* * *

Старушка буду ведь!.. Скорей гляди: Вздымается, идет волна груди… Люби, покуда я не почернела!.. А там — пойдут холодные дожди…

* * *

А там — дожди косящие пойдут, Слезящийся огонь очей зальют… Еще, любимый, есть в запасе Время. Еще не скоро наш Последний Суд.

* * *

— Ты за каждою дверью видишь — себя. — Такая судьба. — Ах, нахалка, да ты ж еще — молода! — Да. — А за этою дверью — что гудят?.. — Свадьбу — гости глядят. — Чью?.. Неужто — твою?! — Слушай, что пою.

СВАДЬБА

Все по рынкам, по вокзалам, по миру скиталась. Не краса была — а сила. Не любовь — а жалость. Как вкусна вода из баков железнодорожных! Близ гостиниц — вой собаки — отсветом острожным… Сколько раз — в подушку криком: эх, судьбу узнать бы!.. Вот — сияю ярким ликом. Дожила до свадьбы. Серьги — капельками крови. Дрожу, как синица. Сколько было всех любовей, — может, эта — снится?! Вспомню: боль… Пиджак на стуле…Писем вопль упорный… В самолетном диком гуле — плач аэропортный… Рюмки на снегу камчатном ягодами светят. Сойкой в форточку влетает резкий зимний ветер. Только счастья нам желают, нашу бьют посуду, Только я тебя целую, все не веря чуду! И когда средь битых чашек нас одних оставят — Наши прошлые страданья ангелы восславят.

* * *

Горечь лифтов ноздри прожгла. Вдоль по стенкам — надписей шрам. Где-то здесь я была. Жила. Здесь — залеченный жизни шрам. Под пятою подъезд гудит. Я бегу. О! Я узнаю — Маргарин первобытно смердит, И аккорд гремит, как в Раю… Ты, высотка! Тюрьма людей… Ты, любовь — ты пес за дверьми… …От любви нам — паче зверей — Жить — людьми, умирать — людьми. О, как веки воспалены… Флюорографом — этажей… Все каморки — обнажены… Все лилеи закинутых шей… И, как вкопанная, замру У квартиры с номером: ох, Это здесь… И, как на ветру, Съежусь: о, прости меня, Бог.

ГРЕХОПАДЕНИЕ

Меня девки подговорили И я белое платье пошила Ну сначала ели и пили Торт я резала да шутила А была компания пестрой Гобоист мой да два шофера Упирался мой локоть острый В пачку драную «Беломора» Общежитье И день рожденья Дух вахтерских и раздевалок И соседки курянки варенье Эх из курских китайских яблок Гости гости куда ж уплыли Гобоист мой напился пьяным И тяжелые руки застыли На кривом столе деревянном Я-то знала — другую любит Только я-то — живая птица Я в вино обмакнула губы Я боялась пьяной напиться Я по нем музыкантишке сохла Уже два с половиной года Та другая давно б издохла Я живуча Такая порода И когда он сгреб меня — кучей Да на койку скриплую кинул Да ожег щетиной колючей Да приник губами сухими Я сказала Да все что хочешь Он Но я не люблю нисколько Жизнь загубишь одною ночью Да ее загубить недолго Ох и страшно было Так страшно Я ж девчонка была натурально С посконьем своим — в ряд калашный Иноземный да чужедальний А уж двадцать четыре года Бабе стукнуло нестерпимо Мужику б — посреди народа — Закричала бы Ты любимый А тут страх этот — так ли двину Я рукою ногою так ли Пот клеймит бугристую спину Волоса — наподобье пакли Ребра гнулись — ломкие спицы — Да под ребрами под мужскими О как тяжко же становиться Бабой — чтоб носить это имя О как больно как это больно Эту боль рассказать — не хватит Ни столицы первопрестольной Ни железной прогнутой кровати Я закрыла простынку телом Чтобы он не узнал не понял Что сермяжницу захотел он За парчовой царицей в погоне Он не понял Назвал меня шлюхой Только скучной очень плохою Он сказал Твое тело глухо Ты навек пребудешь глухою Нет в тебе изюминки этой Той что всех мужиков щекочет Нет того медового света Что испить до дна всякий хочет И пошел ремень заправляя Громыхая мелочью медной А я думала что умираю И упала на пол паркетный Мы его мастикой натерли Запах был гадюшный и сладкий И схватил он меня за горло Запах этот — мертвейшей хваткой И лежала всю ночь под дверью Голяком мертвяком распилом Дровяным убитою зверью Ржавым заступом близ могилы Заступись заступником кто-то Никого Пустынна общага Вот какая это работа Вот какая это отвага Вот как бабами становяся На паркетах пищим по-птичьи А потом — от холопа да князя Озираем державу мужичью А потом Что потом мы знаем Мы — царицами прем по свету А ночьми от боли рыдаем Оттого что нежности — нету

ЭРОС

Я снимаю сережки — последнюю эту преграду, Что меня от тебя заслоняет — как пламя, как крик… Мы позор свой забудем. Так было — а значит, так надо. Я пока не старуха, а значит, и ты не старик. Повторим мы любовь — так пружину, прижатую туго, Повторяют часы, нами сданные в металлолом… Вот и выхода нет из постылого зимнего круга. Но зима не вовне — изнутри. Мы — в жилье нежилом. И пускай все обман — не прилепится к мужу супруга! — И пускай одиночество яростью тел не избыть — Мы лежим и дрожим, прижимаясь в горячке друг к другу, Ибо Эроса нет, а осталось лишь горе — любить! И когда мы спаялись в ночи раскаленным металлом, И навис надо мной ты холодной планетой лица, — Поняла: нам, веселым, нагим, горя этого — мало, Чтобы телом сказать песнь Давида и ужас конца.

* * *

Снова лифт. Душа болит Вниз. А сердце — вверх летит. Камнем вниз — а сердце — вверх! На площадке — яркий смех. Я спугнула их. Они Целовались яростно! …О, спаси и сохрани — Губ девичьих ягоды… Корневища рук мужских. И подснежник платья. Ширь разлива — свет реки — Крепкого объятья. «Это — Вечная Весна!..» «Молодежь-то — дурит…» А старуха — одна — Близ подъезда курит. Резко глянет на меня. Качнусь, как бы спьяну. После дыма да огня Я — тобою стану.

ТЕЛО И ДУША

Огни увидать на небе. Платье через голову скинуть. Ощутить перечное, сладкое жжение чрева. Аметисты тяжелые из нежных розовых мочек вынуть. Погладить ладонью грудь — справа и слева. Пусть мужик подойдет. Я над ним нынче — царица. Пусть встанет на колени. Поцелует меня в подреберье. Пусть сойдутся в духоте спальни наши румяные лица. Пусть отворятся все наши заколоченные накрест двери. Выгнусь к нему расписной, коромысловой дугою! Он меня на узловатые, сухие ветви рук — подхватит… Ощутить это первое и последнее счастье — быть нагою Вместе с желанным — на дубовой широкой кровати! …Да что ты, душа моя, плачешь!.. Ты ж еще не улетаешь Туда, откуда будешь с тоскою глядеть на Землю, Ты еще мое грешное тело любовью пытаешь, Я ж — еще прощаю тебя и приемлю! Опомнись!.. Не плачь!.. Ты еще живешь в этом горячем теле, В этом теле моем, красивом, нищем и грешном… О, уже некрасивом, — вон, вон зеркало над постелью!.. О, уже суглобом, сморщенном, безгрешном, безбрежном… О, в этом мало рожавшем, под душем — гладком, давно постылом, Украшаемом сотней ярких пустых побрякушек, О, в этом теле моем, еще кому-то — милом, Живешь еще, — и к тебе тянутся чужие — родные — души! Ну что же! Придите! Я вся так полна любовью — Душа моя еще не ушла из бродячего тела, она еще здесь, с вами… Но час настанет — и встанет она у изголовья, Как над упавшим ниц в пустыне — в полнеба — пламя.

ХРАМ КАНДАРЬЯ-МАХАДЕВА

Мрак черным орлом — крылами! — обнял меня. Когти звездные глубко вонзил… Вот я — нищенка. Стол — без хлеба. Стекло — без огня. Башмаки — на распыл. Ту обувку, что сдергивал жадно — пальчики-пяточки мне целовал!.. — В огонь, на разжиг… И дырявый кошель грош серебряный — весь промотал, До копеечки, в крик. Гляну: щиколки — в жутких опорках… Ах Боже Ты мой, Я ли?! — в тряпках, что стыд Изукрасил заплатой… — А помнишь — зимой По дороге, что хлестко блестит Войском копий-алмазов! Где уши — залепят гудки Саблезубых машин! — Ты за мною бежал, криком — кровью мужичьей тоски — Истекая меж сдвинутых льдин Многооких, чудовищных зданий, торосов-громад, Меж сгоревших дворцогв, — А царица твоя в шали яростной шла — в ярких розах до пят, В звездах синих песцов, В чернобурых, густых, годуновских мехах, В продубленных — насквозь!.. …Локоть голодом, черною коркой — пропах. Не загину: авось. Дл Лопаты Времен я пребуду: горчайший навоз. Для колес лягу: грязь. Скомкай платом меня, о Господь, для чужих диких слез! — От своих — лишь смеясь, Отряхнусь… Ночь черна. Пьяней самогона-вина. Деготь, сажа и мед. Себя судоргой: хвать! Когтем цапну: одна?!.. Да: камень и лед. И, сыта маятой, что молча спеку во печи Нездешних времен, Я пред зеркалом — в зубы кулак: о, молчи О том, что и он… …о том, что и ты — в пироге нищеты! — Начинка, кисляк… …о том, что пронзительней нет под Луной красоты, Когда мы — вот так — Во мраке больничной каморы — речной, перловичный плеск простыней — Печати сургучной тьмы — Рты пьются ртами — плечи ярче огней — В них стылые лица купаем мы — В горящих щеках и белках! В ладонях, грудях, животах! О мир, Брат Меньшой! Ты в нас — внутри! А снаружи — лишь пламень и прах, Где тело сгорает — душой! Где лишь угольки в сивой, мертвой золе От нас от двоих, — Крестом обозначь любовь на великой земле Несчастных, святых, Двух голых дитят, двух слепых, скулящих кутят, Двух царственных чад, — Эх, милые, глупые, нету дороги назад! Лишь цепи гремят. Лишь тянет конвойный вам черствый горбыль. Лишь похлебки вонючей дадут — Снеговой, дымовой. Лишь подушкой под щеку — пыль. Молитва: о, не убьют… Да, кандальные, злые! Нищие — да! Каторжане, юроды, сарынь! …Это мы сверкали под солнцем любви — города. Это мы под ветром любви шумели — полынь. Это мы сплелись — не в чуланной карболовой тьме, Где халаты драные, миски, лампы, шприцы, А во храме, что ярко горит — сапфиром! — в суме Черной ночи, где пламенны звезд мохнатых венцы! И по медному телу, пылая, масло пота течет, Драгоценное мирро: губами и пей, и ешь, — И сладчайшие: лоб, колени, грудь и живот — Есть для смертного мира — зиянье, прореха, брешь Во бессмертие. Руку мне поклал на хребет — На крестец — и жесточе притиснул к себе, прижал. Ты не плачь, мой кандальник, страдальник. В Индии храм Кандария есть. Там тысячи лет Мы все так же стоим: сверкающий ты кинжал, Драгоценные ножны я, изукрашенные бирюзой. …Изукрашенные чернью, смолью, ржою и лжой, Вдосталь политые дождями, усыпанные звездой и слезой, Две живых, дрожащих ноги, раздвинутых пред твоею душой.

