ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Агнеса Сорель, преследуемая духовником Жана Шандоса. Сетования ее любовника и пр. Что случилось с прекрасной Агнесой в некоем монастыре

Как! Предисловье делать всякий разКо всякой песни! Мне мораль постыла;Бесхитростно поведанный рассказО том, что истинно происходило,Спокойный, без затейливых прикрас,Не блещущий ни юмором, ни сметкой,Вот чем цензуру можно сделать кроткой.Итак, читатель, приглашаю васОтправиться своей дорогой прямо.Ведь главное картина, а не рама.Карл набожный, придя под Орлеан,Одушевлял бойцов отважных стан,В них жар любви к отчизне разжигая,И все рвались вперед, ему внимая.Он проповедовал им бранный пыл,И вид его надменно-весел был,Но в глубине души, увы, вздыхал он,Своей возлюбленной не забывал он.Ведь то, что он ее покинуть мог,Расстаться с нею хоть на краткий срок,Конечно, было доблестью большою:Простившись с ней, простился он с душою.Вернувшись восвояси и смиривВоинственной отваги опьяненье,Он испытал старинных чувств прилив,Любви благословенное мученье.Амур на смену демону победЛетит, и с ним бороться силы нет.Король, прослушавший не без досадыПридворных бестолковые доклады,Спешит уединиться в свой покойИ пишет там дрожащею рукойПисьмо любви, обеты постоянства.Слезами было залито оно:Чтоб осушить их, не было Бонно.Один осел, из мелкого дворянства,Был отвезти записку снаряжен.Прошло не больше часа и, о горе,С запискою обратно скачет он.Король встревоженный, с тоской во взоре:«Как! Ты вернулся? – задает вопрос. —Мое письмо? Его ты не отвез?»«Мужайтесь, государь! Страшна утрата!Ах! Все погибло: в плен Агнеса взятаУвы! Иоанны тоже след пропал».Услыша это грубое признанье,Король упал немедля без сознанья,И только для того он снова встал,Чтоб до конца испить свое страданье,Кто вынести удар подобный мог,Тот не любил глубоко, видит бог.Агнесу Карл любил, и этот случайЕго пронзил тоской и злобой жгучей.Хоть общею заботой окружен,Едва не потерял рассудка он;Его отца свела с ума причина[71]Ничтожнее, – он был слабее сына.«Ах! – вскрикнул Карл. – Я уступить готовВсе рыцарство мое и духовенство,Иоанну д'Арк, остатки округов[72],Где признают еще мое главенство!Пускай берут британцы, что хотят,Но пусть мою любовь мне возвратят!Монарх злосчастный, где твое блаженство?Что толку в том, что волосы я рву?Я потерял ее, я в сердце ранен,Ах, может быть, пока я смерть зову,Какой-нибудь бесстыдный англичанинОвладевает, дерзостен и груб,Красой, рожденной для французских губ!Другой лобзанья с уст твоих срывает,Другому светит твой прекрасный взор,Рука другого грудь твою ласкает,Другой… О, небо! О, какой позор!И в этот миг ужасный, может статься,Она не думает сопротивляться.Ах, с темпераментом твоим, дитя,Ты можешь друга позабыть шутя!»Король унылый, неизвестность этуНе в силах вытерпеть, прибег к советуАстрологов, монахов, колдунов,Евреев, сорбоннистов, докторовИ всех, кто бродит с книгою по свету.Он говорит им так: «Без лишних слов,Скажите, как дела с моей любезной:По-прежнему ль она в любви вернаИ обо мне вздыхает ли она;Не смейте лгать; таиться бесполезно».Они советуются, вздор меля,На всех наречьях, думая о плате:Тот изучает руку короля,Тот чертит треугольники в квадрате,Один следит Меркурия полет,Другой псалмы Давида достает,Твердит «аминь», и шепчет, и поет,Иной, чертя круги, взывает к бесу,А тот в стакане изучает дно,Как было в древности заведено,Чтоб приподнять грядущего завесу.Устав потеть, шептать и колдовать,Они свидетельствуют громогласно,Что добрый Карл спокойно может спать:С Агнесою все обстоит прекрасно,Монарху своему она верна,И что благоприятствуют влюбленнымВсе силы неба, звезды и луна.Извольте верить господам ученым!Шандоса беспощадный духовникИспользовал благоприятный миг,И, несмотря на слезы, стоны, крик,Он овладел Агнесой грубой силой.Он счастие неполное постиг,Слепую страсть одну, без ласки милой,Союз без нежности, союз унылый,Которого любовь не признает.Взаимность сладкая – всего дороже!Скажите мне, на самом деле, кто жеПриятно время проводил на ложеС любовницей, что горько слезы льет,Царапается, губы не дает?Но этого монах не понимает,Он лошадь непокорную стегает,Нимало не заботясь, каковоКрасавице в объятьях у него.Влюбленный по уши в свою подругуПаж, побежавший в город поживей,Чтоб оказать избраннице своейДостойную заботу и услугу,Спешит домой. Ах, что он увидал!Пред ним монах, сей изверг беспощадный,Сей похотливец, мерзостный и жадный,Как зверь, свою добычу пожирал.При этом виде паж, кипя отвагой,Напал на сволочь с обнаженной шпагой.Тогда монаха нечестивый пылСамозащите место уступил.Вскочив с кровати, палку он схватилИ на Монроза опустил с размаха.Сцепились два отважные бойца,И запылали яростно сердца,Пажа – любовью, злобою – монаха.Счастливцы, чей удел – спокойный труд,Далеких сел благочестивый люд,Привыкли наблюдать вблизи дубравы,Как волк жестокий с мордою кровавойЗубами шерсть овцы несчастной рветИ кровь своей невинной жертвы пьет.А если добрый пес с зубастой пастью,Сочувствующий ближнего несчастью,Летит к нему стрелой – свирепый волк,Клыками издавая страшный щелк,Овечку полумертвую бросаетЛежать беспомощно в траве густой,Спешит к собаке, рвет ее, кусаетИ с недругом вступает в страшный бой;Израненный, он злобою пылает,Рычит и брызжет пеной и слюной;И всею силой своего сердечкаТрепещет за спасителя овечка.Здесь было то же самое: монахРассвирепевший, с палкою в руках,Дрался с Монрозом, полон зла и яда;И тут же – победителю награда —Агнеса на измятых простынях.Хозяин и хозяйка, дети, слуги,Услышав шум, бросаются в испугеНаверх. Они бегут со всех сторонИ гнусного монаха тащат вон.Все за пажа, все против негодяя,Всем по душе отвага молодая.Итак, Монроз свободен и спасен;С красавицей вдвоем остался он.Его соперник, дерзок, хоть сражен,Отправился служить святую мессу.Но как утешить бедную Агнесу?В отчаянье, что увидал МонрозЕе красы в столь недостойном виде,При мысли о позоре, об обиде,Красавица лила потоки слез.Стыдом терзаемая, только смертиОна желала в этот миг, поверьте,И повторяла лишь одно: «Увы,Я вас прошу, меня убейте вы!»«Как? Вас убить? – вскричал Монроз, не в силеСдержать волненья нежного. – Убить!Да если б даже вы и согрешили,Вы жить должны, чтоб грех ваш искупить.Подумайте, зачем вам жизнь губить.Вы злого ничего не совершили,Агнеса, дорогое божество!Все это грех монаха одного!»Хоть речь его была не слишком ясной,Зато огонь его влюбленных глазВнушил желанье грешнице прекраснойЗемную жизнь не прерывать тотчас.Пришла пора обедать. А печали(По опыту я это знаю, ах!)От века жалким смертным не мешали,Страдая, объедаться на пирах.Вот почему великие поэты,Добряк Вергилий и болтун Гомер,Которых с детства ставят нам в пример,Не упускают случай про банкетыПоговорить среди военных грозИтак, друзья, Агнеса и МонрозОбедать сели у кровати рядом.Сперва в стыдливой скромности своейОни не подымали и очей,Затем, случайным обменявшись взглядом,Оправились и стали посмелей.Известно каждому, что в цвете лет,Когда нет меры нашему здоровью,Недурно приготовленный обедВоспламеняет страсть. Горячей кровьюПылает сердце, полное любовью,Й мозг бутылкою вина согрет.Мы чувствуем приятное томленье,Ах, плоть слаба и сильно искушенье.Монроз влюбленный далее не могБороться с дьяволом в тот миг опасный;Упал он на колени и у ногКрасавицы молил: «Кумир прекрасный,О, сжальтесь над моей любовью страстной,Не то умру я тотчас, видит бог!Вы не лишите страсть награды милой,Которую злодей похитил силой!Он преступленьем счастлив был. Увы,Ужель не наградите верность вы?Она взывает! Иль вы так черствы?»Был довод недурен, скажу без лести;Красавица признала вес его,Но не сдалась сейчас же оттого,Что наслажденье с соблюденьем честиДля сердца нежного милей всего,И легкое в любви сопротивленьеЛишь подливает масло в упоенье.Но наконец Монроз счастливый, ах,Был утвержден в приятнейших правах,Войдя в благословенный рай влюбленных.Что слава Генриха пред этим? Прах!Да, королей свергал он побежденных.Да, Франция сдалась ему, дрожа,Однако сладостней судьба пажа.Но как обманчиво земное счастье!Как быстро рвется наслажденья нить!От чистого потока сладострастьяПрекрасный паж едва успел вкусить,Как вдруг отряд британцев подъезжает,Идет наверх, стучится, дверь ломает.Монах проклятый, ты, не кто иной,Так подшутил над нашею четой.Агнеса чувств лишилась от испуга;Хватают бритты и ее и друга;Обоих их к Шандосу поведут.К чему присудит их ужасный суд?Увы! Любовникам придется туго;По опыту уже известно им,Что Жан Шандос бывает очень злым.В глазах у них невольное смущенье,А на душе тревога и волненье,Но щеки вспыхивают ярче розПри мысли о недавнем наслажденье.Ах, что их ждет? Как встретит их Шандос?На счастье их, случилось, что в туманеДорогою ошиблись англичане,И показалось вдруг до двадцатиФранцузских рыцарей на их пути,Которым об Агнесе и ИоаннеПриказ был всюду справки навести.Когда сойдутся носом против носаДва петуха, любовника, барбоса,Иль узрит янсенист издалекаЛойолы бритого ученика,Или, ультрамонтанца[73] вдруг завидя,Дитя Кальвина смотрит, ненавидя,Сейчас же начинается играКогтей иль копий, клюва иль пера.Так точно даром время не теряютФранцузы и отважною гурьбой,Как соколы, на бриттов нападают,А те, конечно, принимают бой;Удары сыплются, мечи сверкают.Кобыла, что красавицу везла,Подобно всаднице, резва была;Она в пути вертелась и лягала,Прекрасную наездницу трясла;И вдруг как закусила удила:Ее ночная схватка испугала.Агнеса хочет слабою рукойЕе сдержать, но та галопом мчится.Напрасный труд! С неведомой судьбойКрасавице придется помириться.В разгаре боя не видал Монроз,Куда Агнесу резвый конь унес.Летит она, как ветер, в туче пылиБез отдыха уже четыре мили.Но утомился конь и свой полетУ монастырских задержал ворот.Кругом монастыря был лес тенистый;Река, блиставшая волною чистой,То медленно, то быстро, как стрела,Невдалеке извилисто текла.Поодаль холм зеленый возвышался;Он каждой осенью обогащалсяДарами сладкими, что дал нам Ной,Когда, покинув свой сундук большой,Предотвратил народов истребленьеИ выдумал вина приготовленье,За дни потопа утомлен водой.Кругом Помона с Флорой[74] молодойРазлили всюду нежную усладу,Блаженство обонянью, радость взгляду.Рай прародителей едва ли цвелРоскошнее, чем этот тихий дол;И не было еще полей на светеПрекрасней, чище, сладостней, чем эти.Вдыхая сей целительный эфир,Сердца смятенные позабывалиСвои обиды, муки и печали,И роскошь городов, и целый мир.Вздохнув, взглянула нежная АгнесаНа монастырь, белевший в чаще леса,На холм зеленый, реку, неба ширь.То был, читатель, женский монастырь.«Ах, наконец-то, – так она сказала, —Мне божия десница указалаМолитвы и невинности приют.Увы! Должно быть, воля провиденьяМеня сюда послала, чтобы тутОплакала свои я прегрешенья:Здесь чистые затворницы живут,Не ведая мирского заблужденья,А я известна до сих пор былаЛишь тем, что жизнь распутную вела».Агнеса, громко говоря все это,Заметила над воротами крест.Пред символом спасенья дольних местОна склонилась, верою согрета,И, чувствуя раскаянье в крови,Покаяться в грехах решила честно;Прийти нетрудно к вере от любви:То и другое – сладость, как известно.Игуменья отправилась в БлуаДва дня назад (возможность представляласьПоправить монастырские дела),А здесь ее наместницей осталасьСестра Безонь. Ей все повиновалось.Она, Агнесу увидав, велитОткрыть ворота, ласково встречаетНесчастную. «Войдите, – говорит, —Какой благой святитель посылаетНам эту гостью? Дивной красотойБлистаете вы, взоры удивляя.Скажите, вы не ангел, не святая,Которую господь нам шлет из рая,К обители смиренной и простойОсобенную милость проявляя?»Агнеса скромно отвечает: «Нет,Я та, которыми наполнен свет,Опутана греховной паутиной,И если в рай мне суждено попасть,То там мне место рядом с Магдалиной.Судьбы капризной роковая власть,Господь, а главное – мой конь примчалиМеня сюда в тревоге и печали.Грешней, чем я, отыщется едва ли;Но сердцем я не огрубела, нет;Ища добро, я потеряла след,Теперь нашла. Благодаренье богу,Который к вам мне указал дорогу».Ободрила почтенная сестраАгнесу, каявшуюся так мило,И, воспевая прелести добра,Пред нею двери кельи растворила.Там было чисто и освещено,Красиво убрано, цветов полно,Постель мягка и широка. Казалось,Что для любви она предназначалась.Агнеса радовалась от души,Узнав, как сладко каяться в тиши.Поужинав (об этом я ни разуНе умолчу, чтоб не вредить рассказу),Безонь сказала: «Милая сестра,Уже довольно поздно, спать пора.Вы знаете – лукавый, без сомненья,Захочет вас ввести во искушенье;Но против этого есть верный меч:Нам надо на одной кровати лечь;Тогда нечистый вас не испугает.Увидите, как это помогает».Агнеса добрый приняла совет:Они легли в постель и гасят свет.Агнеса, рано радоваться чуду:Судьба тебя преследует повсюду.Читатель! Я не в силах говорить.Сестра Безонь… Но пред таким моментомНельзя молчать! Я должен все открыть!Сестра Безонь – она была студентом,В наружности которого слилисьИ Геркулес, и нежный Адонис.Лет двадцать он имел, никак не боле,Был свеж, румян, силен и белокур.Игуменью – увы! – в земной юдоли,Как видите, преследовал Амур.Сестра-студент в покое и богатствеДовольно весело жила в аббатстве.Так некогда у Ликомеда жилПереодетый девушкой Ахилл[75]И с Деидамией блаженство пил.Едва в постель успела лечь АгнесаС монашенкой, как тотчас же нашла,Что перемена к лучшему (повесаВзялся за дело) в той произошла.Кричать, сопротивляться – мало толку,Когда овца попала в зубы к волку.Страдать безмолвно, не борясь со злом,Исходом лучшим было, без сомненья,Что размышлять! Да в случае такомИ времени-то нет для размышленья.Когда студент (ведь люди устают)Прервал на время свой усердный труд,Прекрасная Агнеса в сокрушеньеТак думала об этом приключенье:«Увы! не слышит бог мою мольбу,Как я желала бы остаться честной;Но трудно спорить с истиной известной,Что смертному не победить судьбу».

Конец песни десятой

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Англичане оскверняют монастырь. Сражение святого Георгия, патрона Англии, со святым Денисом, патроном Франции

