Вольтер

Орлеанская девственница

Для своей поэмы Вольтер использовал один из драматических эпизодов Столетней войны между Францией и Англией – освобождение Орлеана от осаждавших его английских войск. Замысел поэмы возник, очевидно, в 20-е годы XVIII в. Работал над ней Вольтер медленно, с большими перерывами. Первые песни были написаны к началу 30 – концу 40 гг.

Первое анонимное франкфуртское издание «Орлеанской девственницы» датируется 1755 г. В текст этого издания было вставлено много фривольных строк и эпизодов, искажены отдельные мысли, что очень возмутило Вольтера. Второе анонимное издание, предпринятое в Париже в 1756 г., также пестрело инородными вставками. По совету друзей поэт отказался поставить свое имя на книге. Поэма была издана в 1762 г. у братьев Крамеров в Женеве, в таком виде она переиздавалась несколько раз. Для этого издания поэт заметно смягчил сатиру на священнослужителей. Тем не менее сразу же после выхода «Орлеанская девственница» была занесена в «Индекс запрещенных книг».

В.И.Пащенко

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТЦА АПУЛЕЯ РИЗОРИЯ БЕНЕДИКТИНЦА

Будем признательны доброй душе, благодаря которой у нас появилась «Девственница». Как известно ученым и как явствует из некоторых черт самого труда, эта героическая и назидательная поэма написана около 1730 года. Из письма 1740 года, напечатанного в собрании мелких произведений одного великого государя, под именем «Философа из Сан-Суси»[1], видно, что некая немецкая принцесса, которой дали на время рукопись только для прочтения, была так восхищена осмотрительностью, с какой автор развил столь скользкую тему, что потратила целый день и целую ночь, заставляя списывать и списывая сама наиболее назидательные места упомянутой рукописи. Этот самый список наконец попал к нам. Обрывки нашей «Девственницы» уже неоднократно появлялись в печати, ценители здоровой литературы всякий раз бывали возмущены, видя, как ужасно она искажена. Одни издатели выпустили ее в пятнадцати песнях, другие в шестнадцати, восемнадцати, двадцати четырех, то разделяя одну песнь на две, то заполняя пропуски такими стихами, от которых отрекся бы возница Вертамона[2], прямо из кабачка отправлявшийся на поиски приключений[3].

Итак, вот «Иоанна» во всей своей чистоте. Мы боимся высказать слишком смелое предположение, назвав имя автора, коему приписывают эту эпическую поэму. Достаточно, чтобы читатели могли извлечь назидание из морали, скрытой в аллегориях поэмы. К чему знать, кто автор? Немало есть трудов, которые ученые и мудрые читают с наслаждением, не зная, кто их написал, как, например, «Pervigilium Veneris»[4] – сатира, приписываемая Петронию[5], и множество других.

Особенно нас утешает, что в нашей «Девственнице» найдется гораздо меньше дерзостей и вольностей, чем у всех великих итальянцев, писавших в этом роде.

Verum enim vero[6], начать с Пульчи, – нам было бы очень досадно, если бы наш скромный автор дошел до тех маленьких вольностей, которые допускает тот флорентиец в своем «Morgante». Этот Луиджи Пульчи, бывший почтенным каноником, написал свою поэму в середине XV века для синьоры Лукреции Торнабуони, матери Лоренцо Медичи Великолепного[7]; и передают, что «Morgante» пели за столом у этой дамы. Это была вторая эпическая поэма Италии. Ученые много спорили о том, серьезное это сочинение или шуточное.

Те, кто счел ее серьезной, основывались на вступлении к каждой песне, начинающемся стихами из Писания. Вот, например, вступление к первой песне:

In principio era il Verbo appresso a Dio:Ed era Iddio il Verbo, e'l Verbo Iui.questo era il principio al parer mio, etsВ начале было Слово – Слово Бога,Бог Словом был, и Слово было Богом,Все началось от этого порога, и т. д. (ит.).

Если первая песнь начинается Евангелием, то последняя кончается «Salve regina»[8], и это оправдывает мнение тех, которые полагали, что автор писал вполне серьезно: ведь в то время театральные пьесы, ставившиеся в Италии, извлекались из «Страстей» или из «Житий святых».

Те же, кто рассматривал «Morgante» как шуточное произведение, обратили внимание лишь на некоторые слишком большие вольности, там допущенные.

Моргайте спрашивает Маргутте, христианин он или магометанин:

Е se egli crede in Cristo о in Maometto.Rispose allor Margutte: A dirtel tosto,Io non credo piu al nero che al azzuro;Ma nel cappone, о lesso о vuogli arrosto;…………………………………………..Ma sopra tutto nei buon vino ho fede;E credo che sia salvo chi gli crede.Or queste son tre virtu cardinale,La gola, e'l culo, e'l dado, come io t'ho dittoКто свят ему – Христос иль Магомет?Маргутте отвечал: «Ни в чох, ни в сонНе верю я, – но верую в цыпленка,Когда на славу подрумянен он.…………………………………..А пуще верю я в стакан вина,Душа той верой будет спасена.Три главных добродетели мне святы:Зад, глотка и игра. Вот мой ответ (ит.).