ВАЛЕНКИ

Да, не царица. Господи, прости. Да, не царица. И фартук — масленный. И было из горсти Наесться и напиться. А мир — жестокий, многотрубный смрад Над сараюшкой. И в том бараке всякий смерд был рад Чекушке и горбушке. Бывала рада я… Чему? Кому?! Издохла жалость Кощенкой драной. К милому — в тюрьму Я наряжалась: Пред мыльным зеркалом, в испарине — серьгу, Ушанку-шапку: Лиса убитая!.. — и живо, на бегу Скидая тапки, Сухие лытки всунуть в раструбы тепла, Слепого жара… — О, как в тех катанках я Ангарой текла, К тебе бежала! О, как те валенки впечатывали след В слепящий иней, В снег золотой и наст, от горя сед, И в густо-синий Сугроб перед тюрьмой, где плакал ты, Вцепясь в решетки, — Глянь, я внизу!.. А там, за мной — кресты И купол кроткий!.. А там, за мной, — горит широкий мир Сребряным блюдом! И Солнца сладко яблоко! Вот пир — Я в нем пребуду Хозяйкой ли, прислугой — все одно! Убил?! Замучил?!.. — Я хлеб тебе сую через окно — Звездой падучей! Ни палачей, ни жертв, ни судей нет. Мы — дети Божьи. К тебе по блюду я качусь — багрян-ранет: По бездорожью Острожному, по саблям голых пихт, По свадебным увалам, По льдяным кораблям, где штурман зябко спит У мертвого штурвала, По мощным сионым круглых, пламенных снегов Из зимней печи, — Мокра, как мышь, под шубой на бегу, — к тебе, Любовь, К тебе, далече! К тебе!.. — и наплечать — не дожила. Не добежала. В дырявых катанках близ царского стола Мешком упала. А мир сверкает!.. блюда новые несут И серебра и злата!.. — А я лежу ничком, и слезы все текут, Как у солдата, Когда в окопе он… — и, валенки мои, Мои зверятки… — Заштопать, залатать… — и снова — до Любви: Марш — без оглядки — Через дымы, чрез духовитый смог, Через гранит тюремной кладки — Чтоб напоследок, у острога, одинок, Меня узрел ты на снегу… — вперед, зверятки…

РАЗЛУКА. КВАРТИРА 3

Этот мир — чахлый призрак. Бесплотный, костлявый. Люди, чуть съединившись, опять разрывают уста. И бегут, будто в астме дыша, и спеша — Боже правый! — Во бензины автобусов, на поезда… Вот и ты убегаешь. И пальто твое я проклинаю, Потому что не руки вдеваешь в него, а такую тоску, Что страданья больней, чем прощанье, я в мире не знаю, Хоть прощаться привыкли на бабьем, на рабьем веку! И бежишь. И бегу. И от нас только запах остался — Вкруг меня — запах краски, Вкруг тебя — запах модных дурацких духов… Эх ты, призрачный мир! Под завязки любовью уже напитался. Мало всех — прогоревших, истлевших — людских потрохов?!.. Но, во смоге вонючем спеша на сиротский, на поздний автобус, Шаря семечки мелочи, Ртом в чеканку морозных узоров дыша, Будем помнить: разлука — то мука во имя Живого, Святого, Что не вымолвит куце, корежась, живая, немая душа.

Реквием для отца среди ненаписанных картин

СОН

Алмазоносной, хрусткой, грозной печью Горят снега вокруг того жилья… Наедине с тобой, с родимой речью — О мой отец, дочь блудная твоя. Там, на погосте с луковицей яркой, — Лишь доски да прогорклая земля… Ты дал мне жизнь и живопись — подарком: Сухим огнем, когда вокруг — зима. Давились резко краски на палитру. И Космос бил в дегтярное окно. Бутылка… чайник — бронзовою митрой… То натюрморт, любимый мной давно… О, Господи!.. Что светопреставленье, Когда, вдыхая кислый перегар, Глядела я, как спал ты в ослепленье Ребячьих слез, идущих, как пожар?!.. А мать, застлав убогие постели И подсчитав святые пятаки, С твоих картин стирала пыль фланелью, И пальцы жгли ей яркие мазки! Ты спал среди картин, своих зверяток, Своих любовниц, пасынков своих, И сон, как жизнь, и длинен был, и краток, И радостен, как в голод — нищий жмых, И страшен, как немецкая торпеда, Как ледовитый, Северный, морской Твой путь, когда вся живопись — Победа, А вся любовь — под палубной доской!.. Малярство корабельное! Мытарство Пожизненное! Денег снова нет На краски… Спи. Придет иное царство. Иной с картин твоих пробрызнет свет. И я стою. Мне холодно. Мне кротко. Со стен лучатся зарева картин. Ледок стакана. Сохлая селедка. Такой, как ты, художник — лишь один. И детство я свое благословляю. И сон твой окаянный берегу. Тобой ненамалеванного Рая, Прости, намалевать я не смогу… Но — попытаюсь! Все же попытаюсь Холсты, что не закрашены тобой, Сама — замазать… И в гордыне каюсь, Что кисть — мой меч. Что долог будет бой.

ТРОИЦА

Я вижу их в той комнате холодной, За той квадратной льдиною стола: Художник, вусмерть пьяный, и голодный Натурщик, — а меж них и я была. Натурщик был в тельняшке. А художник, С потрескавшейся верхнею губой, И в реабилитации — острожник, Во лживом мире был самим собой. Брал сельдь руками. Песню пел. И смелость Имел — щедра босяцкая братва — Все раздавать, что за душой имелось: Сожженный смех и жесткие слова. Натурщик мрачно, будто под прицелом, Сурово, скупо, молча пил и ел, Как будто был один на свете белом — Вне голода и насыщенья тел. Свеча в консервной банке оплывала И капала на рассеченный лук. И я, и я меж ними побывала. И я глядела в жилы желтых рук. И я глядела в желваки на скулах. И скатерть я в косички заплела… Морозным ветром из-под двери дуло. Дрожал пиджак на ветхой спинке стула. Звезда в окно глядела белым дулом. …И я — дите — в ногах у них уснула. …И я меж них в сем мире побыла.

БОГОРОДИЦА С МЛАДЕНЦЕМ

Идет горящими ступнями По снегу, ржавому, как пытка, — Между фонарными огнями, Между бетонного избытка. Какое гордое проклятье — Дух снеди из сожженной сумки. На штопанное наспех платье Слетает снег вторые сутки. Кого растишь, какое чадо?.. Кто вымахает — Ирод дюжий Или родоначальник стада, В пустыне павшего от стужи? Но знаешь (матери — всезнайки), Какая дерева порода Пойдет на Крест, и что за байки Пойдут средь темного народа, Когда Распятье мощно, грозно Раскинется чертополохом Над смогом полночи морозной, Над нашим выдохом и вдохом.

ПРОРОК

Лицо порезано ножами Времени. Власы посыпаны крутою солью. Спина горбатая — тяжеле бремени. Не разрешиться живою болью. Та боль — утробная. Та боль — расейская. Стоит старик огромным заревом Над забайкальскою, над енисейскою, Над вычегодскою земною заметью. Стоит старик! Спина горбатая. Власы — серебряны. Глаза — раскрытые. А перед ним — вся жизнь проклятая, Вся упованная, непозабытая. Все стуки заполночь. Котомки рваные. Репейник проволок. Кирпич размолотый. Глаза и волосы — уже стеклянные — Друзей, во рву ночном лежащих — золотом. Раскинешь крылья ты — а под лопатками — Под старым ватником — одно сияние… В кармане — сахар: собакам — сладкое. Живому требуется подаяние. И в чахлом ватнике, через подъезда вонь, Ты сторожить идешь страну огромную — Гудки фабричные над белой головой, Да речи тронные, да мысли темные, Да магазинные врата дурманные, Да лица липкие — сытее сытого, Да хлебы ржавые да деревянные, Талоны, голодом насквозь пробитые, Да бары, доверху набиты молодью — Как в бочке сельдяной!.. — да в тряпках радужных, Да гул очередей, где потно — походя — О наших мертвых, о наших раненых, О наших храмах, где — склады картофеля, О наших залах, где — кумач молитвенный! О нашей правде, что — давно растоптана, Но все живет — в петле, в грязи, под бритвою… И сам, пацан еще с седыми нитями, Горбатясь, он глядит — глядит в суть самую… Пророк, восстань и виждь! Тобой хранимые. Перед вершиною И перед ямою.