Я расскажу вам без затей напрасных,Что утром два затворника прекрасных,Запретной негою утомлены,Лежали рядом, тесно сплетены,И видели счастливейшие сны.Ужасный шум заставил их проснуться.Кругом сверкают факелы войны,Смерть торжествует, стоны раздаются,Повсюду кровь и павшие видны.То конница британцев оголтелыхОсилила отряд французов смелых.Французы, оттесненные назад,С мечами наголо летят по лесу;Британцы, их преследуя, кричат:«Умрите иль отдайте нам Агнесу».Но где она? Кто знает, наконец?Старик Колен, пастух, седой мудрец,Сказал им: «Господа, пася овец,Я видел, как вошла в ворота этиКрасавица, милее всех на свете».«Агнеса!» – бритты радостно кричат:«Она в монастыре, сомненья нету,Идем, друзья!» Безбожным нет запрету;Перелезают стены, все громят,И волчья стая – посреди ягнят!Бегут, предавшись дикому веселью,Из спальни в спальню и из кельи в келью,В часовню, в погреб, в монастырский сад.Бесстыдники хватают что придется!Сестра Урсула, о сестра Мартон,В очах у вас смятенье, сердце бьется,Вы мечетесь – враги со всех сторон,Бежать хотите, путаетесь в юбке,Но все напрасно, бедные голубки!Вы обнимаете алтарь святой,Слова молитв коверкая с испугу.Но тщетно обращаетесь с мольбойВы к своему небесному супругу.Господне стадо на его глазахНеистовые нечестивцы, ах,Насилуют на самых алтарях,Не слушая их крик, их лепет детский.Я знаю, что иной читатель светский,Бесстыдный человек, монахинь враг,Плохой шутник, напыщенный дурак,Смеяться станет. Головы пустые,Им все смешно! Но, сестры дорогие,Вам каково, неопытным таким,Стыдливым, целомудренным, простым,Вздыхать и биться, сердцем холодея,В объятьях беспощадного злодея,Снося противных поцелуев грязь!От крови свежепролитой дымясь,Ответствуя на тихий стон проклятьем,Они мешают ненависть с объятьем,Неистовствуют, бога не страшась.Колючи бороды, свирепы руки,Дыханье отвратительно смердит,И жгут тела. Чудовищен их вид,А ласки причиняют только муки.В обители святой они совсемКак демоны, громящие Эдем.Ликуя, злодеянье с наглым взоромНевинных упивается позором.Мартон, свершительницей добрых дел,Барклай неумолимый завладел,Шипэнк жестокий и Уортон проклятыйГоняются за кроткою Беатой.Богохуленья, слезы и огонь.Вот в суматохе на сестру БезоньНапали двое, спереди и сзади;Студент напрасно молит о пощаде:То вопиющего в пустыне глас.Настигли хищники в святенном стаде,Агнеса благородная, и вас,И вы своей не избежали доли —Быть грешницей помимо вашей воли.Начальник святотатцев, рослый бритт,Бросается к сопернице Харит.Ему, о дисциплине помня свято,Агнесу уступают два солдата.Святое небо и в разгаре бедНам иногда ниспосылает свет.В тот час, когда исчадья Альбиона,Невиность попирая и закон,Творили мерзость посреди Сиона, —С высот небесных Франции патрон,Добряк Денис, насильем возмущенИ ловко за нос проведя святогоГеоргия – врага французов злого,Стремительно из рая мчится вон.Луча полдневного он не седлаетНа этот раз для спуска – оттого,Что тотчас бы заметили его.Он с богом тайны в договор вступает.Загадочное это божествоМошенникам нередко помогает(И это очень жалко), но поройЕго услуги ищет и герой;Во храме и дворце – он всюду нуженИ с нежными любовниками дружен.Дениса в облако он поместилИ незаметно наземь опустил,Святого окружив глубокой тайной,С предосторожностью необычайной.Денис в Блуа окольным шел путем;Святителю Иоанна повстречалась,Которая, на конюхе верхом,Проселочной дорогой пробиралась,Моля усердно, чтоб помог творецЕй отыскать доспехи наконец.Едва Денис заметил в отдаленьеСвою избранницу, он ей кричит:«О Девственница, Франции спасенье,Невинных и монархов крепкий щит,Иди! Я долее терпеть не в силе.Иди! И прояви священный гнев.Иди! Пускай спасительница лилийСпасет моих благословенных дев.Вот монастырь! Там зло одолевает: Скорей!»И Девственница поспешает.Святой Денис, ей замени слугу,Погонщика стегает на бегу.И вот Иоанна посреди военных,Которые терзают дам почтенных.Была она без платья. Некий бриттЕе увидел. Гнусный безобразникПодумал, что она пришла на праздник.Ему по вкусу героини вид,И в наготе, его привлекшей взгляды,Он грубо ищет низменной услады.Ему ответом был удар мечаВ нос! Негодяй упал с лицом багровым,Ругаясь громко непристойным словом,Тем, что, довольно коротко звуча,Таит намек на родственные узы;Его, к несчастью, любят и французы.«Остановитесь, нечисти сыны,Побойтесь бога, дети Сатаны!» —Кричит сурово этим оголтелымИоанна над его кровавым телом.Но нечестивцы, занятые делом,Не слушают ее призыва.Так побеги молодые жрет лошакИ окрика садовников не слышит.Иоанна, разъяренная вдвойнеПри виде их бесстыдства, гневом пышетИ, полная отваги, вся в огне,Летит бесстрашно от спины к спине,От ребер к ребрам и от шеи к шее,Святым копьем разя все горячее.И тот, который только начинал,И тот, который вот уже кончал,Ударом страшным по спине, по ляжке,Повержен – всякий на своей монашке;И, похотью еще напоены,Летят их души в лапы Сатаны.Один Уортон, злодей, могучий телом,Покончивший всех раньше с гнусным делом,Жестокий воин, Исаак Уортон,С монашенки вскочил один лишь он;Схватив оружье и меняя позу,Иоаннину встречает он угрозу.Вы наблюдали бой свирепый весь,Святой Денис, французов покровитель!Почтительно прошу, не подтвердите льТо, что Иоанна совершила здесь.Вскричала удивленная Иоанна:«О мой Денис, мой дорогой святой,Вот мой нагрудник и камзол, как странно!Да ведь на нем и шлем небесный мой!О, что я вижу! Негодяй проклятыйТобой подаренные носит латы! »Все это было верно. Дело в том,Что (вы, читатель, не забыли это)Агнеса их надела и потомБыла Шандосом вскоре же раздета.Оруженосец рыцаря УортонТеперь был в эти латы облечен.Иоанна д'Арк! На удивленье мируТы занесла десницу из десницЗа честь, за королевскую порфируИ за невинность сотни голубиц,Которых твой патрон хранил неважно.Он молча созерцает, как отважноТы собственные латы сгорячаРазбить готова взмахами меча.В ужасном подземелье Этны дальнейВулкана одноглазые друзьяСтучат по искрометной наковальнеКуда слабее, чем рука твоя,Когда они, сильны, свирепы, дики,Куют оружье своему владыке.Надменный бритт, закованный в булат,Смущенный, отступает шаг назад,Дивясь тому, как ловко и как меткоЕго колотит голая брюнетка.Обезоружен этой наготой,Боясь ее коснуться, как святыни,Он держит меч трепещущей рукойИ только защищается отныне,Любуясь прелестями героини.Отсутствие Дениса-добрякаМеж тем святой Георгий замечает;Он понял тотчас же, что помогаетФранцузам их патрон исподтишка.Законною тревогою объятый,Он озирает горние палатыИ наконец, сомнения гоня,Велит подать известного коня.Коня подводят, и, закован в латы,С копьем в руке, святой во весь опорПускается в неведомый простор,Где сонм шаров светящихся мелькает,Которые мечтательный Рене[76]В тончайшем прахе, в вихревой волнеБез устали вращаться заставляет,Несчетных звезд неистовый циклон,Где все покорно воле притяженьяИль, может быть, о фантазер Ньютон,Полету твоего воображенья.Разгневанный Георгий на летуОдолевает эту пустотуИ скачет по святителеву следу,Когда Денис уже трубит победу.Так ночью зажигает небосводЛучами ослепительного светаВнезапно налетевшая кометаИ поражает ужасом народ;Трепещет папа; в горе, поселянеНеурожай предчувствуют заране.Едва святой Георгий вдалекеУзрел Денисов облик, для примераОн грозное копье потряс в рукеИ произнес, совсем как у Гомера:«Соперник немощный, Денис, Денис,Поддержка нечестивцам и смутьянам,Ты, значит потихоньку сходишь внизИ пакостишь героям англичанам!Начертан ход событий на века:Ни твой осел, ни женская рукаНад ним не властны. Бойся ж, бойся местиТебе, Иоанне и французам вместе!Уже твоя трясучая башкаС убогих плеч однажды отлетела;Ее вторично отделить от телаНе постесняется моя рука;Достойный пастырь воровского края,Которому ты милости творишь,Снеси ее еще разок в Париж,Держа в руках и нежно лобызая».Ответил, руки к небесам воздев,Патрон прекрасной Франции смиренно:«Святой Георгий, мой собрат почтенный!Ты все еще не позабыл свой гнев?Давно в раю мы обитаем оба,А в сердце у тебя все та же злоба.Как! Мы, которым ото всех почет,Почиющие в драгоценных раках,Не сеем мира, а, наоборот,Проводим время в бесполезных драках?Зачем упорно хочешь ты войныВзамен спокойствия и тишины?Зачем святителей твоей страныМутить обитель рая так и тянет?Безбожники британцы! Есть пределДолготерпенью. Гром небесный грянет,И за свершителей ужасных делМолить всевышнего никто не станет.Ужасен будет грешников удел.Заступник рьяный адовых исчадий,Святитель желчный, я тебя молю,Будь кротче! Не мешай мне, бога ради,Помочь своей стране и королю!»При этой речи, от волненья красный,Георгпй вспыхнул яростью ужасной;И, слушая, что говорит француз,Он всей душою рвется в бой опасный,Предполагая, что соперник – трус.Он налетает, взорами сверкая,Как сокол, пташку встретив на пути.Денис, благоразумно отступаяИ времени напрасно не теряя,Осла крылатого зовет: «Лети,Лети сюда, чтоб жизнь мою спасти».Так говоря, он позабыл, конечно,Что жизнь его не прекратится вечно.Осел наш возвращался в этот мигИз солнечной Италии обратно(Зачем, куда – читателю понятно).Дениса доброго услышав крик,К святителю он быстро подлетает,С лазурной высоты спускаясь вниз.Взобравшись на спину ему, ДенисБулат британца павшего хватаетИ, яростно размахивая им,Вступает в бой с соперником своим.Георгий, обозленный, наступаетИ делает мечом ужасный взмахНад головой святого. Но сноровкаНе помогла. Тот уклонился ловко,И голова осталась на плечах.Вновь всадники несутся друг на друга,Сверкают лезвия, звенит кольчуга.Какая мощь, какая красота!Упоены отвагою своею,Стараются попасть в забрало, в шею,В сиянье, в пах и в прочие места.Оспаривая друг у друга славу,Они победы отдаляли миг,Как вдруг неистовый раздался крик:Осел запел ужасную октаву,Которая все небо потрясла;И Эхо повторило крик осла.Георгий побледнел. Денис смышленый,Использовав момент, удар нанесИ отрубает у героя нос.Обрубок катится, окровавленный.Хоть нету носа, но отвага есть;В душе Георгия пылает месть.С проклятием он бога поминаетИ, яростный удваивая пыл,Заступнику французов отрубаетТот член, что Петр у Малха отрубил.Святой осел пронзительно завыл,И райские чертоги содрогнулись.Небесные ворота распахнулись;Блистательный архангел Гавриил,Своими огнезарными крыламиСпокойно рассекая высоту,В пространстве показался над бойцами,Неся в руке лилейной ветку ту,Что веяла когда-то, зеленея,В божественной деснице Моисея,Когда он в море, покидая Нил,Египетское войско утопил.«Что я тут вижу? – закричал сердитоАрхангел на дерущихся святых. —Как! Слава аналоев золотых,Смиренье, крест – все вами позабыто!Приличны страсти и огонь войныДля тех, что женщинами рождены.Пусть, вечно недовольные собою,Безумцы смертные, земли сыны,С мирскою ратоборствуют судьбою.Но вас зачем сражаться черт понес!Чего вы меж собой не поделили?Блаженство ли наскучило вам, илиС ума сошли вы? Боже! Ухо! Нос!Как вы решились, дети совершенства,Позабывая вечное блаженство,Сражаться, крови не щадя своей,Из-за каких-то жалких королей!Довольно! Слушаться меня живей,Иль с раем вам придется распроститься.Я вам приказываю помириться.Вы, господин Денис, берите носИ помолитесь, чтобы он прирос.Георгий-злюка, ухо подберитеИ поскорей на место водворите».Денис послушный тотчас же спешитИсполнить все, что Гавриил велит.Георгий тоже поднимает ухоС травы. Соперники бормочут глухо«Oremus», умилительный для слуха.Все пристает прекрасно. Все спешитНемедленно принять обычный вид.И нос и ухо прирастают плотно,От ран не остается и следа:Настолько тело жирно и добротноУ жительниц небесных, господа!Тут Гавриил начальническим тоном«Теперь поцеловаться!» – говорит.Добряк Денис, не помнящий обид,Охотно, первый, поцелуй дарит.Георгий покоряется со стоном,Клянясь в душе, что после отомстит.Затем архангел следом за собоюВелит лететь смирившимся святымВ цветущий рай дорогой голубою,Где сладостный нектар готовят им.Вы сомневаетесь, читатель строгий,В моих словах? Я, право, не солгал.У стен, что ток Скамандра омывал,Не раз в боях участвовали боги.И разве не поведал вам МильтонПро ангелов крылатый легион,Который бился в голубых просторах?Как щепками, швырял горами онИ применял, что много хуже, порох.Коль Сатана и Михаил сошлисьКогда-то в небесах, чтоб насмерть биться,Тем более Георгий и ДенисМогли друг другу в волосы вцепиться.Но если мир на небесах зацвел,То человеческий унылый долБыл, как обычно, преисполнен зол.Благочестивый Карл к Агнесе милойЛетел мечтой, страдая с прежней силой.А между тем Иоанна с торжествомРаботала блистающим мечом;Ее соперника ждала могила:Она ему то место отрубила,Которым монастырь позорил он;Пошатываясь, Исаак УортонРоняет меч, проклятье изрыгаетИ, нераскаявшийся, умирает.Монахинь древних величавый строй,Увидев, что неистовый геройЛежит во прахе, кровию измазан,Воскликнул «Ave», в радости живой.Что, чем грешил злодей, тем и наказан.Сестра Беата, чей девичий стыдНе пощадил неумолимый бритт,Благодарила небо с тихим стоном,Тайком любуясь яростным Уортоном,И причитала сладко, прочим в лад:«Увы! Никто так не был виноват».

Конец песни одиннадцатой

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Монроз убивает духовника. Карл находит Агнесу, утешавшуюся с Монрозом в замке Кютандра

Я поклялся, что сух и точен буду,Мораль и отступленья позабуду,Но бог любви всесилен, и перомМоим он, как ему угодно, водит.Пишу я все, что в голову приходит,Капризным вдохновляем божеством.Красавицы! Девицы, вдовы, жены,Амуром созванные под знаменаЗаманчивой, но яростной войны,Бывает так, что двое влюбленыВ одну из вас. Во всем они равны:В талантах, в грации, в любви до гроба.К себе располагают сердце оба:Трепещет грудь, Амур велит любить,И вы не знаете, как поступить.Учителя рассказывают в школахИсторию осла (не из веселых)[77].Сему ослу был кем-то принесенОбед в двух мерках и поставлен онНа равном расстоянье с двух сторон.Томимый этим искушеньем равно,Осел не знал, какой избрать удел,Стоял, ушами шевеля, не елИ, равновесье сохранив, бесславноОт голода, близ пищи, околел.Страшитесь следовать таким примерам,Мои красавицы! Поверьте мне:Шепнув «твоя» обоим кавалерам,Окажетесь вы счастливы вдвойне.Вблизи обители благословенной,Увы, опустошенной и растленной,Где за своих монахинь отомстилДенис рукою Девы вдохновенной,На берегу Луары замок былС боями, башнями, мостом подъемным,С глубоким рвом, который окружалСтоячею водой высокий вал,С величественным парком, дряхлым, темным,Куда полдневный луч не проникал.В прекрасном замке этом был сеньоромБарон Кютандр, старик с орлиным взором.Гостеприимно всех встречали там.Барон Кютандр, добряк меж добряками,От сердца радовался всем гостям.Французов, бриттов – всех он звал друзьями;Будь странник босиком иль в сапогах,Принц, турок, женщина или монах —Всех принимал охотно рыцарь старый,Но требовал, чтоб приходили парой.Своей причуды вовсе не тая,Он блюл ее суровее законаИ нечета не признавал. СвояФантазия у каждого барона.Когда попарно гости шли к нему,Все было превосходно, но тому,Кто приходил один, бывало худо:Он голодал и долго ждал, покудаДругой не подкрепит его права,Совместно с ним составив цифру два.Иоанна, облачась в доспехи брани,Бряцавшие на величавом стане,С Агнесою, под вечер, без труда,Ведя беседу, прибыла туда.Монах, не потерявший их следа,Монах, исполнен злобы и нечестья,Подходит к стенам мирного поместья.Как волк, которым бедная овцаБыла обглодана не до конца,Стуча зубами и сверкая взором,Вокруг овчарни крадется дозором,Так этот англичанин, поп и вор(В душе пылает похоть, алчен взор),Отыскивал, блуждая ночью темной,Добычу, отнятую у него.Звонит, вопит он. Слуги одногоУвидев гостя, грузный и огромныйСейчас же поднимают мост подъемный,И духовник Шандоса, поражен,Цепей тяжелых слышит гулкий звон;Подъемный мост на воздух вознесен.При этом зрелище – судите сами,Кто стал божиться? Гнусный духовник.Он бесновался, он махал руками,Хотел кричать, но в горле замер крик.Нередко наблюдаем мы в окошко,Как, пробираясь между черепиц,Пытается из голубятни кошкаДостать когтистой лапкой милых птиц.Она глядит свирепо, и с испугуБедняжки жмутся в глубине друг к другу.Монах еще сильнее был смущен,Когда под деревом заметил онКрасавца с золотыми волосами,С отважным взглядом, с черными бровями,С пушком на подбородке, в цвете сил,Блистающего красотою смелойИ молодостью, розовой и белой.То был Амур, или, верней, то былПрекрасный паж: Монроз осиротелыйИскал предмет своей любви день целый.Блуждая так, он в монастырь попал.Его улыбка всех сестер пленила,Он был ничуть не хуже Гавриила,Который их с небес благословлял.И каждая при взгляде на МонрозаКраснела, точно молодая роза,Шепча: «Зачем он не пришел в тот час,Господь, когда насиловали нас!»Все окружили юношу зараз,И вот, узнав, что ищет он Агнесу,Игуменья коня ему даетИ провожатого, чтоб он по лесуНапрасно не плутал и без хлопотДоехал до Кютандровых ворот.Монроз спешит и видит, подъезжая,Стоящего у моста негодяя.Тут, злобою и радостью пылая,Кричит он: «А! Так это ты, подлец!Клянусь Шандосом и святою мессой,Нет, более того, клянусь Агнесой,Что будешь ты наказан наконец».Монах отчаянный не отвечает,Рука его от ярости дрожит.Берет он пистолет, курок спускает:Бац! Порох вспыхивает и блестит,Шальная пуля наугад летит,Но направляемый рукой заблудшей —Из выстрелов, конечно, самый худший.Паж метко целится и сразу – хлопУжасного монаха в медный лоб,Где подлых замыслов была обитель.Тот падает. Прекрасный победитель,Внезапный сострадания порывОтзывчивой душою ощутив,«Ах! – произнес. – Умри, по крайней мере,Как человек, в раскаянье и вере.Прочти «Те Deum». Ты собакой жил,Так помолись, чтоб бог тебя простил».«Нет, – отвечал преступник рясоносный, —Прощай, прощай, я к дьяволу иду!»Сказал – и умер. Дух его поносныйУмножил первый легион в аду.В то время, как монаха в полном сбореВстречал, вздувая пламя, сонм чертей,Благочестивый Карл, с тоской во взоре,Вздыхая по возлюбленной своей,Гулял верхом, чтоб успокоить горе,Унылый, со своим духовником.Читателю еще он незнаком.Я парой строк сейчас исправлю этоИ поясню, кто ради этикетаБыл к королю, как ментор, приближен.Он снисхожденье возводил в закон:Добра и зла неточные мерилаПриятно зыблила его рука,Его улыбка смертным говорила,Что ноша добродетели легка.Он отпускал грехи во имя веры,Имел приятный голос и манеры,Все примечал и превосходно льстил,Всегда любезный и на все согласгтый.Аббат монарха Франции прекрасной(Он имя Бонифация носил)Ученейшим доминиканцем был.Прощая слабости людей охотно,Он набожно и сладко говорил:«Как жаль мне вас! Со стороны животнойУязвлены вы. Это доля всех.Любить Агнесу несомненный грех,Но этот грех простится всех скорее.Народ господень, древние евреи,Ему нередко предавались.Сам Отец всех верующих, Авраам,Решил иметь ребенка от Агари, —Его пленил служанки юной взгляд,Недаром возбуждавший ревность в Саре.Иаков на двух сестрах был женат.Все патриархи жили в сладкой сменеРазличнейших любовных наслаждений.Старик Вооз – и тот решил позватьСтаруху Руфь с ним разделить кровать.Натешившись с Вирсавией вначале,Давид великий прожил без печалиДушой и телом в избранном серале.И храбрый сын его, известный тем,Что волосы врагам его предали,Раз переведал весь его гарем.Вам ведома и участь Соломона:Он был мудрец, пророк и веры щит,Иеговы опора, меч закона,И волокита был из волокит.Так было с первого грехопаденья.Так есть и будет – это доля всех.Утешьтесь! Юность ищет наслажденья,А старость мудрая замолит грех».«О, – Карл промолвил, – ваша речь прекрасна,Но, к сожаленью, я не Соломон.Он счастлив был, а я скорблю ужасно.Имел любовниц целых триста он,А я одну, и с этой разлучен».По носу слезы потекли, мешаяУнылому монарху говорить.Тут видит он, во всю несется прытьКакой-то всадник, реку огибая,Подпрыгивая на седле смешно.Король узнал в нем толстяка Бонно.Вы знаете, наперсник тайны милойНеотразимой обладает силой,Когда терзает нас разлуки гнет.Король, взволнован, как при виде чуда,Кричит ему: «Кой черт тебя несет?Что делает Агнеса? Сам откуда?Где взор ее блестит светлей зари?Скорей же отвечай мне, говори!»Бонно, монаршим не смущен допросом,От точки и до точки рассказалО том, как куртку он переменял,Как поваром вождя британцев стал,Как он удачливо порвал с Шандосом,Когда в бою забыли про него,Чем он обязан хитрости и чуду;Как он красавицу искал повсюду;О том, что знал, наговорил он груду;А, собственно, не знал он ничего:Не знал он рокового приключенья,Монаха страсти, не пропавшей зря,Любви пажа, исполненной почтенья,И мерзости в стенах монастыря.Все злоключения перебирая,Вздыхая, плача и считая дни,Судьбу и злых британцев проклиная,Еще печальней сделались они.Настала ночь. Сияя кротко миру,Медведица направилась к надиру[78].Задумчивому королю аббатСказал: «Уж поздно, в это время спятИль ужинают все без исключенья,Будь то король или монах простой».Карл, горестно поникнув головой,Тая в груди любовные мученьяВсе из-за той, которую искал,Не отвечая, молча поскакал,И очутились перед замком вскореВсе трое – Карл с аббатом и Бонно.Прах пастыря, погрязшего в позоре,Швырнувши, как негодное бревно,В канаву, паж, задумчивый и томный,Глядел с досадою на мост подъемный,Который разделял его и ту,Чью мысленно ласкал он красоту.Трех всадников увидев в лунном свете,Он сладкую надежду ощутил,Что выручат его сеньоры эти,И выступил вперед, пригож и мил,Скрывая имя и любовный пыл.Как только с ними он заговорил,К себе внушил Монроз расположенье.Он королю понравился. АббатНа нем остановил елейный взглядИ пастырское дал благословенье.Они составили все вместе чет.Мост тотчас опускается, и вотКоней копыта с грохотом суровымСтучат по доскам четырехдюймовым.Толстяк Бонно на кухню поспешилИ принялся за ужин у камина.Аббат колена тотчас преклонилИ набожно творца благодарил;А Карл, принявший имя дворянина,Почтенного Кютандра отыскал.Барон, с приветом (он еще не спал),Ведет его к роскошному покою.Карл только одиночества желал,Чтоб насладиться нежною тоскою;Он об Агнесе лил потоки слез,Не зная, где искать свою подругу.Осведомленнее был наш Монроз.Он очень ловко расспросил прислугу,Где спит Агнеса, где ее покой,Все осторожным взглядом замечая.Как кошка, что идет, подстерегаяЗастенчивую мышку, чуть ступая,Неслышною походкой воровской,Глазами блещет, коготки готовитИ, жертву увидав, мгновенно ловит, —Так юный паж, к красавице спеша,На цыпочках, едва-едва дыша,Шел ощупью, и наконец завесаОтдернута, и перед ним Агнеса.Быстрей, чем пуля из ружья летит,Быстрее, чем железные опилкиПритягивает яростный магнит,Войдя, любовник, молодой и пылкий,Пал на колена пред софой, где спитЕго красавица, подобно розе,В непринужденной и прелестной позе.Для размышленья не было ни сил,Ни времени. Огонь их подхватилВ одно мгновенье ока. В раскаленныхЛобзаньях нежные уста влюбленныхСлились. Заволокло желанье взор.Слова любви? Они остались в горле.Их языки друг друга нежно терли,И был красноречив их разговор.О, вздохи нег, безмолвье упоенья,Прелюдия оркестра наслажденья!Но этот сладостный дуэт прерватьПришлось им по причине неизбежной.Агнеса помогла рукою нежнойПажу постылые одежды снять.Век золотой не знал их, безмятежный;Придуманная, чтобы нас стеснять,Противная природе, эта шкураВсего невыносимей для Амура.Кто это, боги! Флора и Зефир?Психея ли божка любви ласкает?Венеру ли твой юный сын, Кинир,В объятьях сжал, позабывая мир,Меж тем как Марс ревнует и вздыхает?Карл, этот Марс французский, уж давноВздыхает рядом в обществе Бонно.Он ест задумчиво и пьет печально.Старик слуга, болтлив професьонально,Чтоб мрачное высочество развлечь,Никем не прошенный, заводит речьО том, что на дворянской половинеСпят двое путешественниц – однаБрюнетка с гордым видом героини,Другая – точно лилия нежна.Карл вздрогнул: «Ах, Агнеса, где ты, где ты?»Он заставляет повторить приметы:Какие волосы, улыбка, цветЛица и глаз, сложенье, сколько лет.Он узнает своей любви предмет,Ее, жемчужину земных жемчужин,И, убежденный, забывает ужин.«Прощай, Бонно! Я к ней бегу тотчас».Сказал – и улетел, стуча при этом:Король, он редко прибегал к секретам.«Агнеса!» – повторял он столько раз,Что до Агпесы крики долетели.Чета любовников дрожит в постели.Как избежать беды им, вот вопрос.Но был изобретателен Монроз.Он замечает в выступе светлицыПодобие молельни иль божницы,Алтарь миниатюрный, где поройЗа деньги служит капуцин седой.Пустая ниша в глубине альковаЕще ждала пристойного святого,Закрытая завесой голубой.Что делает Монроз? Быстрее мышиЗа занавескою в алтарной нишеОн быстро прячется и впопыхах,Конечно, забывает о штанах.Король вбегает в спальню, обнимаетСвою Агнесу, нежный вздор меля,И, весь в слезах, использовать желаетПрава любовника и короля.Святой за занавескою, с тоскоюВсе это видя, испускает стон.Король подходит, трогает рукоюИ восклицает, крайне удивлен:«Отцы святые! Черт! Я это вскрою!»В нем полуревность, полустрах кипит.Он дергает порывисто и резко —И падает с карниза занавеска.Прекрасный паж, испытывая стыд,Спиною повернулся. Выделяясь,Белело то, что в дни былых победМогучий Цезарь, вовсе не стесняясь,Вручал тебе, красавец Никомед,За что Великий Грек во время оноОсобенно любил Гефестиона,Что Адриан явил средь Пантеона…Герои, сколько слабостей у вас!Читатели, вы помните ль рассказО том, как, в сердце вражеского стана,Уснувшего Монроза нежный задТремя цветами лилии подрядНочной порой украсила ИоаннаИ как святой Денис ей помогал?При виде лилий и при виде задаКороль смутился и молиться стал,Вообразив, что это козни ада.Агнесу жгут раскаянье и страх,Она теряет чувства, крикнув: «Ах!»Взволнованный король, в порыве муки,Зовет, держа несчастную за руки:«Сюда! Здесь дьявол!» Слыша эти звуки,Встревоженный монах, забыв еду,Спешит помочь попавшему в беду;Испуганный Бонно, пыхтя, несется;Иоанна пробудилась и беретсяЗа добрый меч, что в битвах закален,Готовая на бой идти отважно;И только в спальне у себя барон,Не слыша ничего, храпел протяжно.