Заметьте, пожалуйста, что Крешимбени[9], нисколько не затрудняющийся поместить Пульчи в ряду настоящих эпических поэтов, говорит, в его извинение, что это самый скромный и самый умеренный из писателей своего времени: «il phi modesto e moderato scrittore». В действительности он был предшественником Боярда[10] и Ариоста. Благодаря ему прославились в Италии Роланды, Рено, Оливье и Дюдоны[11], и он почти равен Ариосту чистотой языка.

Недавно вышло очень хорошее издание его con licenza de'superiori[12]. И, конечно, это не я его выпустил; если бы наша Девственница говорила так же бесстыдно, как этот Маргутте, сын турецкого священника и греческой монахини, я бы поостерегся ее печатать.

В «Иоанне» не найти и таких дерзостей, как у Ариоста; здесь не встретить святого Иоанна, обитающего на Луне и говорящего:

Gli scrittori amo, e fo il debito mio,Che al vostro mondo fui scrittore anch'io.…………………………………………E ben convenne ad mio lodatoCristo Rendermi guiderdon di si gran sorte, etcМне сочинителей любить пристало:Я в мире вашем сочинил немало.…………………………………….По праву наградил меня ХристосЗа то, что так его я превознес… (ит.).

Это заносчиво; и здесь святой Иоанн позволяет себе то, чего ни один святой в «Девственнице» себе никогда не позволил бы. Выходит, что Иисус обязан своей божественностью только первой главе Иоанна и что этот евангелист ему польстил! Подобное утверждение отдает социнианством[13]. Наш сдержанный автор не мог бы впасть в такую крайность.

Также весьма для нас утешительно, что сей скромный автор не подражал ни одному из наших старинных романов, историю которых написали ученый епископ Авраншский Гюэ и компилятор аббат Ланеле. Доставьте себе удовольствие прочесть в «Ланселоте с озера»[14] главу под заглавием: «О том, как Ланселот спал с королевой и как она вернулась к сиру де Лагану», и вы увидите, как целомудрен наш автор в сравнении со старыми нашими писателями.

Но quid dicam[15] о чудесной истории Гаргантюа, посвященной кардиналу де Турнону? Известно, что глава «О подтирках» – одна из наиболее скромных в этом произведении.

О произведениях современных мы не говорим; скажем только, что все старые повести, сочиненные в Италии и переложенные в стихи Лафонтеном, также менее нравственны, чем наша «Девственница». В общем, мы желаем всем нашим строгим цензорам тонкие чувства прекрасного Монроза; нашим скромницам, если только они существуют, простодушие Агнесы и нежность Доротеи; нашим воинам – десницу мощной Иоанны; всем иезуитам – нрав доброго духовника Бонифация; всем управителям в хорошо поставленных домах – распорядительность и умение Бонно.

К тому же мы считаем эту книжечку отличным средством против ипохондрии, угнетающей в настоящее время некоторых дам и некоторых аббатов; и если мы окажем обществу хотя бы только эту услугу, мы сочтем, что потратили время не даром.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Нежная любовь КарлаVII и Агнесы Сорель. Осада Орлеана англичанами. Явление святого Дениса и пр.