КУПАНЬЕ СУСАННЫ

Омоюсь, очищусь от скверны… Холодная эта вода… Я встану нагая — наверно, Отныне и навсегда. Я вспыхну, как жадное пламя. Ни плеч. Ни волос. Ни руки. Лишь тела тяжелое знамя — На мертвых миров сквозняки. Меня приравняли вы к блуду, К корыту, к лохани, к печи… А я приравню себя — к чуду. К купанью в осенней ночи. Я выйду на берег песчаный. Мне Волга стопу захлестнет. Встречай же купанье Сусанны, Катящийся с Севера лед! Вся в кашле от дезактиваций, В пыли от пустого пути, Хочу в Чистоте искупаться, Хочу в Тишину низойти. Качает осеннюю пристань Мазутная наша волна. О тело, на холоде выстынь! Душа, поднимися со дна! Из тьмы забубенных бараков. Из плесени овощебаз. Из ветхого зимнего мрака, Где Космос целует лабаз. Из семечек в давке вокзальной. Из мата на школьной стене. Из жизни немой и печальной, Как жемчуг на илистом дне. Вхожу в Чистоту! Очищаюсь! Безродную дочерь прими, Природа! Тобой причащаюсь, Текущей в грязи меж людьми! Фабричная девка, Сусанна, Красотка с тусовки да пьянь, — Зачем тебе эта Осанна Над Волгой в осеннюю рань?! Зачем тебе эта церквушка И фреска, где ты себя зришь, Где свечки, старухи и дущно, И бедно, и счастливо лишь?!.. Зачем тебе певчие звуки Из мятной мерцающей мглы — Тебе, чьи замараны руки То зельем, то метой иглы?! Но я не хочу больше грязи. Мир ополоумел, зачах. Не стать мне потиром для князя И гривной на хрупких плечах. Молитвой единственной стало — Отмыться от песи, парши, Чтоб тело пречистым предстало Пред лютым сверканьем души. Да жить нам осталось недолго. Вон, вон они, старцы, идут. С речами о будущем долге И верою в праведный труд. И стрежень твой будет калечить Цветной керосин и мазут. И клены зажгут свои свечи! Дымы к облакам поползут! И буду стоять я, нагая, Над черной безумной рекой, Себя, как свечу, возжигая Над смоговой смертной тоской! И снег будет с неба валиться На съеденный ржавчиной лед. И малая чистая птица В чаду над мною пройдет.

ПОРТРЕТ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА С КРЕСТИКОМ НА ШЕЕ

Рубаха распахнута. Крестик в ключице. За верою модно поволочиться. За верою — ярко, за верою — громко… Вместо цепочки — от сумки тесемка. В глазах синих — ясно и пусто. Где-то — цитата из Златоуста Запомнена напрочь, повторена гордо… Тесемка врезается в тощее горло… А снег его крестит, мороз его дарит, А люди в автобусах ноги давят, А жизнь — неиспытанна, неизреченна — Неверьем, неверьем гудит обреченно — И в лица в пустые в пустых магазинах, И в брань площадную, и в сипы ьензина, В горелую снедь лилипутьих столовых, В истертую решку печатного слова! Лишь в эти снега, что легли на века На нищую землю подобьем платка, Да в то, как целуют любимых без меры — Вся вольная вера. Вся нищая вера.

ПОРТРЕТ ДОЧЕРИ В ПАРАДНОМ ПЛАТЬЕ

Тяжелые ладони — на розовом шелку. Мокрая прядь прилипла к виску. Из-под юбки — стоптанный каблук. Вечного взгляда смертный ультразвук. Какие там наряды! — дощатая зима. Какие там парады! — сибирская тьма, Концерт в Ербогачене, где к минус сорока Протянута сосновая колючая рука. Там дочка-пианистка играет певцам — Мальчишкам голосистым, охрипшим отцам, Влюбляется, рыдает — опухшее лицо… В бане роняет дареное кольцо… И снова самолеты, и снова поезда, И мыкается дочерь — незнамо, куда… Ах ты, портрет негодный, парадный ты портрет! Ни в памяти народной. Ни в замети лет… И вот лицо рисует суровая кисть. Ивот рисует руки угрюмая жизнь. И вот рисует сердце мое отец седой — Посмертною морщиной, глубокой бороздой. И вот я на портрете — вся в золоте сижу! На жизнь свою нынешнюю — из завтра гляжу! Глазами, намалеванными резко — в пол-лица — Гляжу на плач Начала. И на звезду Конца.

РАСПЯТИЕ

«…и опять этот сон. Хватаю кисть и малюю — Лоб в колючем венце, ребра, торчащие железно, Ткань вокруг бедер и кровь настоящую, живую, Струящуюся по запястьям и ступням бестелесным… Ох ты, человек мой, ох, тело мое родное, — Как же тебя они мучают, как же тебя пытают! Вот была бы я, милый, твоею земной женою — Перегрызла бы глотки мучителям, даром что не святая!..» «Тише, дочь, тише… Хорошо, что ты плакать можешь. Погляди-ка, как я Его написал: голого, худого, седого, С изогнутой кочергой ключицей, с гусиной кожей, Зубы гнилые в слепой улыбке показывающим бредово… Вот Он жил-жил на свете, да всю жизнь и прожил. И вроде бы Смерть сейчас для Него — благо! А погляди-ка: в какой зимородковой, голубиной дрожи Он на Кресте за жизнь хватается, бедолага… Ох, дочка! Он знает все! Знает, что воскреснет! Что Его именем будут сжигать и вешать! Что о Нем под куполами будут петь лучистые песни, Что Ему будут молиться все — и кто чист, и кто грешен… Но сейчас-то, сейчас! Больно рукам распятым! Больно ногам пробитым! Больно пронзенным ребрам! И последние секунды живет Он в этом мире проклятом, И молится, чтоб еще секунду пожить в этом мире недобром! И жилы вздуваются: это реки ломают льды. И глаза закатываются: это гаснут двойные звезды. И солдат в заржавелом шлеме тянет на копье Ему губку — глоток воды! Это Божья милость! А Он умирает, как человек — мучительно, грозно и просто.»

ЖЕНА ЛОТА

И пламя черное! И гром! Наш мир обрушился! И кровли Стекали жидким серебром, Потоками орущей крови! Поняв, что драгоценна жизнь, Забыв все золото — во Имя… — Бежали все, чтобы спастись! И я бежала вместе с ними. Таща корзины и детей, Крестясь, безумствуя и плача, Бежала вдаль толпа людей По тверди высохшей, горячей. И в этом колыханье душ, Что смерть и ночь огнем хлестала, — «… наш дом горит!..» — мне крикнул муж… Я бросила бежать. Я стала. И, в потный маленький кулак Зажав навеки ожерелье, Я оглянулась! Посмотрела! Да, это в самом деле так! Я больше чуда не ждала. Я просто знала: нету чуда. И обняла меня остуда И прямо к сердцу подошла. И, каменея от любви, И, ничего уже не слыша, Я подняла глаза свои От гибели — туда, превыше.

РЕВОЛЮЦИЯ

Это тысячу раз приходило во сне. Площадь. Черная грязь костоломных снегов. Лязги выстрелов. Рваное небо в огне. И костры наподобье кровавых стогов. На снегу, близко лавки, где надпись: «МЪХА», В кровянистых сполохах голодных костров, В мире, вывернувшем все свои потроха Под ножами планет, под штыками ветров, — В дольнем мире, где пахнет карболкой и вшой, И засохшим бинтом, и ружейною ржой, — Тело тощей Старухи прощалось с душой, Навзничь кинуто за баррикадной межой. Поддергайчик залатан. Рубаха горит Рваной раной — в иссохшей груди земляной. Ангел снега, над нею рыдая, парит. Над костром — мат солдатский, посконный, хмельной. И рубахи поверх ярко выбился крест. И по снегу — звенящие пряди волос. Кашель, ругань и хохот, и холод окрест. Это прошлое с будущим вдруг обнялось. А Старуха лежала — чугунна, мертва. Так огромна, как только огромна земля. Так права — только смерть так бесцельно права. И снега проходили над нею, пыля. И под пулями, меж заревой солдатни, Меж гуденья косматых площадных огней К ней метнулась Девчонка: — Спаси! Сохрани… — И, рыданьем давясь, наклонилась над ней. А Девчонка та — в лагерной робе была. Выживала на клейком блокадном пайке. И косынка ей красная лоб обвила. И трофейный наган бился в нежной руке. А у Девочки той стыл высокий живот На густом, будто мед, сквозняке мировом… И шептала Девчонка: — Робенок помрет… — И мечтала о нем — о живом! О живом! Через звездную кожу ее живота — В пулевом — бронебойном — прицельном кольцен — В мир глядела замученная Красота — Царским высверком на пролетарском лице. В мир глядели забитые насмерть глаза Голодух, выселений, сожженных церквей, — А Девчонка шептала: — Ох, плакать нельзя… А не то он родится… да с жалью моей!.. И себе зажимала искусанный рот Обмороженной, белой, худою рукой! А Старуха лежала. И мимо народ Тек великой и нищей, родною рекой. Тек снегами и трупами, криком речей, Кумачом, что под вьюгою — хоть отжимай, Тек торчащими ребрами тонких свечей И командами, чито походили на лай, Самокруткою, что драгоценней любви, И любовью, стыдом поджигавшей барак, И бараком, что плыл, будто храм на Крови, Полон детскими воплями, светел и наг! Тек проселками, знаменем, снегом — опять, Что песком — на зубах, что огнем — по врагу! И стояла Девчонка — Великая Мать. И лежала Старуха на красном снегу.

АССУР, АМАН И ЭСФИРЬ

Тьма комнаты — разливом устья. Узоры скатертной парчи. В чугунных пальцах чаша хрустнет. И сталактиты — две свечи. Мужик вино ко рту подносит. Небриты щеки. Сед висок. Копье морщины в переносье. А в мочке золота кусок. А рядом с ним в тугих браслетах — Царица выжженной земли. Холодным именем планеты Ее когда-то нарекли. И третий — за столом накрытым. И оба ей в глаза глядят. Лицо — предсмертием изрыто. И только жить глаза — хотят. Уже не встать! Посуду локтем Не опрокинуть со стола! Лишь ревности стальные когти Вонзились в мир, где яжила! И два мужицких тяжких взора, Два жадно брошенных копья, Вошли. И брызнула позором Поверх виссона — жизнь моя.