Конец песни двенадцатой

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Выезд из замка Кютандра. Сражение девы с Жаном Шандосом; странный боевой обычай, коему подчинена и Дева. Видение отца Бонифация. Чудо, спасающее честь Иоанны

То золотое время года было,Когда в течении своем светилоНочь убавляет, прибавляя к дням,И, улыбаясь благосклонно нам,Плывет по европейским небесам,Не торопясь пересекать экватор.То был твой праздник, о святой Иоанн,Прославленный Иоанн, пустынь оратор.Ты возвестил для всех времен и стран,Что грешникам залог спасенья дан,И я люблю тебя, пророк великий.Другой Иоанн по лунным областямС Астольфом путешествовал и тамВернул рассудок другу Анджелики,Коль верить Ариостовым словам.Иоанн Второй, верни и мне мой разум!Ты своего не отвращал лицаОт сладостного, дивного певца,Который пестро сотканым рассказомВластителей Феррары веселил;Ему ты строфы вольные простил,Которые тебе он посвятил;Прошу и я о помощи чудесной:Я в ней нуждаюсь. Ведь тебе известно,Что против героических годов,Когда гремела Ариоста лира,У нас гораздо больше дураков.Спаси меня от всех болванов мира,От всех хулителей моих стихов.Порою шутки легкая отрадаСойдет, смеясь, мой труд развеселить,Но я серьезен, если это надо,И только не желаю скучным быть.Води моим пером и в сени вечнойСнеси Денису мой привет сердечный.В окошко выглянув, Иоанна д'АркУвидела, что полон войска парк.Гарцуют рыцари, горды собою,Дам посадив на крупы лошадей;Сто грозных всадников, готовы к бою,Бряцают сталью копий и мечей.На ста щитах кочующей ДианыДрожащие играют огоньки;Ста шишаков колеблются султаны,И, развеваясь посреди поляныНа древках копий, будто мотыльки,По ветру вьются пестрые флажки.Иоанна д'Арк решила, что ворваласьБританцев рать со стороны реки.Но героиня наша ошибалась, —Ошибки в бранном деле не редки,Как, впрочем, и в других делах. Бывало,Впросак и наша Дева попадалаБез помощи Денисовой руки.Но нет, не властелины ОкеанаПришли Кютандр осыпать градом пуль,А Дюнуа вернулся из Милана,Герой, которого ждала Иоанна,И с Дюнуа – прекрасный Ла Тримуйль,Который с нежной Доротеей вместеТак долго странствовал по всем краям,Любовник постоянный, рыцарь чести,Защитник ревностный прекрасных дам.Избегнув мести своего злодея,О родине нисколько не жалея,С ним путешествовала Доротея.Итак, составив четное число,Все это воинство в Кютандр вошло.Иоанна мчится вниз; король решает,Что это бой, и следом поспешает,Палаш блистающий в руке держаИ бросив вновь Агнесу и пажа.Был юный паж счастливей без сравненья,Чем тот, кто славой свой украсил трон.Чистосердечно он вознес хваленьяСвятителю, чье место завял он.Ему пришлось одеться как попало.Одной рукою прикрывая грудь,Красавица другою помогалаСчастливцу панталоны натянуть.Ее уста, прекрасные, как роза,Дарили поцелуями Монроза.Рука, полна желанья и стыда,Все время попадала не туда.Спустился в парк, не говоря ни слова,Монроз прекрасный. Господин аббатПри виде Адониса молодогоВздохнул печально и потупил взгляд.Меж тем Агнеса привела в порядокЛицо, улыбку, речь и волны складок.Монарха отыскавший своего,Стал Бонифаций уверять его,Что это милость божья, что чудесныйСвятое место посетил гонец,Что Франции прекрасной наконецЗнак явный подан милости небесной,Что англичан отныне ждет беда.Король поверил; верил он всегда.Иоанна подтверждает эти речи:«Нам помощь шлет всевышнего рука;Великий государь, вас ждут войска,Спешите к ним скорей для новой сечи».Тримуйль и благородный ДюнуаСвидетельствуют, что она права.Стоявшая невдалеке, робея,Пред королем склонилась Доротея.Агнеса обняла ее, и вотИз замка выезжает гордый взвод.Смеются часто небеса над нами.Вот и тогда их равнодушный взглядСледил, как бодро двигался полямиГероев и любовников отряд.Прекрасный Карл с Агнесой нежной рядомДарил возлюбленную пылким взглядом,И, королевской верностью горда,Приветная, похожая на розу,Красавица кивала иногда —Какая слабость! – юному Монрозу.Молитву путников творил аббат,Но очень часто, утомленный ею,Он направлял медоточивый взглядТо на Агнесу, то на Доротею,То на Монроза и на требник вновь.Доспехи в золоте, в груди любовь —Вот Ла Тримуйль! Он гарцевал, ликуя,С прекрасной Доротеею воркуя.Нежна, застенчива и влюблена,Твердила о своей любви она,Украдкою любовника целуя.Он повторял ей, что одну мечтуХранит в душе: окончив подвиг чести,На лоне наслажденья в ПуатуЗажить с возлюбленной прекрасной вместе.Иоанна, девственной отваги цвет,Одета в юбку и стальной корсет.В великолепном головном уборе,На благороднейшем осле своемБеседовала важно с королем,Но душу ей, увы, терзало горе.Порой Иоанна испускала стон,Раздумывая с видом невеселымО Дюнуа: ей рисовался онВ воспоминаньях совершенно голым.Бонно, едва переводивший дух,Украшен бородою патриарха,Шел, как слуга великого монарха,В хвосте, заботясь о хозяйстве. ДвухЛенивых мулов вел он с индюками,Цыплятами, вареньем, пирогами,Вином, отборными окороками.В то время Жан Шандос меж диких скалИсчезнувших любовников искалИ показался вдруг на поворотеГероям, размышлявшим об Эроте.Порядочная свита с ним была,Но были там лишь грубые вояки,И прелесть женская в ней не цвела,На нежных лицах не пылали макиИ на сосках бутоны алых роз.«О, о! – воскликнул грозно Жан Шандос, —У вас, я вижу, две, нет, тридевицы,Французы, род презренный и смешной,А у Шандоса нету ни одной!Без проволочек, я хочу сразиться,Стоит Фортуна за моим плечом.Я вызываю вас. Мы будем битьсяПопеременно шпагой и копьем!Пускай выходит драться, кто посмеет.Тому, кто в поединке одолеет,Из трех любая пусть принадлежит».Бесстыдством оскорбленный, Карл дрожитОт гнева, тотчас за копье берется,Но Дюнуа великий говорит:«Сеньор, позвольте мне за вас бороться».Сказавши это, он летит вперед.Но Ла Тримуйль прекрасный в свой чередКричит: «Нет, я! » Никто не уступает.Толстяк Бонно им жребий предлагает.Так в героические временаНа узелки тянулись именаГероев, доблестной искавших смерти.Так участь избираемых в конвертеТаит республиканская страна.И если смею приводить примеры,Достойные неоспоримой веры,Я вам скажу, что и святой МатвейТак утвержден был в должности своей.Дрожит за короля, кряхтит, вздыхаетДобряк Бонно и жребий вынимает.С высот сияющих святой ДенисГлядит с отеческой улыбкой вниз,Любуясь Девственницею могучей,И направляет бестолковый случай.Он счастлив: узелок Иоанной взят.Ему хотелось, чтобы вновь, без страха,Забыв мечты и гнусного монаха,Она схватила боевой булат.Священною отвагой обуянна,За кустик скромно прячется Иоанна,Чтобы надеть кольчугу, юбку снять,Из рук оруженосца меч принять,И наконец, исполненная гнева,На своего осла садится Дева.Колени сжав, она копьем трясет,Одиннадцати тысяч дев зоветСебе на помощь силу. А ШандосуНельзя к святым показывать и носу,И, как безбожник, он на бой идет.Бросается к Иоанне Жан проклятый.Их мужество равно, блистает взор;Осел и конь, закованные в латы,Почуяв шпоры, мчат во весь опор.И крепкий лоб, такой же лоб встречая,Рождает в воздухе зловещий треск.Кровь лошади струится, обагряяРазбитого доспеха мрачный блеск.Раздалось эхо страшного удара;Неистовый пронесся крик осла;И, разом выбитые из седла,Лежат герои. Привязав два шараК веревкам одинаковой длины,Пустите их с двух точек полукруга:Они стремятся, ярости полны,С размаху налетают друг на друга,И оба сплющены в единый миг;Их вес и натиск был равновелик.Взволнованы французы, как и бритты.Они страшатся, что бойцы убиты.Спасительница Франции, увы,Как ни храбры, как ни прекрасны вы,Но такова уж женская натура:Сильней Шандосова мускулатура,Устойчивее ноги, крепче кость.Он вскакивает, источая злость.Иоанна тоже хочет встать во гневе,Но помешал ей глупый взбрык осла,И на лопатки, как и должно деве,Иоанна побежденная легла.Шандос решает, что в ужасной схваткеИм Дюнуа положен на лопаткиИль там король. Спешит узнать Шандос,Кому он поражение нанес.Снимает шлем и видит смоль волос,Глаза прекрасные. Снимает латыИ видит, изумлением объятый:Пред ним две груди, прелестью равны,Разделены, округлы и нежны,На них цветут два алые бутона,Как розы две у тихого затона.Предание гласит, что в этот часШандос творца прославил в первый раз:«Она моя, надменная Иоанна,Опора Франции досталась мне!Клянусь святым Георгием, желаннаМне Девственница гордая вдвойне.Пускай святой Денис меня осудит:Марс и Амур – моя защита будет».Оруженосец вторил: «Да, милорд,Упрочьте судьбы английского трона.Отец Лурди в уверенности тверд,Что Франция не понесет урона,Пока верней, чем Лациума щит,Вот эта девственность ее хранит,Сулящая отчизне нашей беды.Берите с бою этот стяг победы».«Да, – отвечал британец, – их оплотТеперь становится моим уделом».Иоанна бедная, дрожа всем телом,Обеты всевозможные даетДенису, лишена защиты лучшей.Герой прекрасный, Дюнуа могучийВздыхает. Что поделать может он,Раз поединка свято чтут законВсе нации? Какой ужасный случай!Копыта врозь, с поникшей головойИ уши опустив, с Иоанной рядомЛежит осел; с глубокою тоскойСледит он за Шандосом смутным взглядом,Давно питая в сердце тайный пылК прекрасной девственнице, полной сил, —Строй нежных чувств, которые едва лиОслы простые на земле знавали.Доминиканец тоже стал дрожать:Его пугает злой британский воин.Он, главное, за Карла неспокоен:Вдруг, чтобы честь отчизны поддержатьИ дерзкому не дать над ней глумиться,Король с Агнесою соединится,И в те же воды повернут свой рульС прекрасной Доротеей Ла Тримуйль?Он стал под дубом, с горьким сокрушеньем,И предался печальным размышленьямНад действием и над происхожденьемПриятного греха, чье имя блуд.Почтенный брат, уединившись тут,Был осенен таинственным виденьем,Похожим на пророческие сныИакова, проныры в рукавицах,Нажившего кой-что на чечевицах,Как делают Израиля сыны.Старик Иаков увидал когда-тоВ вечерний час на берегу ЕвфратаБаранов, лезших на хребты овец,Которые встречали их покорно.В том, что увидел наш святой отец,Таились мудрости не меньшей зерна.Он видел рыцарства грядущий цвет,Он наблюдал, как баловни победС роскошными красавицами рядомИх пожирали сладострастным взглядом,И каждого их них (о, козни зла!)Любовь неудержимая влекла.Так в дни весны, когда, с небес слетая,Зефир и Флора дарят жизнь цветам,Разноголосая пернатых стаяЛюбовью тешится по всем кустам;Целуются стрекозы здесь и там,А львы бегут с рыканьем исступленнымК своим подругам, страстью истомленным.Он зрит того, чья слава, как лучи, —Франциска Первого, бойца. И что же?С прекрасной Анной тот забыл на ложеУтраченные в Павии мечи.Уводят Карла Пятого от лавровДочь Фландрии и дочь неверных мавров.Цвет королей! Один на склоне днейСхватил подагру, а другой – скверней.Вокруг Дианы резво вьются смехи,Когда Амур, для сладостной потехи,Ее любовной радует игройС тобою, Генрих, именем Второй.Клорису для пажа позабываетДевятый Карл, преемник твой пустой,Небеспокоясь, что Париж пылает.Блеск незакатной славы окружаетТебя, о Борджа, Александр Шестой!Ты явлен взору в образах без счета:Здесь – без тиары, как супруг простой,С Веноццой делишь радости Эрота,Немного ниже – с дочерью своейЛукрецией, признанье шепчешь ей.О Лев Десятый, славный Павел Третий!Все короли в любви пред вами дети;И все же вы уступите ему,Великому беарнцу моему;Не столько доблесть в брани и в советеИ громкое над Лигой торжество,Как Габриель, прославили его.А дальше – век счастливого владыки,Век пышных празднеств. О, не чудеса льТвой дивный двор, Людовик наш Великий,Амуром выстроенный твой Версаль,Где были призваны служить любовиВсе грации, где каждый был влюблен;Цветочным ложем стал твой славный трон,И бог войны напрасно жаждал крови;Амур, ты приводил их к королю,Нетерпеливо шепчущих: «Люблю», —Соперниц – знаменитую донынеПлемянницу лукавца Мазарини,Горячую, как солнце, МонтеспанИ Лавальер. Всем час блаженства дан.Одна вкушает страстное мгновенье,Другая ожидает наслажденья.О времена Регентства, дни утех,Когда никто уже не ищет славы,А только наслажденья и забавы,Позабывая, что такое грех,Когда беспечного безумья смехДоносится и в сельские дубравы!Из своего роскошного дворцаРегент примером зажигал сердца,И в Люксембурге Дафна молодая,Влюбленному призыву отвечая,Звездой двора веселого цвела;Ее вели к постели, обнимая,Амуры с Бахусом из-за стола.Но я смолкаю; нынешние летаНе смею я в стихах живописать.Опасность не хочу я накликать;Дни современные – ковчег завета:И кто его посмеет тронуть, тот,Сраженный небом, замертво падет.Я замолчу. Но если б только смел я,То вас бы, о красавица, воспел я,Вас, поклоненья моего предмет,Любви, красы и благородства цвет,И положил бы в беспредельной вереУ ваших ног дань сердца, как Венере.О, если бы Амур и девять музМне помогли, воспел бы я союзЛюбви и славы, но, увы, словамиВосторга мне не выразить пред вами.А погрузившийся в святой экстазАббат, конечно, зрел тогда и вас.Он взором жадным, но, как прежде, скромным,Светлейшее из зрелищ созерцал,Как двое несравненных, с видом томным,Пьют до конца запретных нег бокал.«Увы, коль все великие на светеВедут попарно поединки эти, —Воскликнул он, – то разъяренный бритт,Который перед Девою стоит,Свершает промысла закон, не боле.Так подчинимся же господней воле,Аминь, аминь», – он прошептал, и вотБлагоговейно продолженья ждет.Но нет, Денис, за Францию предстатель,Не мог позволить, чтобы Жан ШандосИоанне роковой удар нанес.Вы знаете, конечно, друг читатель,Что будет, если завязать тесьму.То средство страшное и колдовское;Святой не должен прибегать к нему,Когда он может приискать другое.Огонь Шандоса превратился в лед.Он, ничего не сделав, устает;Бессилием внезапным утомленный,На берегу желанья он поблек,Как увядает в засуху цветок,С согнутым стеблем, с головой склоненной,Мечтающий с напрасною тоскойО животворной влаге, насмерть ранен.Так усмирен был гордый англичанинДениса чудотворною рукой.Иоанна быстро покидает бритта,Приходит в чувство и, смеясь над ним,Кричит Шандосу: «Англии защита,Нельзя сказать, что ты непобедим.Господь, услышавший мои молитвы,Лишил тебя меча в начале битвы.Но мы еще поборемся с тобой,И отомщу я поздно или рано.Всех англичан зову сейчас на бой.Прощай до встречи возле Орлеана».Шандос надменный произнес в ответ:«Прощайте; девушка вы или нет,Когда опять мы вступим в бой открытый,Святой Георгий будет мне защитой».

