет жалкий мой мятеж, Хоть песенку сложи о ней, одетой В ярчайшую из мыслимых одежд. Поэзия! Ты не страна. Ты странник Из века в век — и вот опять в пути. Но двух сестер, своих союзниц ранних — Смерть и Любовь — со мною отпусти. Январь-март 1969 г.
Советская поэзия. В 2-х томах. Библиотека всемирной литературы. Серия третья. Редакторы А. Краковская, Ю. Розенблюм. Москва: Художественная литература, 1977.
ЗАСТОЛЬНАЯ
Друзья! Мы живем на зеленой земле, Пируем в ночах, истлеваем в золе. Неситесь, планеты, неситесь, неситесь! Ничем не насытясь, Мы сгинем во мгле. Но будем легки на подъем и честны, Увидим, как дети, тревожные сны, Чтоб снова далече, Целуя, калеча, Знобила нам речи Погода весны. Скрежещет железо. И хлещет вода. Блещет звезда. И гудят провода. И снова нам кажется Мир великаном, И снова легка нам Любая беда. Да здравствует время! Да здравствует путь! Рискуй. Не робей. Нерасчетливым будь. А если умрешь, Берегись, не воскресни! А песня? А песню споет кто-нибудь! 1935