ВИДЕНИЕ ПРОРОКА ИЕЗЕКИИЛЯ

Гола была пустыня и суха. И черный ветер с севера катился. И тучи поднимались, как меха. И холод из небесной чаши лился. Я мерз. Я в шкуру завернулся весь. Обветренный свой лик я вскинул в небо. Пока не умер я. Пока я здесь. Под тяжестью одежд — лепешка хлеба. А черный ветер шкуры туч метал. Над сохлой коркой выжженной пустыни Блеснул во тьме пылающий металл! Такого я не видывал доныне. Я испугался. Поднялись власы. Спина полкрылась вся зернистым потом. Земля качалась, словно бы весы. А я следил за варварским полетом. Дрожал. Во тьме ветров узрел едва — На диске металлическом, кострами В ночи горя, живые существа Смеялись или плакали над нами! Огромный человек глядел в меня. А справа — лев лучами выгнул гриву. А там сидел орел — язык огня. А слева — бык, безумный и красивый. Они глядели молча. Я узрел, Что, как колеса, крылья их ходили. И ветер в тех колесах засвистел! И свет пошел от облученной пыли! Ободья были высоки, страшны И были полны глаз! Я помолился — Не помогло. Круглее живота Луны, Горячий диск из туч ко мне катился! Глаза мигали! Усмехался рот! Гудел и рвался воздух раскаленный! И я стоял и мыслил, ослепленный: Что, если он сейчас меня возьмет? И он спустился — глыбою огня. Меня сиянье радугой схватило. И голос был: — Зри и услышь меня — Чтоб не на жизнь, а на века хватило. Я буду гордо говорить с тобой. Запоминай — слова, как та лепешка, В какую ты вцепился под полой, Какую съешь, губами все до крошки С ладони подобрав… Но съешь сперва, Что дам тебе. Допрежь смертей и пыток Рука простерлась, яростна, жива, А в ней — сухой пергамент, мертвый свиток. Исписан был с изнанки и с лица. И прочитал я: «ПЛАЧ, И СТОН, И ГОРЕ.» Что, Мертвое опять увижу море?! Я не избегну своего конца, То знаю! Но зачем опять о муке? Избави мя от страха и стыда. Я поцелуями украсить руки Возлюбленной хочу! Ее уста — Устами заклеймить! Я помню, Боже, Что смертен я, что смертна и она. Зачем ты начертал на бычьей коже О скорби человечьей письмена?! Гром загремел. В округлом медном шлеме Пришелец тяжко на песок ступил. «Ты зверь еще. Ты проклинаешь Время. Ты счастье в лавке за обол купил. Вы, люди, убиваете друг друга. Земля сухая впитывает кровь. От тулова единого мне руки Протянуты — насилье и любовь. Хрипишь, врага ломая, нож — под ребра. И потным животом рабыню мнешь. На злые звезды щуришься недобро. На кремне точишь — снова! — ржавый нож… Се человек! Я думал, вы другие. Там, в небесах, когда сюда летел… А вы лежите здесь в крови, нагие, Хоть генофонд один у наших тел! Я вычислял прогноз: планета гнева, Планета горя, боли и тоски. О, где, равновеликие, о, где вы? Сжимаю шлемом гулкие виски. Язычники, отребье, обезьяны, Я так люблю, беспомощные, вас, Дерущихся, слупых, поющих, пьяных, Глядящих морем просоленных глаз, Орущих в родах, кротких перед смертью, С улыбками посмертных чистых лиц, И тянущих из моря рыбу — сетью, И пред кумиром падающих ниц… В вас — в каждом — есть такая зверья сила — Ни ядом, ни мечом ни истребить. Хоть мать меня небесная носила — Хочу жену земную полюбить. Хочу войти в горячечное лоно, Исторгнув свет, во тьме звезду зачать, Допрежь рыданий, прежде воплей, стонов Поставить яркой Радости печать! Воздам сполна за ваши злодеянья, Огнем Содомы ваш поражу, — Но посреди звериного страданья От самой светлой радости дрожу: Мужчиной — бить; и женщиной — томиться; Плодом — буравить клещи жарких чресл; Ребенком — от усталости валиться Среди игры; быть старцем, что воскрес От летаргии; и старухой в черном, С чахоткою меж высохших грудей, Что в пальцах мелет костяные четки, Считая, сколько лет осталось ей; И ветошью обвязанным солдатом, Чья ругань запеклась в проеме уст; И прокаженным нищим; и богатым, Чей дом назавтра будет гол и пуст… — И выбежит на ветер он палящий, Под ливни разрушенья и огня, И закричит, что мир ненастоящий, И проклянет небесного меня… Но я люблю вас! Я люблю вас, люди! Тебя, о человек Езекииль! Я улечу. Меня уже не будет. А только обо мне пребудет быль. Еще хлебнете мерзости и мрака. Еще летит по ветру мертвый пух. Но волком станет дикая собака, И арфу будет обнимать пастух. И к звездной красоте лицо поднимешь, По жизни плача странной и чужой, И камень, как любимую, обнимешь, Поскольку камень наделен душой, И бабье имя дашь звезде лиловой, Поскольку в мире все оживлено Сверкающим, веселым, горьким Словом — Да будет от меня тебе оно Не даром — а лепешкой подгорелой, Тем штопанным, застиранным тряпьем, Которым укрывал нагое тело В пожизненном страдании своем…»

* * *

…И встал огонь — ночь до краев наполнил! И полетел с небес горячий град! Я, голову задрав, себя не помнил. Меж мной и небом не было преград. Жужжали звезды в волосах жуками. Планеты сладким молоком текли. Но дальше, дальше уходило пламя Спиралодиска — с высохшей земли. И я упал! Сухой живот пустыни Живот ожег мне твердой пустотой. Звенела ночь. Я был один отныне — Сам себе царь и сам себе святой. Самсебе Бог и сам себе держава. Сам себе счастье. Сам себе беда. И я заплакал ненасытно, жадно, О том, чего не будет никогда.

БАРЖА С КАРТОШКОЙ. 1946 ГОД

Нет для писания войны Ни масла, ни глотка, ни крошки… По дегтю северной волны — Баржа с прогнившею картошкой. Клешнями уцепив штурвал, Следя огни на стылой суше, Отец не плакал — он давал Слезам затечь обратно в душу. Моряцкий стаж, не подкачай! Художник, он глядит угрюмо. И горек невский черный чай У рта задраенного трюма. Баржу с картошкой он ведет Не по фарватеру и створу — Во тьму, где молится народ Войной увенчанному вору. Где варят детям желатин. Где золотом — за слиток масла. Где жизнью пахнет керосин, А смех — трисвят и триедин, Хоть радость — фитилем погасла! Где смерть — не таинство, а быт. Где за проржавленное сало Мужик на Карповке убит. И где ничто не воскресало. Баржа с картошкою, вперед! Обветренные скулы красны. Он был фрунжак — он доведет. Хоть кто-нибудь — да не умрет. Хоть кто-нибудь — да не погаснет. Накормит сытно он братву. Парной мундир сдерут ногтями. И не во сне, а наяву Мешок картошки он притянет В академический подвал И на чердак, где топят печку Подрамником! Где целовал Натурщицу — худую свечку! Рогода драная, шерстись! Шершаво на пол сыпьтесь, клубни! И станет прожитая жизнь Безвыходней и неприступней. И станет будущая боль Громадным, грубым Настоящим — Щепотью, где замерзла соль, Ножом — заморышем ледащим, Друзьями, что в виду холста Над паром жадно греют руки, И Радостью, когда чиста Душа — вне сытости и муки.

ЦЫГАНКА ОЛЬГА. 1947 ГОД

Против ветра — как в забое! Гневный айсберг — Эрмитаж… Ты, художник, не в запое. Нынче — красочный кураж. Как дрова, несешь этюдник! Жжет худую плоть кашне… Что, блокадник, что, простудник?.. Где там истина: в вине?.. Ты шагаешь, не шатаясь. Держишь марку: голод — гиль. В зале Рембрандта — святая Оботрет старуха пыль С этой пламенной картины, С этой вспаханной земли, Пред которою мужчины Статус Бога обрели… Два шага до тяжкой двери. Не свалиться. Не упасть. Вой декабрьского зверя. Белая разверста пасть. Но когда ты рухнул, плача, В ледяную нашу грязь, Кто-то вдруг рукой незрячей За плечо тебя потряс. Ты очнулся. Вьюга пела. Плыл этюдник кораблем. Одиноко ныло тело. Только были вы вдвоем. Заморенная цыганка, Вся замотана в тряпье, Кинула: — Ослаб по пьянке Или скушал все свое?.. — Больше не сронив ни слова, Крепко за руку взяла — И дошли, светло, сурово, К дому, к запаху стола. Дом?.. Орущей глоткой арки, Вонью лестницы вобрал… Дом?.. Поближе к печи жаркой Руки, ноги подбирал… Малый щеник черномащзый, Кучерявый, головня — Вмиг в этюдник нищий слазал, Разложил вблизи огня Яркие цветы — этюды… Маслом выпачкался весь… Кашель питерской простуды Сотрясал дыханья взвесь… Не взглянула. Не спросила. Лишь молчала и ждала. Лишь поила и кормила — На тугом крыле стола. Суп дымился. И селедка Пахла ржавой кочергой. И дышала баба кротко, Будто — самый дорогой… На плечах платки лежали Лихом выцветших дорог… В мочках серьги задрожали… Закрутился завиток За щекою — дравидийской, Той тоской — огню сродни… — Ну, наелся?.. Оглядись-ка И маленько отдохни… «Живописец этот парень… Уж такая худерьба… Хоть во сне — отпустит Память И отступится Судьба…» И, пока он спал, сутулый, До полу прогнув кровать, — Космосом во щели дуло, Время шло — за ратью рать, Мать, груба, тоща, чернява, Прямо на пол села — и Ну давай глядеть на славу Красоты — и мощь любви. Вы, отцовские этюды, — Как вас нюхала она, Краски жара и остуды, Кадмий, злато, белизна! Ледокол во льдах Вайгача. И Венеру, где Амур Держит зеркало… И плача Старой матери прищур. И негодную картонку, Глде, лияся, как вино, Во метель плыла девчонка Сквозь отверстое окно… И медведицу с дитятей: Мать мертва, остался вой Медвежонка… И Распятье С подожженной головой. Спал художник. А цыганка Все глядела. Все ждала. Уложила на лежанку Сына. Снова подожгла Синие огни поленьев. Разогрела кипятку. Жизнь текла без промедленья — Тьмой, сужденной на веку. Он запомнил только имя: — Ольга!.. — гул… …сырой подвал…. Поздно. Пальцами моими Ты ее поцеловал.