Конец песни тринадцатой

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как Жан Шандос пытается обольстить набожную Доротею. Сражение Ла Тримуйля с Шандосом. Надменный Шандос побежден Дюнуа

О наслаждение, о мать природы,Венера, просветившая народы,Ты, чье величье славил Эпикур,Ты, пред которою никто не хмур,Ты, открывающая чудной властьюДорогу к плодовитости и счастьюБессчетной, суетной толпе людей,Которым жизни ты самой милей;Ты, в чьих руках искали миг забвеньяИ бог небес, и грозный бог сраженья;Ты, чья улыбка разгоняет мрак,Ты, кем в сады обращена пустыня,Когда по ней стремишь неслышный шаг;Спустись с небес, прекрасная богиня,На колеснице из живых цветов,Которую амуры окружают,Уносят крылья нежных голубков,Целующихся между облаков,И легкие зефиры провожают;Приди в наш мир, будь ласковой к нему,Приди; пусть подозрения и ссоры,Отчаянье, и зависть, и раздорыУйдут навек в ужасный ад, во тьму,В глубокую и вечную тюрьму:Пусть все, что враждовало и боролось,Услышав твой животворящий голос,Восторженно склонится пред тобой:Один закон да будет – только твой.О нежная Венера, будь опоройМонарху нашей Франции, которыйОпасности предвидит впереди.Дай мир Агнесе на его груди,Умножь их радость, горе услади.О девственной Иоанне не молю я:Она еще не знала поцелуяИ власти не изведала твоей;Святой Денис защитой будет ей.Но Ла Тримуйля ты и ДоротеюСвоею милостью благослови,Пусть вечно он не расстается с нею,Вкушая сладкие плоды любви;Пусть мир ее не возмутят до гробаБылых врагов предательство и злоба.А ты, о Комос, награди БонноПодарком пышным и его достойным:Им перемирие заключеноМеж Карлом и Шандосом беспокойным.Он, охраняя честь обеих странИ множа пользу Франции сторицей,Согласье получил от англичанЛуару счесть военного границей.Он полн заботы о британцах был,Он знал их вкусы, нравы изучил;Им ростбифы на масле подавали,Плумпудинги и вина предлагали,А более изящные блюдаПошли на стол французам, как всегда:Тончайшие рагу, и соус сладкий,И с красными ногами куропатки.Шандос надменный, кончив пить и есть,Поехал вдоль Луары. Он клянетсяРаз начатое до конца довестьИ с бою взять у Девственницы честь,А в ожиданье за пажа берется.Близ Дюнуа, по-прежнему смела,Иоанна снова место заняла.Король французов, со своим отрядом,С духовником в хвосте, с Агнесой рядом,Поднялся по течению с версту,Избрав для остановки местность ту,Где замедляется волна Луары.Плавучий мост на лодках, очень старыйИ в дырах весь, годился лишь на слом;В конце его скрывал часовню ельник.Торжественно и важно там отшельникЧитал обедню. Мальчик дискантомМонаху помогал в труде святом.Но Карл молиться не повел Агнесу:Он поутру в Кютандре слушал мессу.Лишь Доротея нежная, с тех порКак испытала ужас и позорИ все ж спаслась, благодаря лишь чуду,Не упускала случая повсюдуВоспользоваться мессою второй.Она спешит, сойдя с коня, смиренноТри раза окропить себя водойИ молится коленопреклоненно,Сложив ладони с кроткою мольбой.Ее заметив вдруг, отшельник хилыйБыл ослеплен и, тяжело дыша,Забыв воскликнуть: «Господи, помилуй!» —Воскликнул: «Господи, как хороша!»Шандос зашел туда же, без сомненья,Не для молитвы, а для развлеченья.С надменным видом, мимоходом онКрасотке делает полупоклон,Разгуливает, свищет без стесненьяИ наконец становится за ней,Не слушая божественных речей.Несясь к всевышнему духовным взглядом,Моля дать сил сопротивляться злу,Француженка лежала на полу,Лоб опустив к земле и кверху задом.Ее короткой юбки легкий край,Откинувшись, как будто невзначай,Открыл очам Шандоса очерк тайныйДвух ножек красоты необычайной.Подобных тем, что, тронут и смущен,Увидел у Дианы Актеон.Тут наш Шандос, забыв богослуженье,Почуял очень светское волненьеИ, дерзко оскорбляя божий храм,Рукою начинает шарить там,Где было все с атласом белым схоже.Я не намерен, о великий боже,Описывать читателям-друзьям,Краснеющим перед таким вопросом,Что было дальше сделано Шандосом.Но Ла Тримуйль, заметивший, кудаУшла его любовь, его звезда,В часовню за красавицею входит.Куда, куда Амур нас не заводит?Как раз в тот миг священник обращалЛицо назад. Шандос же начиналС красоткой обходиться все смелее,И крик дрожащей, бледной Доротеи,Казалось, слышен был на целый свет.Я славному художнику предметПодобный дал бы на изображенье,Чтоб он нарисовал всех четверых,Их удивление и лица их.Наш Ла Тримуйль тут закричал в волненье:«Британец дерзкий, рыцарства позор,Как ты решился, богохульный вор,Во храме на такое предприятье?»С надменным видом оправляя платьеИ к выходу идя, ему ШандосНа это предложил такой вопрос:«А вы-то, сударь, здесь при чем? И кто вы?»«Я, – возразил француз, на все готовый, —Ее любовник гордый и суровый,И, знайте, у меня привычка естьОтмщать ее нетронутую честь».«Что ж, если так, ясна мне ваша злоба, —Сказал Шандос – Столкуемся мы оба.Хоть иногда я на спину гляжу,Но все же вам своей не покажу».Француз прекрасный и британец гордыйИдут к коням, друзьям бессчетных сеч,Берут рукой неколебимо твердойИз рук оруженосцев щит и меч,Потом, вскочив в седло, не зная страха,Сшибаются друг с другом в вихре праха.Прекрасной Доротеи стон и плачПротивников остановить не в силе.Тримуйль, несясь на поединок вскачь,«Отмщу за вас, – успел ей крикнуть, – илиУмру». Но он ошибся, потомуЧто отомстить не удалось ему.Уже он панцирь из блестящей медиПробил Шандосу в двух иль трех местахИ близок был к решительной победе,Как вдруг споткнулся конь его, и, ах,Он падает посередине боя,И смят копытом шлем на лбу героя,И на траву течет густая кровь.Бежит отшельник, увидав несчастье,Вопит «In manus», хочет дать причастье.О Доротея! Бедная любовь!Близ друга распростертая безгласно,Сперва ты крикнуть силилась, напрасно,Но наконец шепнула, чуть дыша:«О мой любимый! Я его убила…Покинь же тело, жалкая душа!Меня часовня эта погубила.Несчастие случилось оттого,Что я на миг оставила его,Любви и Ла Тримуйлю изменила,Чтоб слушать две обедни в день, о, стыд!»Так, плача, Доротея говорит.Шандос доволен был концом сраженья.«Француз прекрасный, храбрых украшенье,А также ты, прекрасная моя,Вас объявляю пленниками я.Обычай наш известен вам, наверно.Агнеса чуть моею не была,Я Девственницу выбил из седла.Но, признаю, свой долг исполнил скверно.Все это наверстаю я сейчасИ честь британцев поддержу примерно,А в судьи, Ла Тримуйль, беру я вас».Отшельник, Ла Тримуйль и Доротея,Услышав речь подобную, дрожат.Так в глубине глухих пещер, робея,Пастушка к небесам возводит взгляд.Толпится стадо близ нее без толка,И пес дрожит, увидев рядом волка.Но хоть святая запоздала месть,Не в силах было небо перенестьГрехов Шандоса мерзостный излишек.Он грабил, жег, он лгал во все часы,Насиловал девчонок и мальчишек,И ангел смерти это на весыВсе положил, суровый и бесстрастный.На берегу был Дюнуа прекрасный,Он видел поединок вдалеке,Недвижного Тримуйля на песке,Красавицу, безмолвную от страха,Коленопреклоненного монахаИ гордого Шандоса на коне:И он летит, как ветер в вышине.В то время был обычай в АльбионеПо имени все вещи называть.Уж победителя успел нагнатьНаш Дюнуа, уж встретились их кони,Как вдруг непобедимый паладинОтчетливо услышал: «Шлюхин сын!»«Да, я таков! Но это не обида:Таков удел и Вакха и Алкида,Таков был Ромул и Персей таков,Отчизны слава и гроза врагов.Я в честь их буду биться, – то не шутка.Припомни лучше, что рукой ублюдкаОтечество покорено твое.О вы, чью мать ласкал властитель грома,Мой меч направьте и мое копье!Докажем, что ублюдкам честь знакома!»Была молитва, может быть, грешна;Но мифы знал прекрасно Дюнуа,Их Библии всегда предпочитая.И вмиг сверкнула пика золотая,И шпоры золоченые, звеня,Вонзились в стройные бока коня.Ударом первым, налетев с откоса,Разбил он многоцветный щит ШандосаИ расколол ему на два кускаНегнущуюся сталь воротника.Удар наносит храбрый англичанинПо панцирю тяжелому копьем,Гремят доспехи, но никто не ранен.Вновь рыцари в порыве боевом,Пылая гневом, чуждые испуга,Отважно налетают друг на друга.Их кони, сбросив грузных седоков,Вдоль зеленью покрытых береговПошли пастись спокойно в отдаленье.Как оторвавшиеся от скалыВо время сильного землетрясеньяДве страшных глыбы, гулко-тяжелы,Грохочут, падая на дно долины, —Так падают и наши паладины.Ужасным эхом потрясен простор,Трепещет воздух, стонут нимфы гор.Когда Арей, сопутствуемый Страхом,Пылая гневом, кровию покрыт,Спускался с неба, чтобы мощным взмахомПоднять над берегом Скамандра щит,Когда Паллада, не смутясь нимало,Рать ста царей на бой одушевляла, —Была вот так же твердь потрясена;Дрожала преисподней глубина;И сам Плутон, бледнея в царстве теней,Страшился за судьбу своих владений.Подобно волнам, что о берег бьют,Герои наши яростно встают,Мечи свои стремительно хватают,Сталь панцирей друг другу разрубают,Друг друга ранят в грудь, и в пах, и в бровь.Уже течет пурпуровая кровьПо шлемам, по разрубленным кольчугам,И, отовсюду собираясь кругом,На битву зрители глядят с испугом,Молчат, не дышат и не сводят глаз.Толпа всегда одушевляет нас;Ее вниманье – возбудитель славы.А поединок, грозный и кровавый,Лишь начал разгораться в этот час.Ахилл и Гектор, гневные без меры,Или теперешние гренадеры,Или голодные и злые львы,Не так горды, не так жестоки вы,Как наши рыцари. Ободрив чувстваИ к силе присоединив искусство,Француз британца за руку схватил,Ударом метким меч его разбил,Подножку дал – и на траву откосаВ мгновенье ока повалил Шандоса.Но, повалив его, упал и сам.И продолжают оба битву там —Француз поверх, а снизу англичанин.Наш Дюнуа, почти совсем не ранен,Великодушья сохраняя вид,Врага давя коленом, говорит:«Сдавайся!» – «Как же, – отвечает бритт, —Вот получи-ка просьбу о пощаде!»И, как-то извловчившись пред концом,Ударил он с большою силой сзадиКоротким и отточенным ножомТого, кто заплатил ему добром.Но, встретив крепкие стальные латы,Сломался пополам клинок проклятый.Тут Дюнуа воскликнул: «Если так,Умри, о подлый и бесчестный враг!»И, воздавая дерзкому сторицей,Его мечом ударил под ключицей.Пред смертию британский паладинПробормотал невнятно: «Шлюхпн сын!»Его душа, где обитала злоба,Себе осталась верною до гроба.Его движения, черты лицаЕще врагу надменно угрожали,И, повстречавшись с ним в аду, едва лиНе испугался дьявол пришлеца.Так умер, как и жил, суров и странен,Французом побежденный англичанин.Был благороден гордый ДюнуаИ не прельстился бранною добычей,Презрев постыдный греческий обычай.Он занят Ла Тримуйлем. Чуть дыша,Тот наблюдал за битвой. ДоротеяНе смеет верить гибели злодея.Она поддерживает по путиЛюбовника рукой. А он почтиОправился, он ранен – между нами —Лишь глаз ее прекрасными лучами.Он снова бодр. И радость обрестиСпешит опять красавица младая,И к чистому веселью призывая,Уже мелькает на ее устахУлыбка сквозь струящиеся слезы.Так, выступив меж тучек в небесах,Порою солнце озаряет розы.Великий Карл, любовница его,Сама Иоанна – все поочередноСпешат обнять того, кто благородноУмножил славу края своего.И восхищаются все с удивленьемЕго отвагой чудной и смиреньем.Искусство чести в нем воплощено:Быть скромным и могучим заодно.Но Девственница не совсем довольна:В душе она завидует, ей больно,Что не ее лилейная рукаСразила низкого еретика,И в памяти ее встает всечасно,Двойным стыдом румяня цвет ланит,Тот час, когда неукротимый бриттЕе поверг на землю – и напрасно.

Конец песни четырнадцатой

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Великое пиршество в Орлеанской ратуше, зa которым следует общее наступление. Карл нападает на англичан. Что приключается с прекрасной Агнесой и с ее попутчиками

О цензоры, я презираю вас,Виднее мне, чем вам, мои пороки.Я бы хотел, чтоб дивный мой рассказ,На золоте начертанные строки,Являл одни лишь подвиги для насИ Карла в Орлеане величавоВенчали Дева, и Любовь, и Слава.Достаточно я утомлен ужеРассказом о Кютандре и паже,О Грибурдоне низком, и пороюМне кажется, что для таких речейЕдва ли место в повести моей.Но эти приключения, не скрою,Записаны Тритемовой рукою;Я не выдумываю ничего.И ежели читатель, углубившисьВ подробности рассказа моегоИ на создателя их рассердившись,Решит сурово осудить его,Пусть проведет он пемзою по строкам,Которые посвящены порокам.Но истину он все же должен чтить.О Истина, невинная богиня.Когда ж твоя восславится святыня?Ты, призванная вечно нас учить,Зачем в колодце предпочла ты жить?Когда придешь ты нас благословить?Когда писатели в моей отчизне,Забывши ненависть, оставив лесть,Расскажут нам про трудность бранной жизни,Про паладинов подвиги и честь?О, как был осторожен Ариосто,Когда, столь величаво и столь просто,Епископа Турпина в первый разОн имя ввел в свой сладостный рассказ!Еще не одолев своей тревоги,По Орлеанской ехал Карл дороге,Сопутствуемый свитой золотой,Блиставшей роскошью и красотой.У Дюнуа он спрашивал совета.Таков царей обычай искони:В несчастье обходительны они,Заносчивы в удачливые дни.Агнеса и доминиканец где-тоСкакали следом. Королевский взглядУж обращался много раз назад,И был рассеян царственный повеса;Когда бастард, отвагою объят,Звал: «В Орлеан», – король шептал: «Агнеса».Счастливый Дюнуа, душою твердИ зоркостью врагам отчизны страшен,Под вечер обнаружил некий форт,Который плохо укрепил Бедфорд,Поблизости от осажденных башен.Он взял его, Карл водворился в нем.Здесь находились английские склады.Бог страшных битв, не знающий пощады,Бог пиршеств, управляющий столом,Наполнить это место были рады —Один снарядами, другой вином.Все принадлежности войны ужасной,Все то, что услаяздает пир прекрасный,Здесь были соединены в одно,Как бы для Дюнуа и для Бонно.Весь Орлеан, забыв на день тревогу,Спешил принесть благодаренье богу.Молебствия многоголосный гам,Собравший городскую знать во храм;Обед, где, буйной радостью объяты,Епископ, мэр, монахи и солдатыВповалку оказались на полу;Огонь, пронзающий ночную мглуИ бьющий ввысь сквозь пелену тумана,Народа крик, веселый звон тимпана —Все точно пело громкую хвалуТому, что Карл, среди французов снова,Подходит к стенам города родного.Но крики радости в единый мигСменил отчаянья протяжный крик.Повсюду слышится: «Бедфорд! Тревога!На стены! В брешь! Вперед! Нужна подмога!»Пока, хваля весь королевский род,Беспечно пьянствовали горожане,Без шума положили англичанеДве толстые сосиски у ворот,Но не телячьи и не кровяные,Бонно придуманные для рагу,А порохом набитые, стальные,Кровь заставляющие стыть в мозгуИ гибель приносящие врагу;Снаряд ужасный, мощный, как стихия,И брызжущий средь ночи или дняКлубами Люциферова огня.Фитиль, таящий смерть и разрушенье,Воспламеняется в одно мгновенье —И вдруг летят на тысячу шаговКрюк, створы, подворотня и засоваТальбот надменный через брешь вбегает,Успехом, местью, страстью он пылает.Инициалы госпожи ЛувеСияют золотом на синевеСтального шлема. Гордый и упрямый,Он полон был любезной сердцу дамойИ средь развалин и недвижных телЕе ласкать и целовать хотел.Герой суровый, столь привычный к бою,Ведет полки британцев за собоюИ говорит: «Товарищи, пройдемПо городу пожаром и мечом,Напьемся вволю и вином и кровьюИ насладимся досыта любовью!»Не мог бы, кажется, и Цезарь сам,Умевший доблесть прививать сердцам,Удачней речь держать своим бойцам.На месте, где с протяжным, долгим стономЗавесой дыма землю взрыв застлал,Тянулся каменный, широкий вал,Построенный Ла Гиром и Потопом.Он мог преградой послужить врагамИ оказать хоть в первое мгновеньеБедфорду гневному сопротивленье.И вот уже Потон с Ла Гиром там.Тьма удальцов сопутствует героям,Орудия грохочут с перебоем,И леденит сердца команда: «Пли».Лишь черный дым рассеялся вдали,По лестницам, приставленным рядами,Полки британцев движутся волнами,И, меч или копье держа, солдатТоропит верхних, яростью объят.Разумных мер принять не забывалиВ опасности Ла Гир, как и Потон.Их каждый шаг был взвешен и решен,И все они предвидели и знали.Большие чаны масла и смолы,Отточенные, острые колы,Кос беспощадных лезвия стальные,Как бы эмблемы Смерти роковые,Мушкеты, сыплющие без концаНа головы британцев град свинца,Все, что необходимость, и искусство,И ужас, и отчаяния чувствоВ сражениях пускают в ход умно,Все было в битве употреблено.В канавах, у орудий – всюду бритты,Обварены, изранены, убиты.Так летом под серпами у межиЛожатся на землю колосья ржи.И все же не слабеет наступленье:Чем больше жертв, тем яростнее гнев.Ужасной гидры головы, слетевИ отрастая вновь и вновь, в смятеньеНе привели тебя, герой Алкид;Так и теперь готов был каждый бритт,Опасности и гибель презирая,Идти вперед за честь родного края.Ты был на стенах, дымом окружен,Цвет Орлеана, пламенный Ришмон.Пять сотен горожан со всех сторонЗа паладином шли, шатаясь, следом,Еще перегруженные обедом.Еще вино пылало в них огнем,И глас Ришмона прогремел, как гром:«Несчастные! У вас ворот не стало,Но с вами я, – а это ведь не мало!»И с яростью он на врага летит.Уже Тальбот, храня надменный вид,Был на верху стены. Одной рукоюНесет он смерть и гибель пред собою,Другой – солдат одушевляет к бою,Крича: «Луве!» – как Стентор.Из окна Луве услышала и польщена,Британцы также все «Луве!» кричали,Хотя причины этому не знали.О, как легко, людской презренный род,Тебе вложить любую глупость в рот!Карл на форту, в унынье погруженный,Британскими войсками окруженный,Не в состоянье сделать ничего.Омрачена тоской душа его.Он говорит: «Ужели я не в силахОт гибели спасти французов милых?Они тут собрались встречать меня,Торжественно войти собрался яИ вырвать их из рук врагов надменных:И вот теперь мы сами вроде пленных».«Нет, – молвила Иоанна, – пробил срок,Идем сражаться! Покарает рокБританцев под стенами Орлеана.Идем, король! Для вражеского станаГрознее вы, чем тысяча бойцов!»Ей Карл в ответ: «Не надо льстивых слов!Немногого я стою, но, быть может,Мне защитить французов бог поможет».Он мчится на коне в огонь и дым,Белеет орифламма перед ним;За ним несутся Дюнуа с Иоанной,Оруженосцы Карлу в рот глядят,И вся округа полнится осанной:«Король, Монжуа, святой Денис, виват!»Карл, Дюнуа воинственный и ДеваЛетят на бриттов, бледные от гнева.Так с темных гор, в которых рожденаДунайская и Рейнская волна,Орел, паря широкими крылами,Готовя когти и блестя глазами,Несется к соколу и торжествоНад цаплей отнимает у него.Французы наступают очень бойко,Но держатся и англичане стойко:Они как сталь, которая в огнеСтановится упорною вдвойне.Вы видите ль героев АльбионаИ эту рать потомков Клодиона?Отважные и пылкие, на бойОни летят, как ветер грозовой.Сошлись, и вот стоят, друг с другом споря,Как каменный утес под пеной моря.Они, нога к ноге, к виску висок,Плечо к плечу, глаз к глазу, к телу тело,Хулу на бога изрыгают смелоИ падают без счета на песок.Ах, отчего, потомкам для примера,Гекзаметром не смог я овладеть!Счастливый жребий одного Гомера —О приключеньях и о битвах петь,Описывать удачи, раны, беды,Их прославлять, считать и повторятьИ Гектора великие победыПобедами другими умножать.Успеха в том заключено искусство.И все же я сдержать не в силах чувство,Меня толкающее рассказать,Что довелось Агнесе испытать,Пока наносит Карл врагам удары.Дорогою на берегах ЛуарыОна вела с аббатом разговор,А тот, отеческий склоняя взор,Ей о лукавом говорил, умеяНравоученья спрятать остриеПод вымыслом, приятным для нее.Невдалеке Тримуйль и ДоротеяВели беседу о любви своей,Мечтая о прекраснейшем из дней,Когда вполне они займутся ей.На их пути природой благодатнойРазостлан был ковер травы приятной,Как бархат, гладкий, равный тем лугам,Где Аталанту представляют нам.Пленившись им, поблизости от леса,К любовникам подъехала Агнеса.Ее нагнал аббат. Все вчетверомДержали путь, беседуя о том,Как бог всесилен, как любовь прекрасна,Как козни дьявола узнать опасно.И вдруг все точно обернулись сном,И каждый, зыбкой застилаясь мглою,Скрываться начал тихо под землею, —Конь, всадник, ноги, тело, голова, —И все покрыла мягкая трава;Так в опере поэта-кардинала[79],Которая в неделю раза дваИль даже три нам уши раздражала,Героев, претерпевших много мук,Глотает ад или, вернее, люк.Монроз, случайно выходя из лесу,Увидел проезжавшую АгнесуИ побежал навстречу, чтоб скорейПочтенье засвидетельствовать ей,Но вдруг остановился, столбенея:Агнесы нет, пропала Доротея;Как мрамор бледен, неподвижен, прям,Раскрывши рот, он исчезает сам.Поль Тирконель, заметив издалекаВсе происшедшее, спешит туда,Но, прискакав на место, волей рокаОн тоже тихо тает без следа.Они летят всё вглубь, и напоследокПред ними возникает сад, какимНе наслаждался сам Людовик, предокТого, кто презираем и любим[80].А сад вел к замку. Изукрашен чудно,Он сада пышного достоин был.В нем жил… (мне даже выговорить трудно)Гермафродит безжалостный в нем жил.Агнеса, Бонифаций, Доротея!Что с вами станется в гнезде злодея?