Я не рожден святыню славословить,Мой слабый глас не взыдет до небес,Но должен я вас ныне приготовитьК услышанью Иоанниных чудес.Она спасла французские лилеи.В боях ее девической рукойПоражены заморские злодеи.Могучею блистая красотой,Она была под юбкою герой.Я признаюсь, – вечернею поройМилее мне смиренная девица,Послушная, как агнец полевой;Иоанна же была душою львица,Среди трудов и бранных непогодЯвлялася всех витязей славнееИ что всего чудеснее, труднее,Цвет девственный хранила круглый год.О ты, певец сей чудотворной девы,Седой певец, чьи хриплые напевы,Нестройный ум и бестолковый вкусВ былые дни бесили нежных муз,Хотел бы ты, о стихотворец хилый,Почтить меня скрыпицею своей,Да не хочу. Отдай ее, мой милый,Кому-нибудь из модных рифмачей.Державный Карл[16], в расцвете юных дней,В старинном Туре на балах пасхальных(Он был любитель развлечений бальных)Пленился, к счастью для своих земель,Красавицей Агнесою Сорель[17].Такого чуда не встречали взоры.Вообразите нежный облик Флоры[18],Стан и осанку молодых дриад,Живую прелесть Анадиомены[19]И Купидона шаловливый взгляд,Персты Арахны[20], сладкий глас сирены, —В ней было все; пред ней бы в прах леглиГерои, мудрецы и короли.Ее узреть, влюбиться, млеть от страсти,Желаний сладких испытать напасти,Глаз не сводить с Агнесы, трепетатьИ голос, к ней приблизившись, терять,Ей руки жать ласкающей рукою,Дать чувствам течь пылающей рекою,Томиться, в свой черед к себе маня,Понравиться ей – было делом дня.Любовь царей стремительней огня.В любви искусна, думала Агнеса,Что страсть их скроет тайная завесаНо эту ткань прозрачную всегдаНескромный взор пронижет без труда.Чтоб ни один о них не знал повеса,Король избрал советника Бонно,Чью верность испытал уже давно:Он был носителем большого чина,Который двор, где все освящено,Зовет учтиво другом властелина,А грубые уста простолюдина —Обычно сводней, что весьма срамно.У этого Бонно в глуши укромнойБыл на Луаре замок – хоть куда.Агнеса тайно подплыла туда,И сам король приехал ночью темной.Их ужин ждал приятный, хоть и скромный;Бонно достал вино из погребов.Как вы ничтожны, пиршества богов!Любовники, смущенные заране,Во власти опьяняющих желаний,В ответ на взгляд бросали жгучий взгляд,Предвестие полуночных услад.Беседа, скромная, но без стесненья,Усиливала пламя нетерпенья.Король Агнесу взором пожирал,Нежнейший вздор украдкою шепталИ ногу ей ногою прижимал.Окончен пир. Венеции и ЛуккиНесутся хроматические звуки;С тройным напевом сладкий голос свойСливают скрипка, флейта и гобой.Слова поют о сказочном герое,Который, в ослепительной мечтеПрийтись по сердцу деве-красоте,Забыл о славе и о поле боя.Оркестр был скрыт в укромном уголке,От молодой четы невдалеке.Агнеса, девичьим стыдом томима,Все слышала, никем чужим не зрима.Уже луна вступила в свой зенит;Настала полночь: час любви звенит.В алькове царственно-позолоченном,На темном и не слишком освещенном,Меж двух простынь, каких теперь не ткут,Красы Агнесы обрели приют.Открыта дверь перед альковом прямо;Алиса, многоопытная дама,Ее не зря забыла притворить.О юноши, способные любить,Поймите вы и сами, без сомненья,Как наш король сгорал от нетерпенья!На пряди ровные кудрейУж пролит дивно пахнущий елей.Он входит, с девой он ложится рядом;О, миг, чудесным отданный усладам!Сердца их бьются, то любовь, то стыдАгнесин лоб и жжет и леденит.Проходит стыд, любовь же пребывает.Ее любовник нежный обнимает.Его глаза, что страсть восторгом жжет,Не оторвутся от ее красот.В чьем сердце не проснулася бы нега?Под шеей стройною, белее снега,Две белых груди, круглы и полны,Колышутся, Амуром созданы;Увенчивают их две розы милых.Сосцы-цветы, что отдохнуть не в силах,Зовете руку вы, чтоб вас ласкать,Взор – видеть вас, и рот – вас целовать.Моим читателям служить готовый,Их жадным взглядам я бы показалНагого тела трепетный овал, —Но дух благопристойности суровыйКисть слишком смелую мою сдержал.Все прьлесть в ней и все благоуханье.