«ДЕЖНЕВ». (СКР-19). МЕДВЕДИЦА НА ЛЬДИНЕ. ОСТРОВ КОЛГУЕВ

Прицел был точным и неистовым. Полярной ночи встало пламя Над сухо прозвучавшим выстрелом. И мачты глянули — крестами. — Попал, Никола!.. — Мясо доброе… — Спускайте трап — айда за тушей… Сиянье Севера меж ребрами Стояло, опаляя душу. Но близ медведицы, враз рухнувшей Горой еды, добытой с бою, — О, что-то белое, скульнувшее, Молящее забрать с собою! Был бел сынок ее единственный — Заклятый жизнью медвежонок. Во льдах скулеж его таинственный Слезою тек, горяч и тонок. Я ствол винтовки сжал зачумленно. Братва на палубе гудела. Искуплено или загублено, Чтоб выжить, человечье тело?! Сторожевик, зажат торосами, Борта зальделые топорщил. И я, стыдяся, меж матросами Лицо тяжелым мехом морщил. О жизнь, и кровь и гололедица, Родимые — навеки — пятна! Сейчас возьмем на борт медведицу, Разделаем, соля нещадно. И знал я, что теперь-то выживем, Что фрица обхитрим — еды-то!.. И знал: спасительнейшим выстрелом Зверюга Божия убита. И видел — как в умалишении — Себя, кто пережил, кто спасся: Все глады, моры и лишения, Все горести и все напасти! Все коммуналки, общежития, Столы, богаты пустотою, И слезы паче винопития В дыму дороги и постоя! Всю жизнь — отверстую, грядущую! Всех женщин, что, убиты мною, Любимые, единосущие, Ушли за вьюгой ледяною! И ту, отчаянней ребенка, С медовым и полынным телом, Скулящую темно и тонко Над мертвою постелью белой…

* * *

Но маленький комок испуганный Точил свой плач у белой глыбы. Но Время, нами так поругано, Шло крупной медленною рыбой. Но палуба кренилась заново. Но плакал, видя жизнь — нагую. Но страшно обнимало зарево Наш остров ледяной Колгуев.

КУТЕЖ. ХУДОЖНИКИ

Поле боя — все дымится: рюмки, руки и холсты. Дико пламенеют лица, беззастенчиво просты. Пьяным — легше: жизнь такая — все забудешь, все поймешь. Над тарашкою сверкает именной рыбацкий нож. Это Витя, это Коля, это Костя и Олег Разгулялися на воле, позабыв жестокий век. И домашние скандалы. И тюрьму очередей. И дешевые кораллы меж возлюбленных грудей… Костя, беленькой налей-ка под жирнущую чехонь!.. Вьюга свиристит жалейкой. В рюмке — языком — огонь. Колька, колорист, — не ты ли спирт поджег в рюмахе той?!.. Да, затем на свете были мы — и грешник, и святой, — Чтоб не в линзу водяную ложь экрана наблюдать — Чтобы девку площадную Магдалиной написать, Чтобы плакать густо, пьяно от бескрасочной тоски, Лик холщовый, деревянный уронивши в сгиб руки, Потому как жизнь и сила — в малевании холста, Потому как вся Россия без художников — пуста! Первобытной лунной тягой, грязью вырванных корней Мы писать на красных флагах будем лики наших дней! По углам сияют мыши вологодским серебром… Ничего, что пьяно дышим. Не дальтоники. Не врем. Дай бутылку!.. Это ж чудо… Слабаку — не по плечу… Так я чохом и простуду, и забвение лечу. Стукнувшись слепыми лбами, лики обмакнув в вино, Мы приложимся губами к той холстине, где — темно… И пройдет по сьене жженой — где вокзал и где барак — Упоенно, напряженно — вольной страсти тайный знак! Ну же, Костя, где гитара?!.. Пой — и все грехи прощай!.. Этот холст, безумно старый, мастихином не счищай… Изнутри горят лимоны. Пепел сыплется в курей. Все дымней. Все изнуренней. Все больнее и дурей. И, хмелея, тянет Витя опорожненный стакан: — Наливайте… Не томите… Хоть однажды — буду пьян…

СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

В страшной черноте космической избы — Краснокирпичные, златокованные, белокаменные столбы. Ходят и падают, рвутся из пут. Смерть и бессмертье никак не сомкнут. Перья павлиньи. Фазаньи хвосты. Рубежи огневые последней черты. Слепящие взрывы последних атак. Адмиралом небес развернутый — флаг. Складки льются, гудят на ветру. И я — солдат — я под ним не умру. А коли умру — лик закину свой К Сиянью, встающему над головой, К Сиянью, которое — детский лимон, Ярость багряная похорон, Наготы январская белизна, Жизнь, жизнь — без края, без дна, Жизнь, жизнь — без начала, конца — Близ обмороженного лица, Близ ослепших от снежного блеска глаз, Жизнь бесконечная — идущая мимо и выше нас! Но ею одной — дышу на веку. Ухом ушанки вытираю щеку. И по лицу — как по снегу холста — Текут все краски и все цвета, Заливают, захлестывают с головы до ног… Вот он — Художник. Вот он — Бог.

ОСЕННЯЯ ГРЯЗЬ. ИДУТ КРЕСТИТЬ РЕБЕНКА

Подлодками уходят боты Во грязь родимую, тугую. Такая жизнь: свали заботу, Ан волокут уже другую. Старуха — сжата рта подкова — Несет комок смертельно белый. Твердят: вначале было Слово. Нет! — крик ребячий — без предела. Горит листва под сапогами. Идут ветра машинным гулом. Внезапно церковь, будто пламя, На крутосклоне полыхнула! Комок орет и руки тянет. Авось уснет, глотнув кагора!.. А жизнь прейдет, но не престанет Среди осеннего простора. А за суровою старухой, Несущей внучку, как икону, — Как два голубоглазых духа — Отец и мать новорожденной. Они не знают, что там будет. Нагое небо хлещут ветки. Они идут, простые люди, Чтоб соблюсти обычай предков. Молодка в оренбургской шали, Чьи скулам — сурика не надо, Все молится, чтоб не дышали Дожди на плачущее чадо. Чтоб молоко в грудях пребыло. Чтобы еще родились дети. Чтоб мужа до конца любила. Чтоб мама пожила на свете. Чтоб на бугре, в веселом храме, Для дочки таинство свершили… А осень возжигала пламя, Чтоб мы в огне до снега жили.

СУМАСШЕДШИЙ ДОМ

Устав от всех газет, промасленных едою, Запретной правоты, согласного вранья, От старости, что, рот намазав, молодою Прикинется, визжа: еще красотка — я!.. — От ветра серого, что наземь валит тело, От запаха беды, шибающего в нос, — Душа спастись в лечебнице хотела! Врачам — лечь под ноги, как пес! Художник, век не кормленный, не спавший. Малюющий кровавые холсты. Живущий — или — без вети пропавший — За лестничною клеткой черноты, Все прячущий, что невозможно спрятать — За печью — под кроватью — в коадовой — Художник, так привыкший быть проклятым! В больнице отдохни, пока живой. И, слава Богу, здесь живые лица: Пиши ее, что, вырвав из петли, Не дав прощеным сном темно забыться, В сыром такси сюда приволокли; А вот, гляди, — небрит, страшнее зэка, Округ горящих глаз — слепая синева, — Хотел, чтоб приняли его за человека, Да человечьи позабыл слова! А этот? — Вобла, пистолет, мальчонка, От внутривенного — дрожащий, как свеча, Крича: «Отбили, гады, все печенки!..» — И сестринского ищущий плеча, — Гудящая, кипящая палата, Палата номер шесть и номер пять! Художник, вот — натура и расплата: Не умереть. Не сдрейфить. Написать. На плохо загрунтованном картоне. На выцветшей казенной простыне. Как в задыханье — при смерти — в погоне — Покуда кисть не в кулаке — в огне! И ты, отец мой, зубы сжав больные, Писал их всех — святых и дорогих — Пока всходили нимбы ледяные У мокрых щек, у жарких лбов нагих! И знал ты: эта казнь — летописанье — Тебе в такое царствие дана, Где Времени безумному названье Даст только Вечность старая одна.

АВТОПОРТРЕТ В МЕТЕЛИ С ЗАЖЖЕННОЙ ПАКЛЕЙ НА ГОЛОВЕ. БЕЗУМИЕ

Бегу. Черной улицы угорь Ускальзывает из-под ног. Я жизнь эту кину, как уголь, В печи раскаленный садок. Напился?! Сорвался?!.. — Отыди, Святое Семейство мое! Художник, я все перевидел! Холсты я сушил, как белье! Писал, что писать заставляли. Хотел, что — велели хотеть… Нас силою царской пытали, А мы не смогли умереть! Мы выжили — в зольных подвалах, Меж драных эскизных бумаг. Сикстинская нас целовала — Со всех репродукций — впотьмах… Мы днем малевали призывы! А ночью, за древним вином, Ссутулясь, мы знали: мы — живы В убийственном царстве стальном! Вот из мастерской я — на воздух, Орущий, ревущий, — бегу! Что там еле теплитесь, звезды?! Я — паклю на лбу подожгу! Обкручена лысина светом, Гигантским горящим бинтом! Не робот, не пешка, — комета! Сейчас — не тогда, не потом! Безумствуй, горящая пакля, Трещи на морозе, пляши! Голодную выжги мне память И сытую дрему души! Шарахайтесь, тени прохожих, В сугробов ночную парчу!.. Не сливочным маслом — на коже Краплаком ожог залечу. Юродивый и высоченный, Не улицей затхлой промчу — Холстом на мольберте Вселенной, Похожий на Божью свечу! В кармане тулупа — бутылка… Затычку зубами сдеру — И, пламя зачуя затылком — Взахлеб — из горла — на ветру — Все праздники, слезы и пьянки, Жар тел в оснеженье мехов, Все вопли метельной шарманки, Все лязги горячих цехов, Кумашные русла и реки Плакатов, под коими жил, Где юные наши калеки У дедовых черных могил, — Все льды, где прошел ледоколом, Пески, что сжигали ступню!.. — Всю жизнь, где на холоде — голым Стоял, предаваясь Огню.