Конец песни пятнадцатой

ПЕСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как святой Петр успокоил святого Георгия и святого Денисаи как он обещал великую награду тому из них, кто явится с лучшею одою. Смерть прекрасной Розамор

Разверзнитесь, небесные чертоги!Пернатые, сияющие боги,Вы, охранительной рукой своейВедущие народы и царей,Вы, что за радугою крыл таитеНебесных сфер таинственный предел,Посторониться соблаговолите,Чтобы и я одно из странных дел,Происходящих в небе, разглядел,И любопытство мне мое простите.Молитву эту сочинил аббат Тритем, не я.Мой многогрешный взглядПодняться не дерзает так высокоПод самое всевидящее око.Георгий и Денис, мрачнее туч,Сидели в небе, заперты на ключ;Помочь своим, хотя бы те их звали,Уже не в силах, находясь горе,Они отчаянно интриговали,Как все, кто обитает при дворе,И беспокоить не переставалиПо очереди старого Петра.Великий вратарь, – чей наместник в Риме,Объемля судьбы мрежами своими,Хранит ключи от зла и от добра, —Петр им сказал: «Вы знаете, наверно,Друзья мои, как дело было скверно,Когда я Малху ухо отрубил.Был господин в ужасном раздраженье;Он отнял меч мой и меня лишилНавеки прав участвовать в сраженье.Я много осторожнее с тех пор,Но я придумал, как решить ваш спор.Святой Денис, ищите в рощах раяСвятых-французов, время не теряя;Георгий соберет со всех сторонСвятых, чьей родиной был Альбион.Сочувствующий каждому народуОтряд святых пусть сочиняет оду,Но – чур! – в стихах. Гудара жалок труд.Язык богов один приличен тут.Пусть пиндарическую оду сложат,Где первенство мое, права, делаПревознесла бы должная хвала;Пусть сочинив, на музыку положат:У смертных медленно идут делаС рифмовкою стихов довольно гадких;По части рифм богаче небосвод.Идите, упражняйтесь в звуках сладких;Кто лучше всех стихи напишет, тотПобедой увенчает свой народ».Так с высоты сияющего тронаСоперникам обоим страж законаРек лаконично среди райских кущ:Ведь лаконизм лишь избранным присущ.Услышав это, мига не теряя,Георгий и Денис по кущам раяИдут сбирать товарищей своих,Из тех, что образованней других.Святитель, почитаемый в Париже,Немедля усадил меня поближеСвятого Фортуната, гимны чьиМонашки распевают голосисто,И пившего кастальские струиПроспера, гордеца и янсениста.Святой Григорий в список был включен,Епископ, славившийся даром барда,Из тех краев, где был Бонно рожден;Не позабыли мудрого Бернарда,Чья сила в антитезе; лучший цветБыл приглашен Денисом на совет,Как повелось с тех пор, что создан свет.Георгий на его приготовленьяГлядел с улыбкой злого сожаленья,Однако разыскал и он в раюБританского святого, Августина,И так сказал: «Неважно я пою;Мне с детства нравится одна картина —Летать с мечом в руках в лихом бою:Не рифмы слушать, а сраженья звуки,Пронзая груди и ломая руки.Ты ж стихотворец, честь родной страныВ твоих руках. Так обратись же к музам.Один британец на полях войныНе уступает четырем французам.В Бретани, в Пикардии – всюду страхМы поселяли в этих господах;Всегда мы были первые в боях,И если в славных воинских наукахНикто из бриттов не был превзойден,То и в словесности, и в сладких звукахНе осрамится гордый Альбион.Старайся, Августин. Греми на лире.Искусством песен, силою мечейПусть будет Лондон первый город в мире.Со всех приходов Франции своейДенис собрал бездарных рифмачей;Тебе ль страшиться этакого сброда?Берись за дело, выступай смелей,Яви талант британского народа!»Святитель, опуская очи вниз,Благодарит патрона за доверье.В укромном уголке он и ДенисСадятся сочинять. Скрипят их перья.Но вот окончен труд. Как веера,Над троном разукрашенным ПетраАрхангельские крылья золотыеЗатмили небо. Ангелы, святые,Все, кто попроще, чтоб услышать суд,Расположившись на ступеньках, ждут.И начал Августин; он воспеваетЖестокие преданья стариныИ славу Моисея; вспоминает,Какие чудеса им свершены:Как пена жаркой крови обагрилаСпокойно плещущие волны Нила;Как был ужасен зной пустых полей;Как лозы превращались в страшных змей;Он говорит о днях, ночами ставших,О тучах мошек, на землю упавших,О вопиющих к небесам костях,О детях, у отцовского порогаЗадушенных с соизволенья бога;О горести египтян; о путяхЕвреев, выкравших у них посудуИ воровству обязанных, как чуду;О странствованье сорок лет повсюду:О тысячах убитых за тельца,А также и за то, что их сердцаПленялись чарой женского лица;И об Аоде, что во время оноКровь господина пролил в честь закона;О Самуиле, что был сердцем благИ кухонным ножом, во имя блага,На части искромсал царя АгагаЗа то, что не обрезан был Агаг;И о красавице, что шутку злуюСыграла, защищая Ветилую;О том, как Васой был убит Надад,И об Ахаве, сшедшем в тень гробницыЗа то, что пощажен им Венадад;О том, как сверг царя Иегозавад,Сын Атровада; о делах царицы,Которую так зло казнил Иоад.Рассказ его, быть может, длинноватый,Воспоминаньями был перевитО древности роскошной и богатой,Где солнце плавится, где вспять бежитМорская хлябь и где огонь блестящийЕще владеет сушею дрожащей;Где мор и разрушенья каждый раз,Когда проснется бог нетерпеливый;И тут же шелестящие оливы,И реки молока, отрада глаз,И горы, где танцует каждый атом,Подобно веселящимся телятам.Почтенный автор пел творцам миров,Который угрожал царю халдеевИ цепи рабства не снимал с евреев,Но вечно зубы сокрушал у львов,Ужасных змей топтал ногой титанаИ с Нилом вел беседу, не страшасьНи василиска, ни левиафана.Здесь ода Августина прервалась.Он кончил. Легкий шум неодобреньяПронесся по толпе блаженных. Знак,Не очень лестный для стихотворенья.Тут поднялся его смиренный враг,Всем видом выразив свое смущеньеПеред небесным сонмом, восхищеньеИ трепет перед ним. Потом добрякС улыбкою любезной и приятнойПоклон отвесил низкий, троекратно,Судье, советникам и прочим всемИ нежным, слабым голосом затемСвое стихотворенье начал внятно:«О Петр, о Петр! Ты, именем ХристаКорабль господень по волнам ведущий,Первосвященник мудрый, стерегущийОбители небесной ворота,Царей владыка, пастырь и хранитель,Наставник, кормчий и руководитель,Тебя, о Петр, поют мои уста.Монархов христианнейших опора,Твоей десницей сила их жива;Обереги венцы их от позора:Чисты права их, то – твои права.Наместник твой владычествует в Риме,Распоряжаясь царствами земными,Но и венец, и королевский санТобой одним, твоею властью дан.Увы! Парламент наш, сказать обидно,Монарха доброго прогнал бесстыдно,Законного наследства сын лишен,И чужеземец занимает трон.Спаси же Францию, восставь закон,Ключарь господень, возмести уронИ Карла утверди на отчем троне».Святой Денис, начав в подобном тоне,Остановился. Он одним глазкомВзглянул на слушателей и потомНа самого Петра, чтоб догадаться,Годятся похвалы иль не годятся,И скромно опускает очи вниз,Прочтя во взоре: «Продолжай, Денис».И старец продолжает осторожно:«Возлюбленная братия, возможно,Что мой соперник вас очаровал;Он бога мести звонко воспевал,Но бога милосердия пою я:Любовь сильнее злобы. Аллилуйя».Затем Денис, уверенно рифмуя,Приятно рассказал, как пастырь стадЗаблудшую овцу привел назад;Как добрый фермер заплатил ленивцу,Негодному работнику, сонливцу,Рабу, не исполнявшему работу,И тем его к раскаянью привлек,И тот наутро, не жалея поту,С усердием исполнил свой урок;Как накормил божественный пророкПять тысяч человек пятью хлебами;Как, тронутый горячими мольбами,Он, к многогрешной снисходя рабе,Позволил нога отереть себеКосою грешницы, познавшей веру.Он думал об Агнесиной судьбе,Которая к библейскому примеруПрекрасно подходила. В глаз, не в бровьНамек был пущен. Ловкий ход удался,Растроган суд, и прощена любовь.Гул одобренья по рядам раздался,Ко всем сердцам ключ подобрал ДенисИ получил единогласно приз.Был англичанин в проигрыше чистом;Осмеянный, он скрыться поспешил,Сопровождаем криками и свистом.Так некогда в стенах Парижа былУничижен педант с лицом Терсита,Чья речь была насмешками покрыта,За то, что он, презренный враг добра,Бесчестил Муз и рыцарей пера.Два agnus'a приняв из рук Петра,Денис на землю спешно шлет с посланцемСудилищем подписанный приказ,Гласящий, чтобы в тот же день и часФранцуз приял победу над британцем.Гарцующая гордо на конеИоанна увидала в вышинеОбличив осла ее патрона.Так облака в лазури небосклонаПорой знакомый очерк создают.Она вскричала радостно и гордо:«Господь за нас! Насильники падут».Смутило чудо грозного Бедфорда.Уже не всемогущ, уже смущен,Растерянно глядит на небо он,Пытаясь прочитать, за что во мракеГеоргием покинут Альбион.Британские войска, страшась атаки,Торопятся оставить Орлеан,Теснимые толпою горожан,Крикливой, кое-как вооруженной.Прекрасный Карл, резнёю окруженный,Прокладывает путь сквозь этот сброд,И осаждающие, в свой черед,Осаждены и сжаты отовсюду;Убитых груда падает на грудуВо рвах, на бастионах, у ворот.В хаосе ужаса и беспорядкаТотчас нашли себе но вкусу цельБесстрастие, надменная повадка,Отвага Христофора д'Арондель.Не произнес отважный бритт ни слова;Он на свирепый бой глядел суровоИ равнодушно, будто перед нимКровь не лилась, не расстилался дым.Шла молодая Розамор с ним рядом,В руке лилейной острый меч держа,Забралом, каской, воинским нарядомНапоминая стройного пажа;На солнце искрилась броня стальная,Вились на каске перья попугая;Она бесстрашно шла вперед. С тех пор,Как маленькая ручка РозаморОднажды Мартингеру отрубилаВ кровати голову, – она любилаСраженья, ей наскучила игла.Палладой смелой иль самой ИоаннойОна бок о бок с д'Аронделем шла,Шепча ему чуть слышно: «Мой желанный»Но демон, что на всех влюбленных зол,Немедленно на их дорого свелЛа Гира молодого, и Потона,И бессердечного, как сталь, Ришмона.Невозмутимый д'Аронделя видПотона дразнит. Он к нему летит,И вот, с ужасным брошено размахом,Копье, пронзая бок, выходит пахом.Кровь льет рекой. Проклятье, слабый сгон,Последний вздох – и умирает он.Ни вопля, ни мольбы в тот миг ужасныйНе сорвалось с уст Розамор прекрасной.Над дорогим возлюбленным своимВ слезах отчаянья она не билась,Коса ее покровом золотымНад трупом храбреца не распустилась.Она вскричала: «Месть!» – и вот, покаПотон стоял, склонившись перед неюИ поднимал копье, ее рука,Та, что седую голову злодеюСнесла в кровати, в яростной тоскеПотона хвать с размаху по руке,Такой могучей и такой виновной.Она глядит с усмешкой хладнокровной,Как пальцы вздрагивают на песке,Как нервы, что под кожею таятся,В последней судороге шевелятся.С тех пор писать уже не мог Потон.Но тут Ла Гир услышал друга стон,И роковой удар наносит онПрекрасной Розамор. Она упала,Открылась грудь, два нежные цветка,Высокий лоб блеснул из-под забрала,Рассыпались ее кудрей шелка,И взор, синеющий ясней сапфира,Свидетельствует ясно, что онаБыла для наслажденья создана.Тяжелый вздох слетает с уст Ла Гира,Он слезы льет и жалобно твердит:«О, небо, я убийца, срам и стыд!Теперь не рыцарь я – разбойник прямо!Увы, навеки чести я лишен!Подумать только – мной убита дама».Но, как Есегда, насмешливый РигамонИ грубый, как всегда, сказал: «Мне странноГлядеть на твой сентиментальный пыл;Ведь англичанка та, что ты убил,И вряд ли девственница, как Иоанна».Пока он эту грубость говорил,Он чувствует, что ранен. Обозленный,Дрожа от гнева, он летит вперед;Британскими войсками окруженный,Он и направо и налево бьет.Ла Гир и он, рубя с ожесточеньем,Как бы уносятся вперед теченьем;Сраженных горы каждый миг растут,Британцы делают из них редут;К нему бросаются герои наши.В кровавой и ужасной этой кашеКороль сказал: «Мой милый Дюнуа,Скажите мне, скажите, где она?»«Кто?» – Дюнуа спросил. «Она ушла, —Твердил король, – увы, что с нею стало?»«С кем?» – «Нет ее! У замкового вала,Когда мы с вами встретились… Бог мой…Ее сегодня не было со мной…»«Ее найдем мы», – молвила Иоанна.«О боже, сохрани, – король просил, —Агнесу верной мне!» – и наносилУдары англичанам неустанно.Но вскоре ночь, своею пеленойТаинственно окутав шар земной,Остановила гордую забавуМонарха, пожинающего славу.Воинственную прекратив игру,Король узнал, что нынче поутруВидали несколько особ прекрасных,Что выделялась между них однаУлыбкой, белизною рук атласных,Божественной осанкою. ОнаЛегко скакала на седле богатом,Ведя беседу с толстяком аббатом.Оруженосцы с копьями в руках,Сеньоры на арабских скакунах,Которые то прядали, то ржали,Прекрасных амазонок окружали.Отряд великолепный проскакалК дворцу, которого никто не знал,Который оставался неизвестнымДо той поры всем жителям окрестным,Но роскошью причудливой блистал.«Кто верен мне, тот следует за мною, —При этой вести Карл сказал Бонио. —На поиски поедем мы с зарею.Пусть мне грозит опасность, все равно.Я иль умру, иль отыщу Агнесу».Он спал недолго. И едва в завесуНебесных туч просунул Фосфор нос,Предшественник Авроры нежных роз,Едва еще на небе запрягалиКоней для Солнца, как заведено, —Король, Иоанна, Дюнуа, Бонно,Вскочив в седло, немедля поскакалиОтыскивать таинственный дворец.Карл молвил: «Только б мы ее сыскали!А англичане подождут, ей-ей:Всего важней соединиться с ней».

Конец песни шестнадцатой

ПЕСНЬ СЕМНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Карл VII, Агнеса, Иоанна, Дюнуа, Ла Тримуйль и другие сошли с ума; и как заклинания преподобного отца Бонифация, королевского духовника, вернули им разум