Восторг, Агнесы пронизавший кровь,Дает ей новое очарованье,Живит ее; сильней румян любовь,И нега красит нежное созданье.Три месяца любовники живут,Ценя свой обольстительный приют.К столу приходят прямо от постели.Там завтрак, чудо поварских изделий,Дарует чувствам прежнюю их мощь;Потом на лов среди полей и рощИх андалусские уносят кони,И лаю гончих вторит крик погони.По возвращенье в баню их ведут.Духи Аравии, масла, елей,Чтоб сделать кожу мягче и свежее,Над ними слуги пригоршнями льют.Пришел обед; изысканное мясоФазана, глухаря или бекаса,В десятках соусов принесено,Ласкает нос, гортань и взгляд равно.Аи веселый, искристый и пенный,Токайского янтарь благословенныйЩекочет мозг и мыслям придаетОгонь, необходимый для острот,Таких же ярких, как напиток пьяный,Что зажигает и живит стаканы.Бонно в ладоши хлопает, хваляУдачные словечки короля.Пищеваренье к ночи их готовит;Рассказывают, шутят и злословят,Под чтение Аленовых стихов[21];Дивятся на сорбонских докторов,На попугаев, обезьян, шутов.Подходит ночь; искусные актерыКомедией увеселяют взоры,И, день блаженный завершая вновь,Над нежной парой властвует любовь.Им, завлеченным в сети наслажденья,Как первой ночью, новы упоенья.Всегда довольны, ни один не хмур,Ни ревности, ни скуки, ни бессилья,Ссор не бывает; Время и АмурВблизи Агнесы позабыли крылья.Карл повторял, обвив ее рукой,Даря подруге жаркое лобзанье:«Агнеса, милая, мое желанье,Весь мир – ничто перед твоей красой,Царить и биться, – что за сумасбродство!Парламент мой отрекся от меня;Британский вождь[22] грозней день ото дня;Но пусть мое он видит превосходство:Он царствует, но ты зато – моя».Такая речь не слишком героична,Но кто вдыхает благовонный мракВ руках любовницы, тому приличноИ позабыться, и сказать не так.Пока он жил средь неги и приятства,Как настоятель тучного аббатства,Британский принц, исполнен святотатства,Всегда верхом, всегда вооружен,С мечом, освобожденным из ножон,С копьем склоненным, с поднятым забраломПо Франции носился в блеске алом.Он бродит, он летает, ломит онМогучий форт, и крепость, и донжон,Кровь проливает, присуждает к платам,Мать с дочерью шлет на позор к солдатам,Монахинь поруганью предает,У бернардинцев их мускаты пьет,Из золота святых монету бьетИ, не стесняясь ни Христа, ни Девы,Господни храмы превращает в хлевы:Так в сельскую овчарню иногдаПроникнет хищный волк и без стыдаКровавыми зубами рвет стадаВ то время, как, улегшись на равнине,Пастух покоится в руках богини,А рядом с ним его могучий песВ остатки от съестного тычет нос.Но с высоты блестящей апогея,От наших взоров скрытый синевой,Добряк Денис, издавний наш святой,Глядит на горе Франции, бледнея,На торжество британского злодея,На скованный Париж, на короля,Что все забыл, с Агнесою дремля.Святой Денис – патрон французских ратей,Каким был Марс для римских городов,Паллада – для афинских мудрецов.Но надобно не смешивать понятий:Один угодник стоит всех богов.«Клянусь, – воскликнул он, – что за мытарствоУвидеть падающим государство,Где веры водружал я знамена!Ты, лилия, стихиям отдана;Могу ли Валуа не сострадать я?Не потерплю, чтоб бешеные братьяБританского властителя моглиГнать короля с его родной земли.Я, хоть и свят, – прости мне, боже правый, —Не выношу заморской их державы.Мне ведомо, что страшный день придет,И этот прекословящий народСвятые извратит постановленья,Отступится от римского ученьяИ будет папу жечь из года в год.Так пусть заране месть на них падет:Мои французы мне пребудут верны,А бриттов совратит прельщенье скверны;Рассеем же весь род их лицемерный,Накажем их, надменных искони,За все то зло, что сделают они».Так говорил угодник в рощах рая,Проклятьями молитвы уснащая.И в тот же час, как бы ему в ответ,Там, в Орлеане, собрался совет.Был осажден врагами город славныйИ изнемог уже в борьбе неравной.Вельможи, ратной доблести полны,Советники – седые болтуны,По-разному неся свои печали,«Что делать?» – поминутно восклицали.