ЕЛЬ. НОВЫЙ ГОД. ЛЮДИ ВОКРУГ СТОЛА

…Из тьмы табачной и пустой Горели ветки кровью алой. Стояла ель с лицом святой И, плача, на костре сгорала. Над мисками горя, свеча Объедки, рюмки освещала И из-за потного плеча — Снега, сугробы одеяла… Шел Новый Год. Уже прошел. Пылали медные шандалы. Мороз был крепок и тяжел — Стального, синего накала. Все выпили. Устали есть. И тьма дрожала и горела. И свечи приносили весть О том, что будет в мире белом. Вот ты глядишь во тьму, отец… Открой бутылку «Кюрдамира»!.. Лишь на театре — тот конец Безумного, седого Лира… И зуб серебряный блестит, И любишь ты тепло и баню, Ну, а за водочку простит Господь… (молитву — лишь губами…) За то простит, что в морду дал Тупому, с масленой душою, Который все икру едал И мыслью запивал чужою… И благо бы твою ругнул Картину!.. Критика — могила, Искусство — жизнь!.. Но — саданул Как поддых: «Рафаэль — мазила!..» И гул поднялся из земли. Обида — ярым блеском бреда. И ты пошел, как корабли, Да нет — как жесткая торпеда! Потом вас разнимали… Ты, Пришед домой, лишь руки вымыл И в честь Великой Красоты Рябиновки — по новой выпил… И плакала, старея, мать: «Ведь срок дадут за эту стычку!.. О, как нам жить и выживать!..» И подносила к газу спичку… Вот, мама, ты глядишь на свет Свечи, что треплет язычишко В дыму, где ужин да обед, Где все — нехватка либо лишку… Вязанье да больничный дух Пенициллина — от халата, От бус, сожженных содой рук, — Дух смертной, кварцевой палаты… Страданье, кровь, — и плачь не плачь На кухне под гитару мужа, Вот утро, и — в больницу, врач! И щеки трет наждачно стужа, И ест глаза тот золотой, Тот рыжий купол… Здесь от века Был храм горящий и святой… А нынче — хлад библиотеки… Вперед!.. Вспоить и накормить… Испечь пирог — вот вся молитва… И вылечить. И полюбить. И выругать — острее бритвы… И, как бодряцки ни держись, Лицом в ладони пасть однажды: Какая маленькая жизнь — И вот ни голода… ни жажды… И снова в запахе воды, Что тащат в ведрах санитарки, Почуять запах той Беды, Где — формалин… и где огарки Свечей — что маленький детей Глаза!.. А зеркала — закрыли… О мать… О если бы смертей Избегнуть!.. Если б — эти крылья… А то нам — руки да тела, Лбы да согбенные лопатки… Но Божья Матерь тоже шла Ступнями — вдаль — и без оглядки… Вот ты, подруженька семьи, Актриса с голосом волчиным, Прокуренным, — не соловьи, А хрипы да смешки мужчины! Ты, толстая, как бы копна, Усмешкой жгущая кривою, — Ты за столом плыла одна Такою царской головою! И все стихи, которым — бой! — Которым имя было — пламя! — Дрожали потною тобой, Хрипелись яркими губами! Ты слизывала сласть помад. Лицо соленое блестело! Малек, я зрела Рай и Ад Вселенными — в едино тело… Гадай, актерка, в Новый Год! Не свечки — а глаза сыновьи… Огонь идет из рода в род — Над панихидой и любовью. И, приходя в наш утлый дом, Кричала ты стихи, как чудо, — И восхищалась я трудом, Что грызть насущной коркой — буду… Ох, Господи!.. Да сколько их — Под этой елкою смолистой — Веселых, старых, молодых, В кораллах, янтарях, монистах, В стекляшках, коим грош цена, В заляпанных вином рубахах — Ох, Господи, да жизнь — одна, И несть ни бремени, ни страха… Куда вы, гости?! О, не все Принесено из грязной кухни!.. И чье заплакано лицо, И чьи глаза уже потухли?!.. А вот еще — картошка фри!.. А вот салат — сама крошила!.. (А бьется лишь: «О, не умри… О, сделай, чтоб навеки — Было…») Глядите, — я сама пекла… А я и печь-то — не умею… Куда же вы — из-за стола?! Лечу наперерез, немею, Хватаю за руки, ору: Еще и третий чай не пили!.. Крыльцо. Под шубой на ветру: Мы были. Были. Были. Были.

ГОРБУН У ЦЕРКВИ. ВОЛОГДА

Я весь завернулся в плохое тряпье. Оглобля — рука… Я — телега… А купол стоит, как страданье мое, Над Вологдой синего снега! Художник, спасибо, узрел ты меня, Жующего скудную пищу Под этим венцом золотого огня, На этой земле полунищей. С огромным таким, несуразным горбом, В фуфаечке латанной, драной — Неужто зайду я в рабочий альбом Вот так, наудачу да спьяну?.. А Вологда наша — кресты-купола!.. Жар масла от луковиц брызнет: Что, малый калека, — а наша взяла Любви, и веселья, и жизни!.. Художник, спасибо! Я просто горбун, А ты — ну, я вижу, ты можешь. Гляжу на рисунок — идет колотун И сердце — морозом — до дрожи. Я много чего бы тебе рассказал… Да смолоду выучил сам ты: Деревня и голод, барак и вокзал, Тюряги, штрафные, десанты… А Вологда стынет седой белизной, Пылает очьми-куполами!.. И горб мой, гляди-ка, встает надо мной — Сияньем, похожим на пламя… Я эту часовню весь век стерегу: Здесь овощ хранит государство… А небо — река!.. А на том берегу — Иное, счастливое царство… А люди идут, говорят как поют, Ругаются страшно и зыбко… А Страшный — малеванный — сбудется Суд, И сбудется Божья улыбка — Над миром, где бьют по коврам на снегу, Где птичьего — искры! — помета, Где вкусно махорку свою подожгу Для мыслей большого полета… И так затянусь… И так ввысь полечу… Поежусь в фуфаечке драной… Художник… затепли во храме свечу За все мои рваные раны…

ЧУДЕСНЫЙ ЛОВ РЫБЫ

Огромной рыбой под Луною — Волга: Как розовая кровь и серебро! Бери же сеть да ставь!.. Уже недолго — Вот все твое добро: Дегтярная смола ветхозаветной лодки, Тугая, ржавая волна — И женский лик Луны, глядящий кротко С посмертного, пылающего дна… Ловись же, рыба! Ты — еда людская. Скрипи, уключина! Ты старая уже. Ох, Господи, — рыбачка я плохая, Но в честь отца, с его огнем в душе, Так помня тех лещей, язей, что ты, с крючка снимая, Бросал в корзину в деньгах чешуи, — Ты молодой, ты, маму обнимая, Ей шепчешь на ухо секреты: о любви… — Так в полный рост встаю я в старой лодке. Клев бешеный. Не успеваю снять: Река — рыбалка — слезы — смех короткий — Пацанка на корме — невеста — мать — Рыдающая на отцовом гробе — И снова — в плоскодонке — на заре — Старуха в пахнущей лещами робе. И рыба в серебре. И космы в серебре.

ПОХОРОНЫ

Хоронили отца. Он художником был. Гроб стоял средь подрамников, запахов лака — Средь всего, чем дышал он и что он любил, Где меж красок кутил, где скулил, как собака. Подходили прощаться. И ложью речей, Как водою студеной, его омывали… Он с улыбкой лежал. Он уже был ничей. Он не слышал, чьи губы его целовали. Гордо с мамой сидели мы в черных платках. Из-под траура — щеки: тяжелое пламя. И отец, как ребенок, у нас на руках Тихо спал, улыбаясь, не зная, что с нами… Нет, он знал! Говорила я с ним как во сне, Как в болезни, когда, лишь питьем исцелимый, Все хрипит человек: — Ты со мной, ты во мне, — И, совсем уже тихо: — Ты слышишь, любимый?.. А потом подошли восемь рослых мужчин, Красный гроб вознесли и на плечи взвалили. И поплыл мой отец между ярких картин — Будто факел чадящий во тьме запалили. Его вынесли в снег, в старый фондовский двор. И, как в колокол, резкий рыдающий ветер В медь трубы ударял! И валторновый хор Так фальшивил, что жить не хотелось на свете.

ДУША ЛЕТИТ НАД ЗЕМЛЕЙ. НЕОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА

…Прости, прости же, дочь. Ты положила Туда — с собой — бутылку да икону… И вот лечу, лечу по небосклону И плачу надо всем, что раньше было. И больше до тебя не достучаться. А лишь когда бредешь дорогой зимней В дубленочке, вовек неизносимой, — Метелью пьяной близ тебя качаться. Я вижу все: как входишь в магазины И нищую еду кладешь рукою В железную и грязную корзину, Плывя людскою гулкою рекою. Я вижу все — как бьет отравный ветер Тебя, когда идешь ты узкой грудью Насупротив такого зла на свете, Что легче камнем стынуть на распутье. Я вижу, как — осанистей царицы — Ты входишь в пахнущие потом залы Золотоглавой, смоговой столицы, Которой всех поэтов было мало! Но слышу голос твой — браваду улиц, Кипение вокзалов, вой надгробий — Когда гудишь стихами, чуть сутулясь, Ты, в материнской спавшая утробе! О дочь моя! Да ты и не святая. Клади кирпич. Накладывай замазку. Пускай, немой, я над землей летаю — А ты — мои голосовые связки. Так спой же то, что мы с тобой не спели: Про бубен Солнца и сапфиры снега, Про вдовьи просоленные постели, Про пьяного солдатика-калеку, Про птиц, что выпьют небеса из лужи, Пока клянем мы землю в жажде дикой, Про рубщиков на рынке — и про стужу, Где скулы девки вспыхнули клубникой, Про поезда — верблюжьи одеяла Повытерлись на жестких утлых полках! — Про то, как жить осталось очень очень мало В крутой пурге, — а ждать уже недолго, — Про то, как вольно я летаю всюду, Бесплотный, лучезарный и счастливый, — Но горя моего я не забуду, И слез, и поцелуев торопливых! Твоих болезней, скарлатин и корей. Глаз матери над выпитым стаканом. Земного, кровяного, злого горя, Что никогда не станет бездыханным. И в небесах пустых навек со мною Искромсанная тем ножом холстина И мать твоя над рюмкой ледяною, Когда она мне все грехи простила. И только грех один…