Как много колдунов на этом свете!Я о колдуньях уж не говорю.Хоть юности я миновал зарю,Желаний цепи, увлечений сети,Но иногда к обману, точно дети,Склоняются и зрелые умы,Особенно, когда наш совратитель —В одеждах пышных мощный повелитель.Он, вознеся, свергает в бездну тьмы,Где горечь пьем и смерть находим мы.Остерегайтесь сталкиваться с силой,Какой владеют эти ведуны.Читатель-друг! Коль чары вам нужны,Пусть это будут чары вашей милой.Гермафродит соорудил дворец,Чтоб, задержав Агнесу в этом месте,Подвергнуть страшной, небывалой местиДам, рыцарей, ослов, святых, всех вместе,За то, что опозорился вконецБлагодаря их святости и чести.Кто в замок очарованный вступал,Своих друзей, тотчас позабывал,Ум, память, чувства, все, чем жизнь прекрасна.Вода, которой поят мертвецовУ гибельных летейских берегов,В сравненье с этим – менее опасна.Под портиком величественным здесь,Различных стилей представлявшим смесь,Разгуливал жеманно призрак пышный,С горящим взором, поступью неслышной,Стремительный, порывистый, живой,Украшенный блестящей мишурой.Он весь непостоянство, весь движеньеИ называется – Воображенье.Не та богиня чудной красоты,Которая с волшебной высотыРим и Элладу озаряла светом,Свои алмазы и свои цветыДарившая торжественным поэтам, —Гомеру, вдохновенному слепцу,Вергилию, поэту-мудрецу,Овидию, изгнаннику-певцу, —Но божество, чей здравый смысл хромаетИ чей девиз: как можно больше ври;К нему немало авторов взывает,Оно напутствует и вдохновляетСорлена, Лемуана, СкюдериИ чепуху струит из полной чашиНа оперы и на романы наши;Театр, и суд, и университет —Вымаливают у него совет.Воображенье на руках качалоУродца-болтуна Галиматью;«Глубокий», «серафический», бывало,Он богословов поучал семью,Толкуя томы непонятных бредней;Нам всем известен труд его последний —«История Марии Алакок»[81].Жужжащим роем вкруг ВоображеньяВились Обман, Двусмысленность,Намек, Навет, и Кривотолк, и Заблужденье,Нелепая Игра дурацких слов,И Вымысел, и Толкованье снов.Так вкруг совы под нежилою крышейЛетучие бесшумно вьются мыши.Как бы там ни было, ужасный домБыл сделан так, что, очутившись в нем,Теряет разум человек, покудаСудьба не выведет его оттуда.Агнеса в глубь таинственных палатЕдва вошла на радость адским силам,Как тотчас показался ей аббатНе Бонифацием, а Карлом милым,Любимым ею страстно, всей душой.Она твердит: «Мой милый, мой герой,Я счастлива, что вы опять со мной!Не ранены ли вы? Где ваша свита?Что армия британская – разбита?Ах, дайте я кольчугу с вас сниму»Она, в приливе нежности, желаетСнять рясу с Бонифация, вздыхаетИ падает в объятия к нему.С огнем в крови, со взором, полным света,Агнеса ждет на поцелуй ответа.Бедняжка, ты огорчена была,Когда, ища надушенных фиалкойЛанит, столкнулась с рыжею мочалкой,Похожею на бороду козла?Аббат боится, что сейчас погубитСвященный целомудрия обет,И убегает. «Он меня не любит!» —Кричит она, спеша ему вослед.Пока они бежали друг за другом,Аббат – крестясь, она – крича: «Постой!» —Был поражен отчаянной мольбойИх слух: то женщина, склонясь с испугомПред грозным рыцарем, одетым в сталь,Молила о спасенье. Труд бесцельный:Он меч схватил, ему ее не жаль,Сейчас он нанесет удар смертельный,В злодее этом можно ли узнатьТримуйля, рыцаря, столь благородноГотового везде, когда угодноЗа Доротею жизнь свою отдать?Он хочет Тирконеля наказать,Заклятого врага вообрая:аяВ своей возлюбленной. Не узнаваяТримуйля, Доротея, в свой черед,На помощь друга верного зовет,Потом твердит в заботе и печали:«Ответьте, умоляю, не встречалиВы господина сердца моего?Он только что был здесь, и нет его.О Ла Тримуйль, о дорогой любовник,Кто нашего несчастия виновник?»Она напрасно это говорит,Тримуйль не понимает слов подруги;Ему мерещится, что гордый бриттПред ним – с мечом в руках, в стальной кольчугеВступить в борьбу с врагом стремится он,Меч обнажив, идет на Доротею,Так говоря: «Британец, я сумеюЗаставить вас понизить дерзкий тон.Наверное, перепились вы пива,Грубьян, – он восклицает горделиво, —Но меч мой вас научит на летуПочтенью к рыцарю из Пуату,Чьи предки славные во время оноБез счету отправляли в мир тенейТаких же наглецов из Альбиона,Но только похрабрей и познатней.Что ж вы стоите, не берясь за шпагу,Что ж потеряли вы свою отвагу,Речь гордую и мужественный вид,Британский заяц, английский Терсит?Я знаю вас: в парламенте горланят,А в битве трусят! Обнажай же меч,Иль двести пятьдесят плетей изранятТебя от жирной задницы до плеч,И медный лоб твой, заяц злополучный,Я меткой заклеймлю собственноручной».Растерянна, едва дыша, бледна;Внимает дева гордому герою.«Не англичанин я, – твердит она, —За что вы так обходитесь со мною?Я ненавистна вам не потому ль,Что мой любовник – славный Ла Тримуйль?О, сжальтесь! Женщина в слезах и мукеЦелует ваши доблестные руки!»Она напрасно молит: глух и нем,Тримуйль, рассвирепев уже совсем,Схватить за горло хочет Доротею.Но, дамой нагоняемый своею,О них споткнувшись, бедный духовникВдруг падает и испускает крик;Тримуйль его хватает в диком ражеЗа волосы и падает туда же;С разбега кубарем – печальный вид —Агнеса нежная на них летит;И между ними бьется Доротея,Зовя Тримуйля и кляня злодея.С зарей, как это было решено,Король, сопровояедаемый БонноИ Дюнуа с отважною Иоанной,Поспешно направлялись в замок странный,О, чудеса! О, сила волшебства!Чтоб отыскать скорее след желанный.Едва сошли они с коней, едваЗа ними двери замка затворились,Все четверо тотчас ума лишились.Так и у нас в Париже доктораБывают и способны и учены,Пока не настает для них пораТоржественно вступить под сень Сорбонны,Где Путаница и нелепый СпорУстроились удобно с давних порИ мысль разумная звучит как шутка;Толпа ученых входит в этот храм;На вид они не лишены рассудка,Почтение они внушают вам,Все смотрят сановито и прилично,Все по-латыни говорят отлично,Толкуют обо всех и обо всем,И все же – это сумасшедший дом.Карл, опьянен от нежности и счастья,С блестящим взором, в неге сладострастья,С сердцебиеньем и огнем в крови,Твердит на нежном языке любви:«Мой друг, моя Агнеса дорогая,Моя красавица, мой рай земной,Как часто я страдал, тебя теряя,Как счастлив я, что ты опять со мной,Опять в моих объятьях тесно, тесно!О, если б знала ты, как ты прелестна!Но будто пополнела ты слегка,Тебя не может обхватить рука,Не узнаю твой стан: он был так тонок.Какой живот, и бедра, и бока!Агнеса! Это будет наш ребенок,Наш милый сын, любви бесценный плод,Который Францию превознесет.Пусти меня скорее к милой детке,Дай поглядеть, удобно ли ему,Пусть милый плод к родной приникнет ветке,Пусти меня к ребенку моему».Кому, пусть сам читатель отгадает,Прекрасный Карл восторги расточает?Кого в объятиях сжимает он?То был Бонно, пыхтящий, потный, жирный,То был Бонно, который пораженБыл, как никто на всей земле обширной.Все в Карле страстью воспламенено;Он шепчет: «Этот миг я не забуду!»И вмиг на человеческую грудуБросает неповинного Бонно.Какие вопли раздались, о Муза,Под тяжестью нечаянного груза!Аббат, слегка опомнившись, впередСтарается просунуть свой живот,Агнесу топчет, давит Доротею;Бонно, вскочив, за ним бежит в аллею.Но Ла Тримуйлю кажется, что ту,Но ком его душа всегда пылает,Его красавицу, его мечтуТолстяк бегущий дерзко похищает.Он за Бонно бежит, крича ему:«Отдай ее, иль силой отниму!Стой, подожди!» И бедного детинуСо страшной силой ударяет в спину.Бонно прекрасную броню носил,С ней расставаясь лишь в опочивальне;Удар по ней подобен грому былИль стуку молота по наковальне;Его торопит страх, в глазах темно.Иоанна, видя бедствие Бонно,Бегущего в отчаянном испуге,Иоанна, в шлеме и в стальной кольчуге,Летит к Тримуйлю, и ее рукаВыплачивает долг за толстяка.Бастард, прославленный по всей отчизне,Зрит, что опасность угрожает жизниТримуйля дорогого. Не ему льВ любви и верности клялся Тримуйль?Бастард прекрасный принимает ДевуЗа англичанина, несется к нейИ, справедливому отдавшись гневу,Все, что досталось дружеской спине,Спешит Иоанне возвратить вдвойне.Карл благородный, созерцавший это,Своих желаний не терял предметаИ, видя, что Агнесу бьют, за мечХватается, не в силах удержаться.Он хочет за нее костями лечь,Он с целой армией готов сражаться.И кажется ему, что заодноВсе, находящиеся воруг Бонно.Он колет Дюнуа куда попало,А тот с размаху бьет его в забрало,Несноснейшую причиняя боль.Когда б он знал, что это был король,Наш рыцарь ужаснулся бы, наверно.И устыдился бы себя безмерно!Бастард и Деву ранит; та егоРазит мечом в неистовстве и гневе;Но рыцарь, не страшася ничего,Бросает вызов королю и Деве;Направо и налево, здесь и там,Он их с размаху бьет по головам.Иоанна, Дюнуа, остановитесь!Как будет горько вашему умуПонять впоследствии, с кем бился витязь,Удары Девы сыпала кому!Тримуйль с неостывающей отвагойДерется с кем попало и поройИоанны прелести щекочет шпагой.Бонно не занят этою игрой,Гул битвы меньше всех его смущает.Он получает, но не возвращаетИ со слезами бегает кругом,Опережаемый духовником.Круговоротом бешеная злобаБурлит широко по всему дворцу,И верные друзья, лицом к лицу,Сражаются, любя друг друга оба,Агнеса стонет, Доротея льетПотоки слез и милого зовет.Тут Бонифаций, полный сокрушенья,Уже уставший призывать творца,Заметил, что на битву с возвышеньяХозяин грозный этого дворца,Гермафродит, обыкновенно хмурый,Глядит, держась от смеха за бока.Мгновенно голова духовника,Где под защитою святой тонзурыЕще остался смысл, озаренаБыла догадкою, что, без сомненья,Виновник и зачинщик СатанаНеслыханного самоизбиенья.Он вспомнил, что Бонно носил с собойМускат, гвоздику, перец, соль, левкой,При помощи которых наши дедыРазличные предотвращали беды.Духовнику был кстати груз такой.Молитвенник при нем был. В тяжкой долеНабрел он на спасительную нить,При помощи молитв и горсти солиЛукавого задумав изловить.Над таинством трудясь, подобно магам,Бормочет он: «Sanctam, Catholicam,Papam, Romam, aquam benedictam»;И, чашу взяв, спешит проворным шагомВрасплох святою окропить водойОтродие Алисы молодой.Едва ли Стикса огненная влагаДля грешников губительней была.Волшебник загорелся, как бумага,И вместе с замком, сим жилищем зла,Его заволокла густая мгла.Еще не исцелившись от недуга,Искали рыцари во тьме друг друга.Мгновение спустя обман исчез;Нет больше битв, ошибок, злых чудес,Любовь опять сменила раздраженье,Ничто не затемняло больше глаз,Вернулся, бывший в их распоряженье,Рассудка незначительный запас;Увы, к стыду людей, на нашем светеНетрудно исчерпать запасы эти.Совсем как напроказившие дети,Смотрели паладины в этот час;Полны смиренья и господня страха,Они поют псалмы у ног монаха.О благородный Карл! О Л а Тримуйль!Я восхищенье ваше опишу ль?Повсюду слышалось: «Моя Агнеса!Мой ангел! Мой король! Моя любовь!Счастливый день! Счастливый миг! ЗавесаУпала с глаз! Тебя я вижу вновь!»На сто вопросов с этих уст счастливыхСлетает сто ответов торопливых,Но чувств не может выразить язык.Отеческие взоры духовникНа них бросая, в стороне молился.Бастард к Иоанне нежно наклонилсяСо скромным выраженьем чувств своих.Тут постоянный спутник страсти их,Осел священный, Франции на славу,Издал громоподобную октавуВсей силой легких. Небо потряслаОктава благородного осла.Качнулись стены замка. ЗадрожалаЗемля, и Девственница увидала,Как падают при звуках громовыхСто башен медных, сто дверей стальных.Так было раз уже во время оно,Когда, презрев кровопролитный бой,Евреи укрепленья ИерихонаВ единый миг разрушили трубой.Теперь чудес подобных не бывает.Мгновенно замок вид переменяетИ, созданный неверием и злом,Становится святым монастырем.Салон Гермафродита стал часовней.Опочивальня, прочих мест греховней,Где буйствовал хозяин по ночам,Преобразилась в величавый храм.По мудрому творца определенью,Не изменила местоназначеньюЛишь зала пиршеств, и в стенах ееБлагословляют пищу и питье.Душою в Реймсе, в стенах Орлеана,Так говорила Дюнуа Иоанна:«Все нам благоприятствует.Заря Любви и славы светит нам отныне;И дьявол посрамлен в своей гордыне,Беспомощною злобою горя».Она ошиблась, это говоря.

Конец песни семнадцатой

ПЕСНЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Злоключения Карла и его золотой свиты

Нет в летописях ни одной страны!Такого мудреца или пророка,Который бы не потерпел жестоко,По прихоти завистливого рока,От происков врагов иль Сатаны.Французского монарха от рожденьяИспытывала воля провиденья;Его воспитывали кое-как;Его преследовал Бургундский враг[82];Отец лишил законного владенья;К суду юнец несчастный призван былПарламентом Парижа близ Гонессы;Британец лилии его носил;Ему порой не удавалось мессыПрослушать; он скитаться и блуждатьПривык. Любовница, друг, дядя, мать —Все предали его и все забыли.Агнесою воспользовался бритт;Благодаря нечистой адской силеИскусным волшебством ГермафродитЕму к любимой преградил дорогу.Он в жизни много испытал обид,Но он их вынес, – так угодно богу.Покинув замок, где не так давноАгнеса, паладины и БонноКоварство Вельзевула испытали,Любовники, беседуя, скакали;По краю леса ехали они,Что назван Орлеанским в наши дни.Еще супруга сонная ТифонаЕдва мешала краски небосклона,Как вдруг суровой Девственницы взглядЗаметил за деревьями солдатВ коротких юбках; на их куртках былиТри леопарда средь французских лилий.Король остановил коня. ЕмуНеясна даль была сквозь полутьму.Сам Дюнуа считал, что дело странно.Агнеса же, едва тая испуг,Шепнула королю: «Бежим, мой друг».Приблизившись, увидела ИоаннаКаких-то пленных, по двое, в цепях;Их лица выражали скорбь и страх.«Увы! – она отважно восклицает. —Ведь это рыцари. Священный долгОсвободить их нам повелевает.Покажем бриттам, будь их целый полк,Что может Дюнуа, что может Дева!»И, копья наклонив, дрожа от гнева,Они бросаются на часовых.Заметив вид их грозный и надменный,Услышав, как ревет осел священный,Трусливые воители тотчас,Как стая гончих, исчезают с глаз.Иоанна, гордая удачной схваткой,Приветствовала пленных речью краткой:«О рыцари, добыча злых оков,Пред королем-защитником склонитесь,Ему служить достойно поклянитесь,И бросимся совместно на врагов».Но рыцари на это предложеньеНе отвечали вовсе. Их смущеньеЕще усилилось. Читатель мой,Ты хочешь знать, кто эти люди были,Стоявшие безмолвною толпой? То были жулики.Их присудили, И, право же, заслуженно вполне,Грести на Амфитритиной спине[83];Узнать легко их по нарядам было.Взглянув на них, король вздохнул уныло,«Увы, – он молвил, – суждено опятьГорчайшую печаль мне испытать.Державой нашей англичане правят,Чинят расправу и творят свой суд!Их величают, их в соборах славят,Их властью подданных моих ведутНа каторжные страшные работы!..»И государь, исполненный заботы,К молодчику приблизиться решил,Который во главе отряда был.Мерзавец тот смотрел ужасно скверно:Он рыжей бороды давно не брил;Улыбкой рот кривился; лицемерноДвоился взгляд трусливый и косой;Казалось, что всклокоченные бровиКакой-то замысел скрывают злой;На лбу его – бесчинство, жажда крови,Презренье правил, свой на все закон;К тому же скрежетал зубами он.Обманщик гнусный, видя властелина,Улыбкой, выражением лицаПоходит на почтительного сына,( Который видит доброго отца.Таков и пес, свирепый и громадный,Охрипнувший от лая, к драке жадный:Хозяина заметив, он юлит,Он самый льстивый принимает видИ кротче агнца ради корки хлеба.Иль так еще противник дерзкий неба,Из ада вырвавшись и спрятав хвост,Является меж нас, любезен, прост,И, как отшельник, соблюдает пост,Чтоб лишь верней смутить ночные грезыСвятой сестры Агаты или Розы.Прекрасный Карл, обманутый плутом,Его ободрил ласково. ПотомСпросил его, исполненный заботы:«Скажи мне, друг, откуда ты и кто ты,Где родился, как жил, чем промышлял,И кто, сводя с тобой былые счеты,Тебя так беспощадно наказал?»Печально отвечает осужденный:«О мой король, чрезмерно благосклонный!Из Нанта я, зовут меня Фрелон.Я к Иисусу сердцем устремлен;Живал в монастырях, живал и в свете,И в жизни у меня один закон:Чтоб были счастливы и сыты дети.Я отдал добродетели себя.В Париже с пользою работал я,Насмешки едкой в ход пуская плети.Моим издателем был сам Ламбер;Известен я на площади Мобер;Там равный мне нашелся бы едва ли.Безбожники, конечно, обвинялиМеня в различных слабостях; поройНе прочь бывали счеты свесть со мной;Но для меня судья – одна лишь совесть».Растрогала монарха эта повесть.«Утешься и не бойся ничего, —Он говорит ему. – Ответь мне, все лиИз тех, кого в Марсель угнать хотели,Добро, как ты, чтут более всего?»«Любой мое занять достоин место,Бог мне порукой, – отвечал Фрелон. —Из одного мы и того же теста.Сосед мой, например, аббат Койон,Что б там ни говорили, добрый малый,Благоразумный, сдержанный, не шалый,Не забияка и не клеветник.Вот господин Шоме, невзрачный, серый,Но сердцем – благочестия родник;Он рад быть высеченным ради веры.Вон там Гоша. Он в текстах, видит бог,Раввинов лучших посрамить бы мог.Вот тот, в сторонке, – адвокат без дела:Он бросил суд, он божий раб всецело.То Саботье. О, мудрых торжество!О, ум тончайший! О, святой священник!Он предал господина своего,Но ведь немного взял за это денег.Он продался, но это не беда.Он занимался, как и я, писаньем,Печати послужил он с дарованьем,Полезен будет он и вам всегда.В наш век ведь отданы успех и славаЛишь тем из авторов, кто грязен, право!Нас, бескорыстных, зависть оплела.Таков удел всего святого. Эти льПрезренные нас удивят дела?Всегда, везде гонима добродетель,Король! Кто знает это лучше вас?»Внимая звуку слов его столь лестных,Карл увидал еще двух неизвестных,Скрывавших лица, словно бы стыдясь.«Кто это?» – молвил он, с огнем во взоре.Газетчик отвечал: «Сказать не грех,Что это доблестнейшие из всех,Кто собирается пуститься в море.Один из них Фантен, святой аббат.Он любит знатных, он незнатным рад.Он пастырь душ живых. Но все ж толкалаЕго порой и к умиравшим страсть,Чтоб исповедать их и обокрасть,Другой – Бризе, монахинь попечитель;Он прелестей их тайных не любитель,Предпочитая мудро их казну.Не ставлю это я ему в вину:Он не любил металла, но боялся,Чтоб тот безбожным людям не достался.Последний из ссылаемых в Марсель —Моя опора, добрый Ла Бомель.Из всей моей ватаги лицемернойОн самый подлый, но и самый верный.Рассеян он немного, грех тот есть;Ему порою, меж трудов, случалосьВ карман чужой, как будто в свой, залезть,Но чье перо с его пером сравнялось!Он знает, сколь для немощных умовТлетворна истина; он понимает,Что свет ее опасен для глупцов,Что им тупица злоупотребляет,И дал обет сей мудрый человекНи слова правды не сказать вовек.Я, мой король, ее вещаю смело;Мне дороги и вы, и ваше дело,И я потомкам говорю о том.Но я молю вас: не воздайте зломНам, клеветой униженным жестоко;Спасите добрых из сетей порока;Освободите, оплатите нас;Клянусь, писать мы будем лишь для вас».Он тут же речь составил; в ней со страстьюК единству звал он под законной властью,Клял англичан и утверждал, что в немНашел опору королевский дом.Карл, слушая, вздыхал посередине,Глядел на всех, исполненный забот,И тут же объявил, что их отнынеПод покровительство свое берет.Прекрасная Агнеса, стоя рядом,Растроганным на всех сияла взглядом.Она была добра: известно нам,Что женщины, служащие Киприде,Чувствительней других к чужой обиде.Она сказала: «Этим молодцамДень выдался сегодня очень славный:Они впервые в жизни видят васИ празднуют освобожденья час.Улыбка ваша – счастья признак явный.О, как могли судейские чиныНе признавать хозяина страны,С законным государем не считаться!Им судьями не должно называться!Я видела, как эти господа,Блюстители престола и свободы.Тупые и надменные всегда,Забрали королевские доходы,В суд вызвали монарха своегоИ отняли корону от него.Несчастные, стоящие пред вами,Преследуемы теми же властями;Они вам ближе сыновей родных;Изгнанник вы, – отмстите же за них».Ее слова монарха умилили:В нем чувства добрые всесильны были.Иоанна же, чей дух был не таков,Повесить предложила молодцов,Считая, что давно бы всем ФрелонамПора болтаться по ветвям зеленым;Но Дюнуа не согласился с ней:Он был благоразумней и умней.«У нас порой в солдатах недостаток,Нам не хватает рук во время схваток;Используем же этих молодцов.Для приступов, осады и боевНам не нужны писаки и поэты;Их ремесло я изменить готов,Им в руки дав не весла, а мушкеты.Они бумагу пачкали; пускайТеперь идут спасать родимый край!»Король французов был того же мненья.Тут обуял несчастных пленных страх,Все бросились к его ногам, в слезах.Их поместили около строенья.Где Карл, в сопровождении двора,Решил остаться на ночь до утра.Агнеса так была душой добра,Что пир решила им устроить редкий:Бонно им снес монаршие объедки.Карл весело поужинал, потомЛег отдохнуть с Агнесою вдвоем.Проснувшись, оба раскрывают веждыИ видят, что исчезли их одежды.Агнеса тщетно ищет их кругом, —Их нет, как и жемчужного браслета,А также королевского портрета.У толстого Бонно из кошелькаПохитила какая-то рукаВсе деньги христианнейшей короны.Ни ложек нет, ни платьев, ни кускаГовядины. Койоны и Фрелоны,Минуты лишней не теряя зря,Заботою и рвением горя,Немедля короля освободилиОто всего, чем был он окружен.Им думалось, что мужеству и силеПротивна роскошь, как учил Платон.Они ушли, храня монарха сон,И в кабаке добычу поделили;Там ими был написан и трактатВысокохристианский о презреньеК земным благам и суете услад.Доказывалось в этом сочиненье,Что все на свете – братья, что должноНаследье божье быть поделеноИ каждому принадлежать равно.Впоследствии святую книгу эту,По праву полюбившуюся свету,Дополнила ученых справок тьма,Для руководства сердца и ума.Всю свиту королевскую в смущеньеПовергло дерзостное похищенье,Но не найти нигде уже вещей.Так некогда приветливый Финей,Фракийский царь, и набожный ЭнейЧуть было не утратили дыханьяОт изумленья и негодованья,Заметив, что у них ни крошки нет,Что гарпии пожрали их обед.Агнеса плачет, плачет Доротея,Ничем прикрыться даже не имея,Но вид Бонно, в поту, почти без сил,Их все-таки слегка развеселил.«Ах, боже мой, – кричал он, – неужелиУ нас украли все, что мы имели!Ах, я не выдержу: нет ни гроша!У короля добрейшая душа,Но вот развязка – посудите сами,Вот плата за беседу с мудрецами».Агнеса, незлобивая душойИ скорая всегда на примиренье,Ему в ответ: «Бонно мой дорогой,Не дай господь, чтоб это приключеньеВнушило вам отныне отвращеньеК науке и словесности родной:Писателей я очень многих знала,Не подлецов и не воров нимало,Любивших бескорыстно короля,Проживших, о подачках не моля,И говоривших прозой и стихамиО доблестях, но доблестных делами;Общественное благо – лучший дарЗа их труды: их наставленье строго,Но полно сладких и отрадных чар;Их любят все, их голос – голос бога;Есть и плуты, но ведь и честных много!»Бонно ей возразил: «Увы! Увы!Пустое дело говорите вы!Пора обедать, а кошель потерян».Его все утешают: всяк уверен,Что в скором времени и без трудаЗабудется случайная беда.Решили двинуться сию минутуВсе в город, к замку, к верному приюту,Где и король, и каждый паладинНайдут постель, еду и много вин.Оделись рыцари во что попало,На дамах тоже платья было мало,И добрались до города гуськом,Одни в чулках, другие босиком.