Потон, Ла Гир и смелый Дюнуа[23]Враз крикнули надменные слова:«Соратники, вперед, вся кровь – отчизне,Мы дорого продать сумеем жизни».«Господь свидетель! – восклицал Ришмон[24]. —Дотла весь город должен быть сожжен;Пускай ворвавшиеся англичанеНайдут лишь дым и пепел в Орлеане».Был грустен Ла Тримуйль[25]: «Ах, злой уделМне в Пуату родиться повелел!В Милане я оставил Доротею;Здесь, в Орлеане, я в разлуке с нею.В боях пролью я безнадежно кровь,И – ах! – умру, ее не встретив вновь!»А президент Луве, министр монарший,На вид мудрец, с осанкой патриаршей,Сказал: «Должны мы все же до тех порПросить парламент вынесть приговорНад англичанами, чтоб в этом делеНас в упущеньях упрекать не смели».Луве, юрист, не знал того, – увы! —Что было достоянием молвы:А то бы он заботился не меньше,Чем о врагах, о милой президентше.Вождь осаждающих, герой Тальбот,Любя ее, любим был в свой черед.Луве не знал; его мужское рвеньеЛишь Франции преследует отмщенье.В совете воинов и мудрецовЛились потоки благородных слов,Спасать отчизну слышались призывы;Особенно Ла Гир красноречивыйИ хорошо, и долго говорил,Но все-таки вопроса не решил.Пока они шумели, в окнах залаПред ними тень чудесная предстала.Прекрасный призрак с розовым лицом,Поддержан светлым солнечным лучом,С небес отверстых, как стрела, несется,И запах святости в собранье льется.Таинственный пришлец украшен былУшастой митрой, сверху расщепленной,Позолоченной и посеребренной;Его долматик по ветру парил,Его чело сияло ореолом,Его стихарь блистал шитьем тяжелым,В его руке был посох с завитком,Что был когда-то авгурским жезлом.Он был еще чуть зрим в огне своем,А Ла Тримуйль, святоша, на колениУже упал, твердя слова молений.Ришмон, в котором сердце как булат,Хулитель и кощунственник исправный,Кричит, что это сатана державный,Которого им посылает ад,Что это будет шуткой презабавной —Узнать, как с Люцифером говорят.А президент Луве летит стрелою,Чтоб отыскать горшок с водой святою.Потон, Ла Гир и Дюнуа стоят,Вперив в пространство изумленный взгляд,Простерлись слуги, трепетом объяты.Видение все ближе, и в палатыВлетает тихо, на луче верхом,И осеняет всех святым крестом.Тут каждый крестится и упадает.Он их с улыбкой кроткой поднимаетИ молвит: «Не дрожите предо мной;Ведь я Денис, а ремеслом – святой.Я Галлии любимой просветитель.Но я оставил вышнюю обитель,Увидя Карла, внука моего,В стране, где не осталось ничего,Который мирно, позабыв о бое,Две полных груди гладит на покое.И я решил прийти на помощь самЗа короля дерущимся бойцам,Кладя предел скорбям многотревожным.Зло исцеляют противоположным.И если Карл для девки захотелУтратить честь и с нею королевство,Я изменить хочу его уделРукой юницы, сохранившей девство.Коль к небу вы подъемлете главы,Коль христиане и французы вы,Для церкви, короля и государстваВы призваны помочь мне без коварства,Найти гнездо, где может обитатьТот феникс, что я должен отыскать».Так старичок почтенный объяснялся.Когда он кончил, смех кругом раздался.Ришмон, насмешник вечный и шутник,Вскричал: «Клянусь, мой милый духовник,Мне кажется, вы вздумали напрасноПокинуть ваш приют весьма прекрасный,Чтобы отыскивать в стране гулякИгрушечку, что цените вы так.Спасать посредством девственности крепостьДа это вздор, полнейшая нелепость.Притом не видно дев у нас в краю,Зато они кишмя кишат в раю!Свечей церковных в Риме и в ЛоретеНе более, чем дев в нагорном свете.Но вот во Франции – увы! – их больше нет,В монастырях и то пропал их след.От них стрелки, сеньоры, капитаныДавно освободили наши страны;Подкидышей побольше, чем сирот,Наделал этот воровской народ.Святой Денис, не нужно споров длинных;В других местах ищите дев невинных».Угодник покраснел пред наглецом;Затем, опять на луч вскочив верхом,Как на коня, не говоря ни слова,Пришпоривает и взлетает снова,За безделушкою, милей цветка,Что так нужна ему и так редка.Оставим же его; пока он рыщетВезде, где есть дневным лучам пути,Читатель-друг, желаю вам найтиАлмаз любви, которого он ищет!