Франция. Фреска

Вода — изумрудом и зимородком, И длинной селедкой — ронская лодка, И дымной корзиной — луарская барка. Парижу в горжетке Сены — ох, жарко. В камине камня трещит полено — Пылает церковь святой Мадлены, Швыряет искры в ночку святую… Париж! Дай, я Тебя поцелую. Я всю-то жизнешку к Тебе — полями: Где пули-дуры, где память-пламя, Полями — тачанок, таганок, гражданок, Где с купола — жаворонок-подранок… Бегу! — прошита судьбой навылет: Нет, Время надвое не перепилит! Рубаха — в клочья?!.. — осталась кожа Да крестик меж ребер — души дороже… Бегу к Тебе — по России сирой, Где вороном штопаны черные дыры, Где голод на голоде восседает, А плетью злаченою погоняет! Ты весь — бирюза меж моих ладоней. Сгорела я за Тобой в погоне. И вот Ты у ног, унизан дождями, Как будто халдейскими — Бог!.. — перстнями… А я и не знаю — что делать девке? Забыла русские все припевки. Лежишь, в мехах дымов, подо мною?! — Валюсь Тебе в ноги — сковородою — Где в стынь — расстегаи, блины, форели! Где реки — в бараньих шкурах метелей! А елки!..а зубья кровавых башен!.. Париж, наш призрак велик и страшен, Наш призрак — выткан по плащанице Снегов — кровоточащей багряницей: На рельсах, скрепленных звездой падучей, Мужик — лоб во проволоке колючей… И ноги льдяны! И руки льдяны! Не счесть рябин в хороводе пьяных! А над затылком — доска пылает: «ЗЕМЛЯ, ТВОЙ ЦАРЬ ТЕБЕ ВСЕ ПРОЩАЕТ…» И я, Париж, у Креста стояла. И я завертывала в одеяло Легчайшее — кости да кожа — тело. А пламя волос во пурге летело. А ты… — из мерзлот, где сутемь да слякоть, Я так мечтала, сгорбясь, заплакать Над жгучей жемчужиною Твоею, Над перстнем — розовым скарабеем — На сморщенной лапе старухи-Европы, Над кружевом — в прорези грязной робы Наемного века! Над яркой бутылкой Купола Сакре-Кер! …над могилкой Той маркитантки, кормившей с ложки Солдат в императорской, злой окрошке — О, где там парижский, а где там русский, — Лишь взор — от слез — по-татарски узкий… И ветошь — к ране, и кружку — в зубы… Париж! Неужели Тебе не люба — Я: руки — в масле, я: скулы — в соли: Чертополох — на Твоем подоле! Пылинка, осколок полярной друзы — Я здесь, прорвавшая века шлюзы Размахом сердца, сверканьем тела… Я так предстать пред Тобой хотела, Как мать калеки — пред Чудотворной! Мы, люди, — у Бога в горсти лишь зерна: Во вьюге брошена, проросла я Сюда, где Мария Стюарт — молодая, Где мчится Шопен, в кулаке сжимая Ключи от музыки, где немая Шарманщица плачет перед Ван-Гогом, А он ее угощает грогом И в зимнюю шапку кладет монету! И прочь — с холстами — по белу свету! А Ты горишь за спиной кострищем, Мой принц, Париж, что взыскуем нищим… Я в Нотр-Дам залечу синицей. Златым мазком мелькну в колеснице Беззвучного Лувра: картиной — крикну!.. Зазябшей чайкой к воде приникну: Лицо, и шея, и подбородок — В Тебе, изумруд мой и зимородок, Фонарь мой — во мраке родных острогов, Оборвыш мой — у престола Бога: Гаврош — с гранатой — под левой мышкой… Париж. Я с Тобой. Не реви, мальчишка. Шарманщик играет близ карусели. А мы с Тобой еще не поели Каштанов жареных…

ВОЛОДЯ ПИШЕТ ЭТЮД ТЮРЬМЫ КОНСЬЕРЖЕРИ

Сказочные башенки, черные с золотом… Коркою дынною — выгнулся мост… Время над нами занесено — молотом, А щетина кисти твоей полна казнящих звезд. То ты морковной, то ты брусничной, То — веронезской лазури зачерпнешь… Время застукало нас с поличным. Туча — рубаха, а Сена — нож. Высверк и выблеск! Выпад, еще выпад. Кисть — это шпага. Где д, Артаньян?!.. — Русский художник, ты слепящим снегом выпал На жаркую Францию, в дым от Солнца пьян! А Солнце — от красок бесстыдно опьянело. Так пляшете, два пьянчужки, на мосту. А я закрываю живым своим телом Ту — запредельную — без цвета — пустоту. Я слышу ее звон… — а губы твои близко! Я чую эту пропасть… — гляди сюда, смотри! — Париж к тебе ластится зеленоглазой киской, А через Реку — тюрьма Консьержери! Рисуй ее, рисуй. Сколь дрожало народу В черепашьих стенах, в паучьих сетях Ржавых решеток — сколь душ не знало броду В огне приговоров, в пожизненных слезах… Рисуй ее, рисуй. Королев здесь казнили. Здесь тыкали пикою в бока королям. Рисуй! Время гонит нас. Спина твоя в мыле. Настанет час — поклонимся снежным полям. Наступит день — под ветром, визжащим пилою, Падем на колени пред Зимней Звездой… Рисуй Консьержери. Все уходит в былое. Рисуй, пока счастливый, пока молодой. Пока мы вдвоем летаем в Париже Русскими чайками, чьи в краске крыла, Пока в кабачках мы друг в друга дышим Сладостью и солью смеха и тепла, Пока мы целуемся ежеминутно, Кормя французят любовью — задарма, Пока нас не ждет на Родине беспутной Копотная, птичья, чугунная тюрьма.

ЗОЛОТАЯ ЖАННА

Горький сполох тугого огня Средь задымленного Парижа — Золотая мышца коня, Хвост сверкающий, медно-рыжий… Жанна, милая! Холодно ль Под вуалью дождей запрудных? Под землей давно твой король Спит чугунным сном непробудным. Грудь твоя одета в броню: Скорлупа тверда золотая… Я овес твоему коню Донесла в котоме с Валдая. Героиня! Металл бровей! Средь чужого века — огарок Дервних, светлых, как соль, кровей! Шпиль костра и зубчат, и жарок. Пламя хлещет издалека — Волчье-бешеное, крутое. Крещена им на все века, Ты сама назвалась — святою! И с тех пор — все гудит костер! Красный снег, крутяся, сгорает! О, без счета твоих сестер На твоей земле умирает! За любовь. За правду. За хлеб, Что собаки да свиньи съели. И Спаситель от лез ослеп, Слыша стон в огневой купели — Бабий плач, вой надрывный, крик Хриплогорлый — ножом по тучам: Золотой искровянен лик, Бьется тело в путах падучей! Вот страданье женское! От Резко рвущейся пуповины — До костра, чей тяжелый плот Прямо к небу чалит с повинной! Стойте, ангелы, не дыша! Все молчите вы, серафимы! Золотая моя душа Отлетает к моим любимым. И костер горит. И народ Обтекает живое пламя. Жанна, милая! Мой черед На вязанку вставать ногами. Ничего не страшусь в миру. Дети — рожены. Отцелован Мой последний мужик. …На юру, Занесенном снежной половой, На широком, седом ветру, От морозной вечности пьяном, Ввысь кричу: о, я не умру, Я с тобой, золотая Жанна! С нами радость и с нами Бог. С нами — женская наша сила. И Париж дымится у ног — От Крещения до могилы.

МОСТ НЕФ. ЭТЮД

Той зеленой воде с серебристым подбоем Не плескаться уже никогда Возле ног, отягченных походом и боем, Где сошлись со звездою звезда. По-французски, качаясь, курлыкают птицы На болотистом масле волны… Вам Россия — как фляга, из коей напиться Лишь глотком — в дымных копях войны. Я — в Париже?! Я руки разброшу из тела, Кину к небу, как хлеба куски: Где вы, русские?.. Сладко пила я и ела, Не познав этой смертной тоски — Пятки штопать за грош, по урокам шататься, Драить лестницы Консьержери И за всех супостатов, за всех святотатцев В храме выстоять ночь — до зари… О вы, души живые! Тела ваши птичьи Ссохлись в пыль в Женевьев-де-Буа. В запределье, в надмирных снегах, в заресничье Ваша кровь на скрижалях жива. И, не зная, как сода уродует руки, Где петроглифы боли сочту, Имена ваши носят парижские внуки: Свет от них золотой — за версту. О, Петры все, Елены и все Алексеи, Все Владимиры нищих дорог! Я одна вам несу оголтелой Расеи В незабудках, терновый, венок. А с небес запустелых все та ж смотрит в Сену Белощекая баба-Луна, Мелочь рыбную звезд рассыпая с колена, С колокольного звона пьяна.

ХРАМ АЛЕКСАНДА НЕВСКОГО В ПАРИЖЕ

Это две птицы, птицы-синицы, Ягоды жадно клюют… Снега оседает на влажных ресницах. Инея резкий салют. Рядом — чугунная сеть Сен-Лазара: Плачут по нас поезда. В кремах мазутных пирожное — даром: Сладость, слеза, соль, слюда. Грохоты грузных обвалов столетья. Войнам, как фрескам, конец: Все — осыпаются! …Белою плетью Жги, наш Небесный Отец, Нас, горстку русских на паперти драной: Звездным скопленьем дрожа: Всяк удержал, и тверезый и пьяный, Лезвие злого ножа Голой рукою! А шлем свой кровавый Скинуло Время-Палач — Русские скулы да слезная лава, Лоб весь изморщен — хоть плачь… Сколь вас молилось в приделах багряных, Не упомянешь числом. Храма горячего рваные раны Стянуты горьким стеклом. Окна цветные — сердца да ладони. Радуга глаз витража. Рыжие, зимние, дымные кони. Жернов парит беляша. Крошево птиц — в рукаве синя-неба. Семечки в грубых мешках! Хлеб куполов! Мы пекли эти хлебы. Мы — как детей — на руках Их пронесли! А изящный сей город То нам — германский клинок, То — дождь Ла-Манша посыплет за ворот: Сорван погон, белый китель распорот, Господи, — всяк одинок! Ах, витражи глаз лучистых и узких, Щек молодых витражи — Руки в морщинах, да булок французских На — с голодухи! — держи! Встаньте во фрунт. Кружевная столица, Ты по-французски молчи. Нежною радугой русские лица Светятся в галльской ночи. В ультрамарине, в сиене и в саже, В копоти топок, в аду Песьих поденок, в метельном плюмаже, Лунного Храма в виду! Всех обниму я слепыми глазами. Всем — на полночном ветру — Вымою ноги нагие — слезами, Платом пурги оботру.