Конец песни восемнадцатой

ПЕСНЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Смерть храброго и нежного Ла Тримуйля и прелестной Доротеи. Суровый Тирконель делается картезианцем

Из чрева Атропос ты рождена,Дочь смерти, беспощадная война,Разбой, который мы зовем геройством!Благодаря твоим ужасным свойствамЗемля в слезах, в крови, разорена.Когда на смертного идут согласноМарс и Амур и рыцаря рука,Что в тайные минуты неги страстнойБыла так ласкова, нежна, легка,Пронзает грудь уверенно и грубо,Которой для него дороже нет,Грудь, где его пылающие губыСтоль трогательный оставляли след;Когда он видит, как тускнеет светВ дышавших преданной любовью взорах, —Такая участь более мрачна,Чем гибель ста солдат, за жизнь которыхМонетой звонкой уплатить сполнаУспела королевская казна.Вновь получив рассудка дар убогий,Который нам в насмешку дали боги,Король, отрядом окружен своим,Скакал вперед, желаньем битв томим.Они спешили к стенам городскимИ к замку, чьи хранили укрепленьяДоспехов Марсовых обширный склад,Мечей, и пушек, и всего, что адНам дал для страшного употребленья.Завидев башни гордые вдали,Они поспешно крупной рысью шли,Горды, самоуверенны, упрямы.Но Ла Тримуйль, который, возле дамыСвоей гарцуя, о любви шептал,От спутников нечаянно отсталИ сбился тотчас же с пути. В долине,Где звонко плещется источник синийИ, возвышаясь вроде пирамид,Строй кипарисов сладостно шумит,Где все полно покоя и прохлады,Есть грот заманчивый, куда НаядыС Сильванами уходят в летний зной.Там ручеек капризною волнойКрасивые образовал каскады;Повсюду травы пышно разрослись,Желтофиоль, и кашка, и мелис,Жасмин пахучий с ландышем прелестным,Шепча как будто пастухам окрестнымПривет и приглашение прилечь.Всем сердцем славный Ла Тримуйль их речьПочувствовал. Зефиры, нежно вея,Любовь, природа, утро, Доротея —Все чаровало душу, слух и взгляд.Любовники сойти с коней спешат,Располагаются на травке рядомИ предаются ласкам и усладам.Марс и Венера с высоты небесДостойнее б картины не сыскали;Из чащи нимфы им рукоплескали,И птицы, наполняющие лес,Защебетали слаще и любовней.Но тут же рядом был погост с часовней,Обитель смерти, мертвецов приют;Останки смертные Шандоса тутПогребены лишь накануне были.Над прахом два священника твердилиУныло «De Profundis»[84]. ТирконельПрисутствовал во время этой службыНе из-за благочестья, а из дружбы.Одна у них была с Шандосом цель:Распутство, бесшабашная отвагаИ жалости не ведавшая шпага.Привязанность к Шандосу он питал,Насколько мог быть Тирконель привязан,И, что убийца будет им наказан,Он клятву злобную у гроба дал.В окошко он увидел меж ветвейПасущихся у грота двух коней.Он направляется туда; со ржаньемБегут к пещере кони от него,Где, отданные сладостным желаньям,Любовники не видят ничего.Поль Тирконель, чей бессердечный разумЧужого счастия был вечный враг,Окинул их высокомерным глазомИ, подойдя к ним, закричал: «Вот как!Так вот какой срамной разгул устроя,Вы память оскорбляете героя!Отбросы жалкого двора, так вотЧто делаете вы, когда умретБританец, полный доблести и силы!Целуетесь вы у его могилы,Пастушеский разыгрывая рай!Ты ль это, гнусный рыцарь, отвечай,Твоею ли рукой британский воин.Которому ты даже недостоинСлужить оруженосцем, срам и стыд,Каким-то странным образом убит?Что ж на свою любовницу глядишь тыИ ничего в ответ не говоришь ты?»На эту речь Тримуйль сказал в ответ:«Средь подвигов моих – такого нет.Великий Марс всегда распоряжалсяСудьбою рыцарей и их побед, —Он так судил. С Шандосом я сражался,Но более счастливою рукойБританский рыцарь был смертельно ранен;Хотя сегодня, может быть, и мнойНаказан будет дерзкий англичанин».Как ветер крепнущий сперва чуть-чутьРябит волны серебряную грудь,Растет, бурлит, срывает мачты в воду,Распространяя страх на всю природу, —Так Ла Тримуйль и Тирконель сперва,Готовясь к поединку, говорилиОбидные и колкие слова.Без панцирей и шлемов оба были:Тримуйль в пещере бросил кое-какКопье, перчатки, панцирь и шишак —Все, что необходимо для сраженья;Себя удобней чувствовал он так:Помеха в час любви вооруженье!Был Тирконель всегда вооружен,Но шлем свой золотой оставил онВ часовне вместе со стальной кольчугой —В сражениях испытанной подругой.Лишь рукояти верного клинкаНе выпускает рыцаря рука.Он обнажает меч. Тримуйль мгновенноБросается к оружью своему;Противника, смотрящего надменно,Готовый наказать, кричит ему,Пылая гневом: «Погоди, дружище,Сейчас отведаешь ты славной пищи,Разбойник, притворившийся ханжой,Чтобы смущать любовников покой!»Вскричал – и устремляется на бритта.Так на фригийских некогда поляхВ бой с Менелаем Гектор шел открытоУ плачущей Елены на глазах.Пещеру, небо, воздух Доротея,Скрывать свои печали не умея,Стенаньем огласила. Как она,Несчастная, была потрясена!Она твердила: «Пламя поцелуяПоследнего на мне еще горит!О боже, потерять все, что люблю я!Ах, милый Ла Тримуйль! О гнусный бритт,Пусть грудь мою ваш острый меч пронзит!»Так говоря, со взором, полным муки,Бросается, протягивая руки,Между сражающимися она.Уж грудь Тримуйля, что с такой любовьюОна ласкала, вся обагренаГорячею струящеюся кровью(Удара сокрушительного след);Француз отважный на удар в ответКоварного британца поражает,Но Доротея между них, увы!О небо, о Амур, где были вы!Какой любовник это прочитает,Не оросив слезами грустных строк!Ужель достойнейший любовник мог,Такой любимый и такой влюбленныйУбить подругу, гневом ослепленный!Сталь закаленная, орудье зла,Вонзилась в сердце, где любовь жила…То сердце, что всегда открыто былоТримуйлю, пронзено его рукой.Она шатается… Зовет с тоскойТримуйля своего… В ней гаснет сила…Она пытается глаза открыть,Чтоб милый образ дольше сохранить,И, лежа на земле, уже во властиУжасной смерти, с холодом в крови,Она ему клянется в вечной страсти;Последние слова, слова любви,С коснеющего языка слетели,И кровь застыла в бездыханном теле.Ее несчастный Ла Тримуйль увы,Не слышал ничего. Вкруг головыЕго витала смерть. Облитый кровью,Упал он рядом со своей любовью,Своей избранницей, и утопалВ ее крови, и этого не знал.Оцепенев, британец беспощадныйСтоял в молчании. Он не владелСвоими чувствами. Так Атлас хладный,Бесчувственный, суровый и громадный,Скалою стал, навек окаменел.Но жалость, в чьей благословенной властиСмягчать суровые людские страсти,Ему свою явила благодать:Его душа сочувствием согрета;Он начал Доротее помогать,И на ее груди он два портретаНаходит: Доротея их вездеИ в радости хранила и в беде.Изображен великолепный воинБыл на одном портрете. Как гроза,Был Ла Тримуйль красив. Его глазаСияли ясно, словно бирюза.Сказал британец: «Он любви достоин».Но что, о Тирконель, промолвил ты,Увидя на другом свои черты?Глядит он в изумленье и тревоге.Какая неожиданность, о боги!И тотчас вспомнил он, как по дорогеВ Милан он с юной Карминеттой свелЗнакомство и подругу в ней нашел,И как потом, в печальный час разлуки,Прощаясь с ней три месяца спустя,Когда она уже ждала дитя,Ее целуя, положил ей в руки,Написанный Беллини, свой портрет.Искусное произведенье этоУзнал он. Мать убитой – Карминетта,А Тирконель – отец, сомненья нет.Он был суровым холодом отмечен.Но не бездушен, не бесчеловечен.Когда таких людей печаль язвит,Когда их постигает боль иль стыд,Они сильней их отдаются власти,Чем человек, что быть рабом привыкЛюбого ощущения иль страсти:Легко сгорает на ветру тростник,Но в горне медь пылает большим жаром.Британец, страшным потрясен ударом,Глядел на дочь, лежавшую у ног,И зарыдал впервые, видит бог,Воспользовавшись тем священным даром,Который в скорби облегчает нас.Он с трупа дочери не сводит глаз,Ее целует он и обнимает,Окрестность жалобами наполняетИ, проклиная этот день и час,Без чувства падает. Тримуйль прекрасныйСквозь забытье услышал крик ужасный!Он взор полуоткрыл и в тот же мигОн понял, что навек лишился ласки;Из милой груди он спешит изъятьСвой меч и прямо на клинок дамасскийБросается. Булат по рукоятьВошел в него, и кровию своеюНесчастный рыцарь залил Доротею.На крик британца собрался народ.Священники, оруженосцы, слугиНа это зрелище глядят в испуге;В сердцах бесчувственных растаял лед.О, если бы они не подоспели,Наверно б жизнь угасла в Тирконеле!Немного успокоившийся бритт,Смирив свое волнение и стыд,Тела влюбленных положить велитНа копья, связанные, как носилки;И в лагерь королевский скорбный прахСолдаты хмурые несут в слезах.Поль Тирконель, в своих порывах пылкий,Немедля принимал решенья. ВдругВозненавидел он любовь, природу,И дев, и женщин, и свою свободу;Он на коня садится и без слуг,С потухшим взглядом, мрачный и безмолвный,Спешит уехать, размышлений полный.Спустя немного дней, прибыв в Кале,Плывет он в Англию на корабле;Там облачается суровой схпмойСвятого Бруно и, тоской томимый,Над жизнию мирскою ставит крест;Всегда молчит, скоромного не ест;Казалось, смерть одна ему желанна.Однако набожность в нем не жила.Когда король, Агнеса и ИоаннаУвидели любовников тела,Недавно столь прекрасных и счастливых,Покрытых кровью и землей сейчас,То слезы градом полились из глазУ нежных жен и мужей горделивых.Троянцев меньший ужас поразил,Когда добычей смерти бледнолицейСтал Гектор и помчал за колесницейЕго в знак скромной радости Ахилл,Главу героя волоча средь праха,Топча сраженные тела без страха,В живых рождая трепет и испуг;Тогда, по крайней мере, АндромахаОсталась жить, хотя погиб супруг.Агнеса, горьким плачем заливаясьИ к плачущему Карлу прижимаясь,Шептала так: «Быть может, и для насКогда-нибудь такой наступит час;О, если б жить, вовек не разлучаясь,Душой и телом вечно возле вас!»Заметив, что не умолкают стоныИ без конца готовы слезы течь,Иоанна голос грозно-непреклонныйВозвысила и начинает речь:«Не слезы здесь нужны, а добрый меч;За них отмстим мы поздно или раноБританской кровью на полях войны.Король, взгляните: стены ОрлеанаЕще британцами окружены.Взгляните: взрытые недавним боем,Еще дымятся кровию поля,Где полегли французы гордым строемВо имя Франции и короля.Так отдадим скорее долг героямИ, нанеся удар британцам злым,За рыцаря и деву отомстим!Король не плакать должен, а сражаться.Агнеса, полно грусти предаваться;Отвагу вы и ненависть к врагуДолжны внушать любовнику, которыйРожден быть милой родине опорой».Агнеса отвечала: «Не могу».

Конец песни девятнадцатой

ПЕСНЬ ДВАДЦАТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как Иоанна впала в странное искушение; нежная дерзость ее осла; доблестное сопротивление Девы

Весьма нестойки дамы и мужчины;Людские добродетели хрупки:Они сосуды дивные из глины,Чуть тронь – и треснут. Склеить черепки?Но склеенные не прочны кувшины.Заботливо оберегать сосуд,Хранить его от порчи – тщетный труд.Порукой этому – пример Адама,И Лот почтенный, и слепец Самсон,Святой Давид и мудрый Соломон,Любая обольстительная дама —Великолепный перечень именИз Старого и Нового завета.Я нежный пол не осужу за это.К чему лукавить: сладостны для насКапризы, выдумки, игра, отказ;Но все-таки иные положенья,Иные вкусы стоят осужденья.Я видел как-то обезьянку, дрянь,Рябую, волосатую… И что же:Красавицы ее ласкала длань,Как будто это купидон пригожий!Осел крылатый, может быть, в сто разКрасивей фата в щегольском мундире,Но все-таки… Красавицы, для вас,Для вас одних, бряцаю я на лире;Послушайте правдивый сей рассказО том, как обманул осел красивыйНа миг Иоаннин разум горделивый;Не я, а мудрый и красноречивыйАббат Тритем вам это говорит.В аду, где пламя вечное горит,Ужасный Грибурдон, исполнен гневаНа героиню, не забыл того,Как голову пробитую егоОднажды палашом срубила Дева.Он мести, богохульствуя, искал.«Великий Вельзевул! – он умолял. —Нельзя ли сделать, чтобы грех нежданныйБесчувственною овладел Иоанной?Ведь это чести для тебя вопрос».Когда он это говорил, принесВнезапный вихорь в ад Гермафродита.На роже мерзостной его следыЕще виднелись от святой воды.Он тоже к мщению взывал открыто.Монах, кудесник и отец всех бед,Сойдясь втроем, устроили совет.Увы, обильны и разнообразныДля женщин выдуманные соблазны!Известно было этой шайке грязной,Что ключ хранит под юбкою своейОт осаждаемого ОрлеанаИ от судеб всей Франции Иоанна,Доверенный святым Денисом ей.Что во вселенной дьявола хитрей?Спешит на землю он без промедленьяК своим друзьям британцам, чтоб узнать,Сильна ли в Девственнице благодать.В то время, ожидая подкрепленья,Карл с милой, Дева, духовник, Бонно,Бастард, осел, лишь сделалось темно,Вернулись в форт. А городские стеныЧинились день и ночь в четыре смены,Чтоб в брешь враги проникнуть не могли.Британцы же пока что отошли.Карл и Бедфорд, британцы и французыПоужинали и ложатся спать.Дрожите, целомудренные Музы,Узнав, о чем хочу я рассказать.И вы, друзья, к повествованью бардаПрислушайтесь, полезному для всех,Благодаря Дениса и бастардаЗа то, что не свершился страшный грех.Вы помните, что обещал я с вамиРассказом поделиться об осле,Святом Пегасе с длинными ушами,Который бился с разными врагамиС бастардом иль Иоанною в седле.Вы видели, как в синеве небеснойВ Ломбардию летел осел чудесный.Вернулся он, но с ревностью в крови.Нося Иоанну, он общеизвестныйПочувствовал закон, закон любви,Живительный огонь, дух и пружинуВсего живущего, первопричину,Которая в пространстве и волнахБездушный одухотворяет прах.Для мира скудного во мраке ночиПоследние лучи его блестят,Он в небесах был для Пандоры взят,Но с той поры светильник стал короче,Он гаснет. Он не разгорится вновь,И производит в наши дни ПриродаОдну несовершенную любовь.Вы не найдете на земле народа,Где б сохранился этот чудный светВ великолепии минувших лет.Его искать в подлунной – труд напрасный;Быть может, он в Аркадии прекрасной.Вы, Селадоны в рясе и броне,Все, кто в цветочные запутан сети,Гуляки и степенные вполнеПолковники, аббаты, старцы, дети,Во избежание ужасных зол,Ослу не верьте никогда. ОселБыл у латинян, золотой, чудесный,Своими превращеньями известный,Но он был человек, и потомуЗа нашим не угнаться и ему.Аббат Тритем, ум сильный и свободный,Ученей вдвое, чем педант Ларше,Историк Девственницы благородной,Испуг сильнейший ощутил в душе,Когда, векам грядущим в назиданье,Излишеств этих начал описанье.Едва пером он действовал. ОноДрожало, ужасом напоено,И выпало из рук. УспокоеньеНашел он, погрузившись в размышленьеО Сатане и о его делах.Всех смертных злобный и преступный врагПонаторелый соблазнитель этот,Один и тот же применяет методДля уловления людских сердец.Коварный преступления отец,Соперник бога и всего, что свято,Мою праматерь соблазнил когда-тоВ ее саду. Лукавый этот змейДал яблоко отравленное ейИ даже, уверяют, много хужеС ней поступил по подлости своей,И вечно ловит на приманку ту жеОн наших жен и наших дочерей.Тритем достопочтенный понимает,Как слабы мы и как наш враг хитер.Послушайте, как он изображаетОсла святого дерзость и позор.Иоанна, вся горя румянцем алым,Здоровым отдыхом освежена,Спокойно нежилась под одеялом,II вспоминала жизнь свою она.Казалось ей: возвысилась так чудноОна своими силами. (НетрудноВ душе тщеславья прорасти зерну.)Денис тотчас же, в справедливом гневе,Решил оставить, в наказанье Деве,Ее с своими чувствами одну:Таким путем гордячка поняла бы,Как женщины в борьбе с природой слабы,Коль силам предоставлены своим,И как необходим, как нужен имНаставник опытный и покровитель.И вот уже к нечистому во властьОна готова навсегда попасть.Принялся тотчас за свои дела.Он вездесущ. Вселился он в осла,Смягчил его ужасную октаву,Его рассудок темный изощрилИ в тонкости искусства посвятил,Исследованьем коего по правуОвидий и Бернар стяжали славу.Святой осел забыл тотчас же стыд:Из стойла прямо в спальню он спешит,К постели, где, пленившись сладкой ложью,Иоанна сердце слушала свое,И здесь, смиренно опустясь к подножью,Прекрасным стилем стал хвалить ее,Твердя, как героиня горделива,Умна, сильна, а главное – красива.Так в оно время соблазнитель-змейСмутил Праматерь сладостью речей.Известно, что всегда гуляют вместеС искусством нравиться искусство лести.«Что это? – вскрикнула Иоанна д'Арк. —Святой Иоанн, Матвей, Лука и Марк!Ужели это мой осел? Вот чудо!Он говорит, и говорит не худо!»Осел ответил на ее слова:«Но в этом нет чудес и колдовства;Я тот осел, что, волей божества,Воскормлен у седого Валаама, —Он был жрецом языческого храма,А я еврей, и если бы не я,Израиль был бы проклят Валаамом,Что угрожало бы бедой и срамом.Заслуга не забылася моя,И я Еноху отдан был в подарок.Енох бессмертной жизнью обладал.Я стал как он; хозяин приказал,Чтоб злые ножницы жестоких НарокМоих судеб не пресекали нить,И припеваючи я мог бы жить,Когда бы целомудрие хранитьНе приказал мне мой хозяин честный, —Вещь, неприятнейшая для осла.Помимо этого во всем былаДана свобода мне. В стране чудеснойЯ жил, и жизнь моя была легка.Сперва меня томило вожделенье,Но был я осторожней дурака,Героя первого грехопаденья.Умолкла плоть. Я слабостей не знал,Свой темперамент бурный обуздал.Мне в воздержанье помогло немалоТо, что ослиц там вовсе не бывало.И так я прожил в радостях простыхЛет тысячу, приятно холостых.Когда румяный Вакх из рощ ЭлладыПринес свой тирс и резвые усладыВ долины Ганга, я носился вскачьИ был героя этого трубач;До сей поры индусы вспомнить радыПобеды наши, пораженье их.Из всех, кем славны Вакховы отряды,Силен и я – известней остальных.Впоследствии – о чем и не жалею —Я создал знаменитость Апулею.И, наконец, в небесной вышине,Когда Георгий, вечный друг войне,Желая смять французскую лилею,На английском стал ездить скакуне,Когда Мартин, своим плащом известный,Стал на коне красивом гарцевать,Тогда и Франции патрон чудесныйНе захотел от прочих отставать.Он счел за лучшее меня избрать;Он подарил мне пару легких крылий,И в небеса вспарил я без усилий.Любим был псом святого Роха я,Дружна со мной Антоньева свинья[85],Монашества эмблема. Я вращалсяВ прекрасном обществе и, как святой,Нектаром и амброзией питался.Но ах, Иоанна! эта жизнь ничтоВ сравненье с вами. Ни на что на светеЯ прелести не променяю эти.Все райские святые и скотыНе стоят вашей чудной красоты.Носить вас, ваши созерцать черты —Из всех моих обязанностей этаОсобенно приятна и мила.Улыбкой вашею душа согрета,Ваш взор ее пронзает, как стрела.С тех пор, как я расстался с небесами,Моя судьба была прекрасна вами.Нет, не покинул райских я лучей:Они из ваших светят мне очей».При речи этой дерзкой и нежданнойГнев справедливый овладел Иоанной.Отдать невинность, полюбив осла,Невинность, что родной страны защита,Которую господня власть спаслаОт Дюнуа и от Гермафродита,При помощи которой сам ШандосТакое посрамление понес?Но как, однако же, разнообразныДостоинства осла! Как он умен,Как много жил, как много видел он!«Нет… Ни за что… Прочь адские соблазны!»Такие размышленья, точно шквал,Летят в ее душе, друг с другом споря.Так иногда в просторе бурном моряСшибается со встречным валом вал:Несется бешеный порыв циклонаК Венгалу, к Яве, к берегам Цейлона,Другой же мчится к северу, туда,Где море сковано горами льда;Гонимый волнами, корабль усталыйТо, к небу вознесен, летит на скалы,То вдруг исчезнет в мрачной бездне водИ снова, как из ада, восстает.Проказник, людям и богам желанный,Которому противиться нельзя,Уже парил с улыбкой над Иоанной,Отравленной стрелою ей грозя.Иоанна д'Арк, терзаема сомненьем,Конечно, втайне польщена былаТаинственным и сильным впечатленьем,Произведенным ею на осла.Иоанна протянула руку дажеК нему, не размышляя. Но сейчас жеОтдергивает, покраснев, как мак;Потом, подумав, начинает так:«О мой осел, ведь я стою на стражеПрекрасной Франции: повсюду – враг;Вам строгость нрава моего известна.Оставьте! Ваша нежность неуместна!Я не хочу вас слушать! Это грех!»Осел ответил ей: «Равняет всехЛюбовь. Пусть – Франция, война, победа;Однако лебедя любила Леда,Однако дочь Миноса-старикаВсем паладинам предпочла быка,Орел унес, лаская, Ганимеда,И бог морей, во образе коняФилиру пышнокудрую пленя,Был вряд ли обольстительней меня».Он продолжает речь свою. И демонПримеры новые исподтишкаЕму внушает; ведь известен всем онКак автор многих выдумок. ПокаЛилась пропитанная сладким ядомРечь, славный Дюнуа, дремавший рядом,Прислушивается. И, пораженТаким отменным красноречьем, онУзнать желает, что за СеладонПробрался в спальню, запертую худо.Он входит и (о волшебство, о чудо!)С ушами поразительной длиныНеистового видит кавалера.Так некогда поражена ВенераБыла в объятьях божества войны,Когда, по приглашению Вулкана,Бессмертные на них глядеть сошлись.Но не была покорена Иоанна,Не отступился от нее Денис,Диавольское он разрушил дело:Собою Девственница овладела.Так задремавший на посту солдат,Услышав выстрелы или набат,Мгновенно просыпается и смелоБросается наперерез врагу,Кафтан застегивая на бегу.Копье Деборы, смоченное кровью,Испытанное на полях войны,Стояло прислоненным к изголовью.Она берет его. Мощь СатаныОружием божественным заранеПосрамлена. Спасаясь, бес бежит.От яростного рева все дрожитИ в Нанте, и в Блуа, и в Орлеане,И вскормленные в Пуату ослыСвой голос тоже подают из мглы.Нечистый убегает, злобы полон;Но на бегу план мести изобрел он.Он в Орлеан, быстрей, чем мышь в траве,Бежит к жилищу самого Луве,И там он входит в тело к президентше.У Сатаны был правильный расчет:Она любила бритта, и не меньшеБыл в госпожу Луве влюблен Тальбот.И бес за дело принялся. Короче,Внушил он даме с наступленьем ночиВпустить Тальбота и его друзейВ ограду Орлеана. Хитрый змейПрекрасно знал, что, ворожа Тальботу,Себе на пользу делает работу.