Конец песни первой

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Иоанна, получив снаряжение от святого Дениса, отправляетсяк КарлуVII в Тур; что она совершила по пути и как ей был дан патент на звание девы

Блажен возлегший с девою на ложе!Добро ему; но волновать сердца,По-моему, во много раз дороже.Любимым быть – вот счастье мудреца.К чему лишать цветок его венца?Пусть нас Любовь подарит этой розой.Толковники нам исказили прозойПрекрасный текст; когда принять их толк,То с наслажденьем несовместен долг.Я против них готовлю сочиненье,Где изложу искусство из искусств,Как в самом долге черпать наслажденье,Обуздывая треволненья чувств.Святой Денис мое поддержит рвенье,Ко мне склоняясь в горней вышине;Я пел его, и он поможет мне.Но, в ожиданье, должен рассказать яКонец его святого предприятья.Среди Шампанских невысоких гор,Где сто столбов, увенчанных гербами,«Вы в Лотарингии», – вещают сами,Был городок, безвестный до тех пор;Но он стяжал невянущую славу,Затем что спас французскую державуИ галльских лилий искупил позор.О Домреми, твои поля и водыНа годы да прославятся и годы!Твоих холмов убогих не пестрятНи апельсин, ни персик, ни мускат,И твоего вина я пить не стану;Но Франции ты подарил Иоанну.Здесь родилась она: кюре-петух,Производивший всюду божьих слуг,За мессой, за столом, в постели рьяный,Когда-то инок, был отцом Иоанны;Стангорничной, дебелой и румяной,Был формою, в которой отлитаБританцам памятная красота.В шестнадцать лет при лошадях таверныЕй отыскали заработок верный,И в краткий срок о молодой красеВ округе Вокулера знали все.Решительна осанка, но пристойна;Огромные глаза пылают знойно;Зубов блестящих ровно тридцать два;Гордиться ими вправе ротик алый,На строгий вкус не маленький, пожалуй,Но выписанный кистью божества,Волнующий и яркий, как кораллы.Грудь смуглая, но тверже, чем скала,Попу, бойцу и книжнику мила.Жива, ловка, сильна; в одежде чистой,Рукою полною и мускулистойМешки таскает, в чаши льет виноСеньору и крестьянину равноИ мимоходом оплеухи сыплет,Когда повес нескромная рукаЕе за грудь или за бедра щиплет.Смеется, трудится до огонька,Коней впрягает, водит к водопоюИль, их сжимая стройною ногою,Летит резвее римского стрелка.О глубина премудрости верховной!Как ты играешь гордостью греховнойВсех величайших, малых пред тобой!Как малый вознесен твоей рукой!Святой Денис, служитель верный твой,По замкам ослепительным не рыщет,Средь вас, о герцогини, он не ищет,Денис спешит, – чудно, но это так, —На поиски невинности в кабак.Он в самый раз явился, чтобы девствуОбида не была нанесена.Уже беда грозила королевству.Известно, сколь коварен Сатана;И, опоздай святитель на минутку,Он с Францией сыграл бы злую шутку.Один монах, прозваньем Грибурдон,Покинувший с Шандосом Альбион,Был в это время в том же самом месте,И он решил лишить Иоанну чести.Разведчик, проповедник, духовник,Он был бы первым в воровском собранье.Повсюду он свой нос совать привык;И был к тому ж искусен в тайном званье[26].Египетское ведал волшебство,Что некогда хранилось колдунами,Еврейскими седыми мудрецами;Но наши дни утратили его;Век тьмы, когда не помнят ничего!Ему поведала его кабала,Что гибелью Иоанна угрожалаЕго друзьям, под юбкою своейНося судьбу обоих королей.И, будучи в союзе с василиском[27],Поклялся он ни спать, ни пить, ни есть,Поклялся чертом и святым ФранцискомБесценный сей палладий приобресть,Над чувствами Иоанны торжествуя;Он восклицал, гнусавя аллилуйя:«И родине и церкви послужу я;Монах и бритт обязан жить, любяСвою страну и, главное, себя».У некоего грубого невеждыЯвились те же самые надежды,С правами теми же на страстный пылУж потому, что конюхом он был;Он предлагал вниманию подругиСтрасть грубую и грубые услуги;Случайности ежеминутных встречМогли бы девушку к нему привлечь,Но стыд ее торжествовал, по счастью,Над проникающею в душу страстью.И Грибурдон опасность увидал:Как книги, он сердца людей читал.Он страшного соперника находитИ разговор с ним ласковый заводит:«Могучий витязь, вы, без лишних слов,Изрядней всех вам вверенных ословИ девственницы стоите, конечно;Как вы, я тоже страстью к ней палим.Усилия свои соединим;Я, как и вы, любовник безупречный.Поделим же сей лакомый кусок,Который, если ссориться бесплодно,Из наших рук и ускользнуть бы мог.Когда меня вам к ней свести угодно,Я вызову немедля духа сна;И очи нежные смежит она,Чтоб бдили мы над ней поочередно».Взяв книгу черную, монах скорейЗовет того из сумрачных чертей,Чье имя было некогда Морфей[28].Сонливый бес гостит сейчас в Париже:Когда поутру модный адвокатПриводит ряд блистательных цитат, —Он с судьями кивает лбом все ниже;А днем внимает проповеди онУчеников в искусстве Массильона[29],Приемам, взвешенным со всех сторон,Многообразию пустого звона;И вечером в партере крепко спит.Он к колеснице, слыша зов, спешит,И две совы влекут его неслышноПо воздуху в молчанье ночи пышной.Закрыв глаза, скривив зевотой рот,Он к ложу девы ощупью бредетИ, грудь ей посыпая маком черным,Томит ее дыханием снотворным.Так, уверяли нас, монах Жирар,Младую исповедуя девицу,Сумел вдохнуть в нее любовный жарИ похотью воспламенил юницу.Меж тем, желанья грешного полны,Монах и конюх, слуги Сатаны,Стащили с девственницы одеяло;Уж кости, по ее скользя груди,Должны решить, чье место впереди,Кому из них принадлежит начало.