РАЗРЫВ

Взял грубо за руку. К устам, как чашу, Поднес — пригубил — и разбил. О боги, боги. Мы не дети ваши. Вы нас пустили на распыл. Подруга, слышь, — молочных перлов низка Мне им подарена была!.. — Мне, нежношерстной, глупой киске С подбрюшьем рысьего тепла… Подруга, ты умеешь по-французски, А мне — невмочь. Слоновой кости плеч Ты помнишь свет? И взор степняцкий, узкий, Светлей церковных свеч. Златые бары, грязные вокзалы, Блевотный, горький дух такси. И то, как Русь веревками связала — Чрез все «тубо» и все «мерси» — Мне щиколотки — чтоб не убежала! И кисти рук потресканных — чтоб я Всю жизнь, кряхтя и матерясь, держала Чан снежного, таежного белья! Чтоб, в уши завинтив ее алмазы — Блискучий Сириус, кроваво-хлесткий Марс — Под выстрелами умирала сразу, Как при разрывах принято у нас. И ты, фрондер, любовник фатоватый, Песнь лающий в ненашенскую тьму, Не заподозришь, что не девки мы — солдаты: По гордому наследству, по уму Неженскому, которого разрывом Не испугать: — мы — пуповину рвем! Прощай. Лишь в пустоте порвавшись — живы. Лишь лоскутами яркими — живем. А лоскуты сшивает в одеяло Безносая, безгрудая, — Она… Отыдь. Уже тебя поцеловала. Уже тебе ни капли не должна Своей карминно-винной, царской крови, Тугого тела, яростной души. …Умру — бери портрет, целуй глаза и брови И ноздри раздувай, припомнивши духи. И бормочи в слезах свои Пардоны, И Силь Ву Пле, и Господи Прости, — Не надо мне, Париж, твоей короны: Я голяком хочу на Русь ползти.

МЕМЕНТО ЛЮТЕЦИА

Метель громадой тысячи знамен Укрыла мавзолейный мрамор… Да, здесь остался, кто в судьбу влюблен — Три пастуха да старец Симеон, Портрет, ножом изрезанный, без рамы. Снег льет с небес — горючий, голубой. Он льет и засыпает нас с тобой, Наш мир гранитный и рогожный. Прилив — отлив. Гей, ледяной прибой! Немым — пред смертью — спеть возможно. Да, можно петь! И выть! И прокричать, И высыпать половой — слово. Нам Каинова спину жжет печать. Нам не поклонятся, не крикнут: «Исполать!» — Народы, чужды и суровы. А будут молча, зубы сжав, смотреть, Как мы в геенне огненной гореть Зачнем; как в выстывшей купели, Утробно сжавшись, мертвые — на треть, Мы будем песню петь, что — не допели. Что не допели во хмельных, донских степях. Не прохрипели в пулевых, взрывных полях Там, на Дуге, на Курском Коромысле. Ту, что шептали чревом — в рудниках. Ту, что — когда в петле зависли Елабужской ли, питерской — нутром Стенали! Выдыхали! Вырывали — Как жилу зверя рвет охотник — вон! Как древо — топором — Корявое, что выживет — едва ли… Но выживали — с песней на устах! С широкой, как метель и ветер! С этой — Сияющей, как иней на крестах, Как кровь — с гвоздей — на Божиих перстах, Смеющейся у гроба: «Смерти — нету!..» Да, здесь остался нищ — и стар, и млад. Россия — свищ. В нем потроха горят, Просвечены рентгеном преисподним. Мы кончены. Нас нет. Бьюсь об заклад: Кто в белизне сгорит — уйдет свободным. Глядите все: горят лабаз и мышь. И, Башня до небес, — как страшно ты горишь Среди серебряного града! То Вавилон?!.. …А где-то спит малец Париж В руках у минорита-брата. А может, францисканца?.. Капюшон Засыпан снегом; кашлем рот спален; Слезу вберут сухие щеки; И на руке, как на реке, малец — Ситэ в снегу, начало и конец, И синий небосвод высокий. И нам в тебя, Париж мой, не сбежать. Тебя нам на руках не подержать, В Нотр-Дам не преклонить лбы наши бычьи. Нам здесь осталось петь и умирать, А в серафимском, волчьем ли обличье — Равно. Кури говно да пей вино Из нефти, сулемы. Веретено Крути с куделею метели: Вперед, назад. Ты был живой — давно. В гробницу ляг. Под алое рядно Гранита. Кость царя, слуги — одно. Найдут через века. Сочтут темно. Об этом пой. Об этом мы — не спели.

КОРОЛЕВА МАРГО

1. СВАДЬБА

Обвожу застылыми очьми Этот мир. Кровью простыню ожгла, слезьми… — Сколько дыр!.. С кем я, Боже, только ни спала На пуху… Перед свадьбой — как топаз, светла На духу. Изгибали ржавой кочергой. Били в грудь. Перед свадьбой — помолюсь нагой, Как-нибудь. Дзынь бокалов! Бом тимпанов! Сверк Плеч и шей! …Так любила: камеристку Смерть — Вон — взашей. В жизни — тела желтый жмут лимон До костей. Перед смертью — побрякушки вон, Вон — гостей. Вон — парчу и злато, солод вин, Жемчуга. Перед смертью — ты одна, один, И снега. Царские — богат куничий мех!.. — Шубы — в пух… Перед смертью помолюсь за всех Я старух. Ибо там, давно, они, как я, Пили всласть Лед, и мед, и холод бытия, Стыдь и страсть. И в последнем кубке мне несет Мой король Снова: ночь, мороз, и крик, и лед, Снова — боль. Ведь пока мне больно — значит, я Не ушла!.. Гости, гости, — сирая семья В ширь стола… Ешьте, пейте, — до отвала вин!.. …Пьян и сыт, На закраине стола — один — Бог мой спит.

2. ЛА МОЛЬ

Я в глаза тебя бью! …Я целую твои Зубы — белой полоской прибоя… Не упрятаться в мышью нору от любви. Под широкими звездами — вою. Ты колдун. Ты царапал мне крест на груди. Ты летел сквозь меня вороненком. Ты хрипел: «Королева!..» Вранье исследи Да замеряй рулеткою тонкой. Изучи жуткий огнь ненавидящих глаз, Хохот хилых лопаток разрыва И пойми, что все счастие — здесь и сейчас, А что будет — угрюмо и лживо. Помню узкие, стеблями, ноги; щеку — Лунным кратером; щучию спину. Ты танцуя вошел. Ты раздвинул тоску. Будто нож, из себя тебя выну. Помню — прозвищу выдохну в ухо: «Ла Моль!..» «Хендрикье!..» — «Рафаэлло!..» — «Джорджина!..» А на деле — разрезала русская боль И подвздошье, и бабью брюшину. Помню сине-зеленое море и хлад. Зубы клацали. Шуба не грела Ни душонку, что вечно глядится назад, Ни корявое — коркою — тело. Хлеб горячий телес! Ешьте, птицы небес! Чайки сыпались. В губы клевали. И ты падал с небес, будто коршун, отвес, И по мне руки-крылья хлестали. И меня пальцы-клювы кололи в уста, Жернова локтевые мололи… И смололи. И стала безвидна, пуста — Я: землею безумья и боли. Выступает по мне копьевидная соль. Покрывает тюремная наледь. Я глаза тебе вырву, слепая юдоль. Я сама поражу тебя — насмерть. А мнея не убьешь. Я ведь, бочка, пуста. Я ведь, выдра бесщенная, лыса. …Только с ребер Его канет птица креста На залив мой грудной, на объятье моста, На прибой затонувшего мыса.

3. ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

Жизнь, ты кроха. Ты малая мышка. Я так мало на свете жила. А меня протыкают, как пышку, Зубы холода. Когти стекла. Я прислужка. Меня пощадите. Копья в грязную тычут парчу. Золотые кровавятся нити. С гарпуном в чешуе — жить хочу. Жить! — Лимон, помидоры кусала. Белый пламень из кружки пила. Близ иконы, рыдая, стояла. Да молитва до звезд не дошла. Порот зад мой соленою розгой. Как, вспухая, алели рубцы! Вы, солдаты высокого роста, Пожалейте меня, подлецы… Рыжий! Ражий! Зачем ты копьище В грудь всадил мне, под ребра угнал… Видишь — красная кровь! Видишь — нищей Рождена, пока Бог не прибрал! Королевишны, голубокровки, — Вон они, по мышиным норам… А бедняги, а прахом торговки — С голой грудью, открытой ветрам! Мы не прячемся: смерть — она рядом. Знаем запах рубахи ее. Поклянемся и златом и гадом. Разорвем на повязки белье. И, ужасные раны бинтуя, И, губу прокусив до кости, Знаю истину, знаю простую: Эту жизнь, как огонь, пронести — Пронести!.. — нежной свечкой по кругу, По пустым анфиладам дворца, Где тела громоздят друг на друга Мертволикую тяжесть свинца, Где пылающих, пламенных, пьяных Остывает слоновья гора… Жить хочу. Жить хочу. Без обмана. И дожить. И дожить до утра. Наврала вам в лицо! — не прислужка. Я в крови королевской лежу. Звон зубов — об солдатскую кружку. Мрачный сок — по святому ножу. «ЖИТЬ!» — морозом и кровью по коже Грубо вышита древняя вязь. Умираю — за то, что похожа На судьбу: от нее родилась.