Конец песни двадцатой

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Явленное целомудрие Иоанны. Хитрость Диавола. Свидание, назначенное президентшей Луве великому Тальботу. Услуги, оказанные братом Лурди. Примерное поведение скромной Агнесы. Раскаяние осла. Подвиги Девы. Торжество великого короля Карла VII

Мои дорогой читатель, верно, знает,Что бог-дитя, который наш покойСовсем не по-ребячески смущает,Имеет два колчана за спиной.Когда стрелу из первого колчанаНаправит он, то сладостная ранаНе ноет, не болит, но, что ни час,Становится опаснее для нас.В другом колчане стрелы – пламень жгучий,Который нас испепелить грозит:Все чувства наши крутит вихрь могучий,Забыто все; лицо огнем горит,Какой-то новой жизнью сердце бьется,Кровь новая по жилам буйно льется,Не слышишь ничего, блуждает взгляд.Кипящей несколько часов подрядВоды в котле нестройное волненьеЕсть только слабое изображеньеТех бурных чувств, что нас тогда томят.О, недостойнейших лгунов орава,Которых мучила Иоанны слава,О, бывшие всегда во власти злаИ истину скрывавшие лукаво,По-вашему, краса всех дев моглаТакой любовью полюбить осла?Вы честь ее берете под сомненье,Наносите ей дерзко оскорбленьеИ, умножая собственный свой срам,Не уважаете прекрасных дам.Не говорите, что Иоанна пала,То повторять одним глупцам пристало,Бессмыслица такая всем ясна.Вы путаете числа, времена,Бесстыдно лжете, не смутясь нимало.Почтительнее к памяти осла!Вам всем не по плечу его дела,Хоть уши вам судьба длинней дала.Ведь если Девственница без смущеньяИ даже с чувством удовлетвореньяВнимала столь неслыханным речам,То это извинительно для дам:Тщеславия безгрешны наслажденья.И чтоб навек прославить наконецИоанны д'Арк немеркнущий венец,Чтоб доказать, что, овладев собою,Она отбила натиск темных сил,Не поддалась ослу, – я вам открою:Другой любовник у Иоанны был.То Дюнуа; уже давно онаЕму душой возвышенной верна.Пускай ослиной речью, столь блестящей,Она была немного польщена,Но случай этот, многих веселящий,Нельзя считать изменой настоящей.История расскажет нам,Что Дюнуа, безжалостный к врагам,Златой стрелой из первого колчанаБыл поражен Амуром в сердце. РанаБыла глубокой, но владел собойИ слабостей не ведал наш герой.Он предан был монарху и отчизне;Их честь была ему законом в жизни.Иоанна! Знал он, что тебя своейОн назовет с исходом бранных дней,И срока ждал, уверен, тверд и молод;Так верный пес, одолевая голод,До устали набегавшись окрест,Дичь держит в пасти, но ее не ест.Однако, видя, что осел небесныйО страсти Деве говорит прелестной,Решил открыть свою любовь и он.Мудрец порой бывает помрачен.Конечно, было слишком безрассудноОтчизну бросить на алтарь любви.Есть грань страстям. Иоанне было трудно,Еще не потушив огня в крови,Сопротивляться своему герою.Любовь над нею власть брала, не скрою;И лишь в последний миг святой ДенисС заоблачных селений грянул внизИ, свет вокруг себя распространяя,На золотом луче слетел из рая,Как в оный день, когда из горних странОн в первый раз спустился в Орлеан.Ударил в грудь Иоанны луч небесный,Она очнулась, и, что было сил,Кричит: «Остановитесь, друг прелестный.Еще не время, час не наступил,Умерьте ваш неудержимый пыл!Вам одному я верность обещаю,Вам девства своего отдам я цвет,Но вы должны еще родному краюПомочь стереть позор последних лет,Изгнать врага, исполнить дело чести;И мы на лаврах ляжем с вами вместе».Сдержал свои желанья Дюнуа,Услышав столь разумные слова,И обещал им подчиниться свято.Она спешит его поцеловатьПодряд раз двадцать или двадцать пять,Как добрая сестра целует брата.Овладевают вновь они собой,И в их сердцах опять царит покой.Денис их видит и, довольный ими,Спешит с предположеньями своими.Был у надменного Тальбота планТайком проникнуть ночью в Орлеан;Хотел помочь он англичанам бравым,Скорее мужественным, чем лукавым.Ты торжествуешь, бог любви!О, срам! О злой, Амур, ведь ты предать собралсяОплот и славу Франции врагам!То, перед чем британец колебался,То, что Бедфорд и опытность его,То, что рука Тальбота самогоНе сделали, ты совершить берешься.Ты губишь нас, дитя, а сам смеешься!И если этот маленький пострелИоанну ранил с соблюденьем правил,То, острия других, ужасных стрелВ грудь нашей президентши он направил.Их мощный и стремительный ударВ душе, в крови ее зажег пожар.Вообразите страшную осаду,Кровавый приступ, ужас, равный аду,Усилья эти, этот страшный бойВ глубоких рвах, на башнях, под стеной,Когда Тальбот с британскими полкамиСтоял пред взорванными воротамиИ, мнилось, на него бросала твердьОгонь, свинец, железо, сталь и смерть.Уже Тальбот, и дерзостный и рьяный,Успел войти в ограду ОрлеанаИ возвышал;свой голос громовой:«Сдавайтесь все! Соратники, за мной!»Покрытый кровью, в этот миг, поверьте,Он был похож на бога битв и смерти,Которому сопутствуют всегдаРаздор, Судьба, Беллона и Беда.Как бы случайно в президентском домеОтверстья не забили одного,И госпожа Луве могла в истомеГлядеть на паладина своего,На яркий шлем, султаном осененный,Могла заметить взор его влюбленныйИ гордый вид, с которым бы не могСоперничать и древний полубог.По жилам президентши пламя лилось,Она забыла стыд, в ней сердце билось.Так иногда, вся в сладостном чаду,Из темной ложи госпожа ОдуГлядела на бессмертного Барона,Не отрывалась от его лица,Ждала его улыбки и поклонаИ страстью наслаждалась без конца.Черт, президентшей овладев всецело,К развязке вел без затруднений дело;Амур и черт, вы знаете, – одно.Архангел черный, злом неутолимый,Принять Сюзетты вид решил умно,Служанки верной, доброй и любимой.То девушка полезная была: Она причесывала, завивала,Любовные записки доставляла,Вела хозяйки нежные дела,А кстати и своих не забывала.Лукавый бес, приняв Сюзеттин вид,Красавице влюбленной говорит:«Известны вам мой ум и дарованья;Я исполненью вашего желаньяОт всей души хотела бы помочь.Мой брат двоюродный сегодня в ночьКак раз назначен часовым к воротам.Когда наш город погрузится в сон,Вы там могли бы встретиться с Тальботом.Записку дайте мне; мой брат смышлен,И передать ее сумеет он».Президентша, не предвидя риску,Поторопилась написать записку,Где страсть дышала в каждой запятой:Недаром черт у ней был за спиной.Тальбот великий, получив признанье,Решил пойти на позднее свиданье;Но в эту ночь поклялся он вкуситьНе только негу, но и славу кстати;И он решился, соскочив с кровати,Другим скачком победу захватить.Монах Лурди, вы помните, быть может,Денисом к англичанам послан былВ надежде, что он там ему поможет.Он был свободен, пел псалмы, служилИ даже исповедовал порою.Тальбот не мог предполагать никак,Что явится помехою героюКакой-то жалкий выродок, дурак,Которого на днях он самоличноРаспорядился выпороть публично.Но иначе судил всесильный рок.В своих решеньях он, как всякий знает,Возносит часто тех, кто недалек,И в дураках разумных оставляет.Небесный луч зажегся вдруг в грудиТяжелодумного отца Лурди,И мозг монаха, просветленный раем,Для мыслей стал отчасти проницаем;Он понял сам, что в нем рассудок есть.Ах, что такое наша мысль, бог весть!Известна ли нам тайная пружина,Безумия и мудрости причина?Известно ли нам, атомом какимФилософ от тупицы отличим,Каких непостижимых клеток силаПитала дух Гомера и ЭсхилаИли какой отравой был вспоенКакой-нибудь Терсит, Зоил, Фрерон?Взлелеет иногда царица ФлораБлиз лилии прекрасной мухомора;Так сотворил их бог, так хочет он.А воля бога скрыта от науки:Ученый лепет – лишь пустые звуки.Лурди тотчас же любопытен сталВсе замечал, повсюду нос совал.Приметил он, что к городу рядамиТянулись повара за поварами,Что были к вечеру отнесеныТуда куски отличной ветчины,И редкостная дичь, и трюфлей груды,И тонкие граненые сосудыВо льду, в которых было налитоВино священных погребов Сито.Притом все шли поспешно и в молчанье.Тогда Лурди вдруг осенило знанье,Но не латынь пустая, а как разТо, что поступкам нужным учит нас.Он овладел искусством речи сладким,Стал нежным, вкрадчивым, на слухи падким,Подглядывал, умело притаясь,Молчал, болтал, не ощущая страха,Собой являя образец монаха.Их братия, лукава и хитра,Влезает ловко с заднего двора;Проныры и лгуны, пример смутьянам,Войдя сперва в доверие к мещанам,Ползут затем к носителям порфирИ, наконец, заполоняют мир;Одни ханжи, другие понаглее,Лисицы, волки, обезьяны, змеи;Недаром же британцы в старинуОт них очистили свою страну[86].Лурди тропинкой, вдоль лесной полянки,До королевской добежал стоянкиИ отыскал, волнением объят,Где Бонифаций жил, его собрат.Тот важно в эти миги роковыеОбдумывал вопросы мировые;Он размышлял о тягостных цепях,Которые связуют человека,О судьбах, нам назначенных от века,Об этом мире, об иных мирах.Нет областей, закрытых для познанья,Нетрудно разгадать событий нить.Он понял все: он знает, что свиданьеСпособно государство погубить.Припоминает, что видал недавноОн на заду британского пажаТрех лилий золотых рисунок славный,И в памяти его еще свежаКартина гибели Гермафродита.Он взвесил все. Всзцело ж убежденСтал духувник, что Карлу бог – защита,Когда в беседе обнаружил он,Что брат Лурди стал тонок и умен.Лурди просил, чтобы его представилМонаршей фаворитке духовник;Он поклонился ей согласно правилИ рассказал все то, во что проник:Как, неспособный побороть желанье,Тальбот назначил вечером свиданьеИ близ ворот, где взорвана стена,С ним президентша встретиться должна.«Могла бы хитростью, когда не силой, —Он молвил ей, – быть кончена война.Ведь так Самсон был побежден Далилой.Агнеса, предложите королюЗа дело взяться». – «Мой отец, молю, —Она в ответ, – скажите, неужелиНавек мне верен Карл на самом деле?»«Не знаю, – молвил он. – Любовь емуЯ ставлю в грех по сану своему,Но сердцем с ним. Не мука, а отрадаСтать из-за ваших глаз добычей ада»,Агнеса улыбнулась: «Ваш ответЛюбезен и находчив, спору нет, —И еле слышно, избегая взгляда,Добавила: – Еще один вопрос:Встречался вам у англичан Монроз?»Ответ Лурди был тонок и уместен:«Его не раз я видел, он прелестен».Агнеса вся зарделась и рукойЛицо закрыла. Овладев собойИ улыбнувшись сдержанно и мило,Она монаха к Карлу проводила.Лурди достойно там себя держал,И добрый Карл, не дав ему ответа.Всех членов королевского советаИ всех военачальников собрал.На это сборище героев славныхПришла Иоанна, равная средь равных.Явилась, незаметна и скромна,Агнеса с неизменным вышиваньем,И, что б сказать ни вздумала она,Карл следовал ее предначертаньям.Решили, не жалея ничего,Схватить Тальбота с дамою его;Так в дни былые Марса с АфродитойВ плен захватили Солнце и Вулкан.Был тонко разработан этот план,Лишь небольшому кругу лиц открытый.Сначала вышел Дюнуа. ТяжелБыл дальний путь, которым он пошел,И славится в истории доныне.За ним войска тянулись по равнине,По направленью к городской стене.С своей возлюбленной наединеГерой Тальбот вкушал уж наслажденье,Себе дав мысленно одно мгновеньеНа переход от нежных ласк к войне.Шести полкам велел идти он следом.Исход сраженья был заране ведом,Но после поучения ЛурдиЕго оцепенелые солдатыКакой-то были тяжестью объятыИ спали друг у друга на груди.О, чудо! О, Денис! О, случай странный!Уже могучий Дюнуа с ИоаннойИ ослепительная свита ихВблизи от укреплений городскихВдоль цепи осаждающих скакали.Арабский конь, из самых дорогих,Которому соперник был едва ли,Шел под Иоанною. В руке ееДеборы было древнее копье,Меч на боку сверкал, тот самый, верно,Который обезглавил Олоферна.И вот, благоговения полна,Молить Дениса начала она:«О ты, который в Домреми когда-тоМне поручил исполнить труд солдатаИ чудные доспехи вверил мне.Прости меня, что я наединеС твоим ослом, лукавым и неверным,Его речам внимать дерзнула скверным.Тебе напомнить, покровитель мой,Позволь, что некогда моей рукойТы предал казни англичан бесчинных,Бесчестивших монашенок невинных.Предстал еще славнее случай нам.Подай же ныне мощь моим рукам.Я без тебя бессильна и убога.Отчизну охрани во имя бога,На короля пролей лучи любвиИ президента честь восстанови.Молю, пусть нам удастся это дело.Я полагаюсь на тебя всецело!»Денис к ее молитве снизошел,А в лагере ей внял ее осел:Ее почуял он; что было силыЛетит он второпях на голос милыйИ, со смиреньем на колени став,Ей признается в том, что был не прав.«Владел мной дьявол, знаете вы сами.Раскаиваюсь я». И со слезамиОн умоляет оседлать егоИ слушать не желает ничего.Иоанне ясно, что благая силаКрылатого осла ей возвратила.Его слегка побив, ему онаВнушила на другие временаБыть осмотрительнее и скромнее.Осел клянется в том и, гордо рея,Несет ее сквозь тучи и туман."Я вдруг он падает на англичан,Как молния. На нем летя, Иоанна,Неукротимым гневом обуянна,Льет кровь рекой, пронзает сталь щитовИ отрубает тысячи голов.Над ней ночное тусклое светилоСияло безразлично и уныло.Британцы, смущены, изумлены,Не сводят глаз с туманной вышины,Но длань разящая укрыта тучей.Войска бегут растерянною кучейИ попадают в руки Дюнуа.У Карла закружилась головаОт счастия. Несметными рядамиЕго враги на смерть несутся самиИ падают на землю без числа,Как беззащитные перепела.Ослиный голос ужас всем внушает;Иоанна руку сверху простирает,Преследует, пронзает, рубит, мстит;Бастард разит; а добрый Карл стреляетНа выбор, в тех, кто в трепете бежит.Тальбот, любовной негой опьяненныйИ без ума от госпожи Луве,С ней лежа головою к голове,Услышал боя грохот заглушённый.Он, торжествуя, молвил про себя:«Ура! Владею Орлеаном я!Амур, – он шепчет в радостной гордыне, —Перед тобою падают твердыни!»Надежды преисполненный ТальботЦелует госпожу Луве, встает,Торопится одеться и, надменный,Выходит, чтоб взглянуть на город пленный.Тальбот всегда, на случай спешных дел,Оруженосца при себе имел;Тот верный, храбрый и любезный воин,Хранивший плащ, копье и самострел,Был господина своего достоин.«Соратники! Победа! Город пал!» —Вскричал Тальбот. Но сразу замолчал:К нему не бритты верные, а ДеваНесется на осле, дрожа от гнева;Французы ломятся чрез тайный ход;Был потрясен и задрожал Тальбот.Французы восклицают: «Карлу слава!Вперед! Руби налево и направо!Гасконцы, пикардийцы, где вы там?Бей, режь, стреляй! Пощады нет врагам!»Тальбот, как только поборол смущеньеИ первое осилил впечатленье,Сопротивляться до конца решил:Так, в луже крови, из последних сил,Эней отстаивал родную Трою.Тальбот был равен этому герою —Тальбот своей страны не посрамил,Готовый драться хоть со всей вселенной.С ним был оруженосец неизменный.Они французов отразить хотят,Но те идут за рядом новый ряд,И им Тальбот победу уступает.Сдается он, но чести не теряет.Иоанна и бастард героя чтятИ, рыцарю сказав по комплименту,Отводят президентшу к президенту.Тот простодушно счастлив тем, что с ней:Не ведать ничего – удел мужей.Луве не знал до окончанья жизни,Чем госпожа Луве была отчизне.Рукоплескал вверху Денис святой;Святой Георгий был объят тоской;Осел ревел пронзительно и гордо,Вселяя трепет в воинов Бедфорда;Героем Карл Седьмой себя считалИ в городе Агнесе ужин дал,И в ту же ночь стыдливая Иоанна,Осла спровадив в райские хлева,В положенном обете постоянна,Сдержала слово перед Дюнуа.А брат Лурди направо и налевоЕще кричал: «Она всем девам дева!»

Конец песни двадцать первой и последней