Монах взял верх: счастливы колдуны;Его желания распалены,Он прыгнул на Иоанну; но нежданноДенис явился – и встает Иоанна.Как слаб перед святыми грешный люд!Соперники в смятении бегут,И душу им трепещущую жгутИ лютый страх, и замысел злодейский.Видали, верно, вы, как полицейскийВступает в дом любви ночной порой:Любовников раздетых юный рой,Постели кинув, прыгает с балконаОт мрачных глаз блюстителя закона;Так наши блудники бегут с тоской.Денис стремится усмирить волненьеИоанны, плачущей от возмущенья.Он говорит: «Избрания сосуд,Бог королей твоей рукой невиннойРешил отмстить честь Франции стариннойИ водворить в их островной приютНадменных англичан, народ бесчинный.Бог превращает дуновеньем недрТрепещущий тростник в ливанский кедр,Сметает горы, сушит океаныИ воскрешает вымершие страны.От шага твоего родится гром,Повиснет ужас над твоим челом,Ты с огнезарным ангелом победыО дивной славе поведешь беседы.Иди, о темной позабудь судьбе, —Иное уготовано тебе».При этой речи, грозной и прекрасной,Весьма духовной и весьма неясной,Иоанна широко раскрыла ротИ думала – что это он плетет?Но благодать сильна: от благодатиВ ее уме редеет мрак понятий,Как будто там взошло светило дня,И в сердце – пыл священного огня.Она теперь не прежняя служанка,Она – уже герой, она – гражданка.Так мещанин, досель неприхотлив,От богача наследство получив,Дворцом сменяет домик свой смиренный,Свой скромный вид – развязностью надменной;Слепит вельможу блеск его щедрот,И светлостью простак его зовет.Или, скорей, так швейка молодая,Которую природа с юных летГотовила в бордель или в балет,Которую кормила мать простаяДля счастья с мужиком в тиши пустынь, —Когда ее Амур, везде порхая,Кладет под короля, меж двух простынь,Меняется в манерах и в походке,На всех теперь лишь свысока глядит,И в голосе слышны другие нотки,И – впору королеве – ум развит.Решив начать скорее подвиг бранный,Денис во храм отправился с Иоанной,И здесь явилась им средь бела дня(Как нашей Деве это было странно!),Спустившись с неба, дивная броня.Из арсенала крепости небеснойАрхистратиг великий МихаилИзвлек ее десницею чудесной.И тут же рядом шлем Деборы[30] был,Гвоздь, что Сисаре[31] голову пронзил;Булыжник, пущенный пращой ДавидаВ гиганта отвратительного вида,И челюсть та, которую Самсон,Когда возлюбленной был продан он,Разил врагов с неслыханною силой;Клинок Юдифи, дивно заострен,Ужасный дар предательницы милой,Которым небо за себя отмстило,Прервав ее возлюбленного сон.Все это видя, Дева в восхищеньеСтальное надевает облаченье,Рукою крепкою схватить спешитНаплечник, наколенник, шлем и щит,Булыжник, челюсть, гвоздь, клинок кровавый,Примеривает все и бредит славой.У героини конь обязан быть;У злого ль конюха его просить?И вдруг осел явился перед нею,Трубя, красуясь, изгибая шею.Уже подседлан он и взнуздан был,Пленяя блеском золотых удил,Копытом в нетерпенье землю роя,Как лучший конь фракийского героя;Сверкали крылья на его спине,На них летал он часто в вышине.Так некогда Пегас в полях небесныхНосил на крупе девять дев чудесных,И Гпппогриф, летая на луну,Астольфа[32] мчал в священную страну.Ты хочешь знать, кем был осел тот странный,Подставивший крестец свой для Иоанны?Об этом я потом упомяну,Пока же я тебя предупреждаю,Что тот осел довольно близок к раю.Уже Иоанна на осле верхом,Уже Денис подхвачен вновь лучомИ за девицей поспешает следомПриуготовить короля к победам.То иноходью шествует осел,То в небесах несется, как орел.Монах, как прежде, полный сладострастья,Оправившись от своего несчастья,Погонщика, посредством тайных сил,Без промедленья в мула обратил,Верхом садится, шпорит неустанно,Клянется всюду гнаться за Иоанной.Погонщик мулов и отныне мулПо ним рванулся и вперед скакнул;И дух из грубого такого тестаЕдва заметил перемену места.Иоанна и Денис стремятся в Тур,Где держит короля в цепях Амур.Когда настала ночь, под ОрлеаномПришлось им проезжать британским станом.Британцы, сильно пьющие досель,Храпели, просыпая тяжкий хмель;Прислуга, караул – все было пьяно.Не слышалось ни труб, ни барабана:Тот, поперек пажа разлегшись, спит,А этот нагишом в шатре храпит.И вот святитель, в справедливом гневе,Такую речь нашептывает Деве:«Наверное о Нисе знаешь ты,Который под покровом темноты,Сопутствуем любезным Эвриалом,Уснувших рутулов разил кинжалом.И так же Рее могучий был сраженВ ту ночь, когда отважный сын Тидея,Союзником имея Одессея,Преобразил, не повстречав препон,Спокойный сон троянцев в вечный сон.Ты можешь ту же одержать победу.Пойдешь ли ты по доблестному следу?»Иоанна молвит: «Прекратим беседу;Нет, низкой доблесть стала бы моя,Когда бы спящих убивала я».Так говоря, Иоанна видит рядомШатер, залитый лунным серебром,Рисующийся восхищенным взглядамПо меньшей мере княжеским шатром.У входа – бочки с дорогим вином.Она хватает кубок превеликий,Закусывает жирным пирогомИ чокается с дивным старикомЗа здравие французского владыки.Хозяином шатра был Жан Шандос.Великий воин спал, задравши нос.Иоанна похищает меч у бриттаИ пышные штаны из аксамита.Так некогда Давид, к его беде,Царя Саула встретив кое-где,Не захотел закрыть царевы вежды,А только вырезал кусок одеждыИ показал вельможам тех сторон,Что мог бы сделать, но не сделал он.Шандосов паж спал тут же безмятежно,Четырнадцатилетний, милый, нежный.Он спал ничком. Была обнажена,Как у Амура, вся его спина.Невдалеке чернильница стояла,Служившая ему, когда, бывало,Поужинав, он песни сочинялКрасавицам, чей взор его пленял,И вот рисует Дева, шутки ради,Три лилии на юношеском заде,Для Галлии обет счастливых днейИ памятник величья королей,Глаза святого с гордостью следилиНа заде бритта рост французских лилий.Кто поутру обескуражен был?Шандос, проспавший пиршественный пыл,Когда увидел на паже красивомТри лилии. Во гневе справедливомОн о предательстве заводит речь;Он ищет возле изголовья меч.Напрасно ищет; нет его в помине,Как нет штанов; он, точно лев в пустыне,Кричит, бранится, думая со сна,Что в лагерь забирался Сатана.Стремительно, как солнца луч блестящий,Осел крылатый, Деву уносящий,Всю землю мог бы облететь вокруг!Святой с Иоанной прибыл ко двору.Денису вмиг подсказывает опыт,Что здесь царят насмешки, свист и шепот.Он, вспоминая дерзновенный тон,В котором с ним беседовал Ришмон,Не хочет вновь отдать на посмеяньеЕпископа святое одеянье.Для этого прибегнул он к игре:Он скромный вид и наименованьеБерет Рожера, твердого в добре,Усердного и в битве, и во храме,Советника с правдивыми речами,Любимого, однако, при дворе.«Клянусь Христом, – промолвил он владыке, —Возможно ль, чтоб дремал король великийВ цепях Амура средь таких трущоб!Как! Ваши руки чужды состязанью!Ваш лоб, ваш гордый королевский лобВенчан лишь миртом, розами да тканью!Вы грозных оставляете враговНа троне ваших царственных отцов!В сражении умрите смертью славнойИль сатанинских изничтожьте слуг;Достойны вы носить венец державный,И лавры ожидают ваших рук.Господь, чей дух во мне отвагу будит,Господь, который помогать вам будет,Через меня вещает о судьбе.Решитесь верить и помочь себе:Последуйте за этой девой смелой;То Франции спасительница целой;Ее рукой вернет нам царь царейЗаконы наши, наших королей.Иоанна с вашей помощью изгонитВрага, который страшен и жесток;Мужчиной станьте; и когда сам рокВас юной деве подчиниться клонит,По крайней мере, избегайте той,Что в сердце гасит пламень боевой,А, веруя в чудесное спасенье,Спешите вслед за приносящей мщенье».У короля французов в сердце естьНе только томный пламень, но и честь.Суровый голос старого витииЕго исторг из сонной летаргии.Так в некий день, средь тверди голубой,Архангел, потрясая мир трубой,Прах оживляя, гробы разверзая,Пробудит смертных к ликованью рая.Карл пробужден, он яростью кипит,В ответ на речь он восклицает: «К бою!»Он увлечен теперь одной войною,Хватает пику и хватает щит.Но тотчас же за первой вспышкой гнева,Которым чувства в нем опьянены,Он хочет знать: таинственная дева —Посланница творца иль Сатаны,И это столь нежданное явленье —Святое чудо или наважденье.К надменной деве обратив вопрос,Он величавым тоном произнесСлова, какими всякая смутится:«Иоанна, слушайте, а вы – девица?»Она в ответ: «Велите, я снесу,Чтоб доктора с очками на носу,Аптекарь, бабка и писец случайныйТе женские исследовали тайны;И кто еще знаток по тем делам,Пусть подойдет и пусть посмотрит там».Карл в этой речи, мудрой и смиренной,Ответ увидел боговдохновенный.Он молвил: «Чтоб поверил я вполне,Скорей, не думая, скажите мне,Чем в эту ночь я с милой занимался».Но коротко: «Ничем!» – ответ раздался.Склонился Карл пред божиим перстомИ крикнул: «Чудо» – осенясь крестом.Выходят, меховым кичась убором,Ученые, в руке их Гиппократ,Колпак на голове; они глядятНа девушку, открытую их взорамСовсем нагой, и господин декан,Вотще искав какой-нибудь изъян,Вручает миловидной внучке ЕвыПергаментный патент на званье девы[33].Священной гордости горя огнем,Она склоняется пред королемИ, внемля свиты радостному кличу,Развертывает славную добычу —Штаны Шандоса, скрытые дотоль.«Позволь мне, – говорит, – о мой король,Вернуть под власть твою, твои законы,Ту Францию, где ныне скорбь и стоны.Клянусь, я превзойду твои мечты:Клянусь тебе моей чудесной силой,Моим мечом и девственностью милой,Что будешь в Реймсе[34] коронован ты;Ты прилетишь грозою к англичанам,Которые стоят под Орлеаном.Иди, взнесись до дивной высоты;Иди, простившись с тихою рекою,И мне дозволь повсюду быть с тобою».Придворные теснятся перед ней,С нее и с неба не сводя очей,Ей хлопают, дивятся, ободряют,Восторгом бурным зову отвечают.И каждый, поднимающий копье,Оруженосцем хочет быть ее.Жизнь за нее отдать согласен каждый,И в то же время каждый одержимМечтой о славе и палящей жаждойОтнять тот клад, что ею так храним.Все в путь готовы, всякий суетится:Один спешит с любовницей проститься,Тот, отощав, к ростовщику идет,Тот, не платя, свой разрывает счет.В руке Дениса орифламма[35] реет.При этом виде в сердце Карла зреетВысокая надежда. Грозный стяг,Перед которым убегает враг,Иоанна и осел, парящий в небе,Ему бессмертный обещают жребий.Денис хотел, бросая этот кров,Лишить любовников прощальных слов,Чтоб слез они зазря не проливалиИ времени напрасно не теряли.Агнеса, не подозревая зла,Хоть был и поздний час, еще спала.Счастливый сон, пленительный и лгущий,Ей рисовал восторг, ее бегущий,Ей снилось, что с любовником своимОна любви вкушает наслажденье;Ты обмануло, сладкое виденье:Ее любовник уведен святым.Так иногда в Париже врач бездушныйНа жирные блюда кладет запрет,Больному не дает доесть обед,К его прожорливости равнодушный.Добряк Денис, насилу оторвавМонарха от пленительных забав,Бежит скорей к своей овечке милой,К Иоанне, девственнице с львиной силой.Теперь он снова, как и был, святой:Тон набожный, смиренные повадки,Жезл пастыря и перстень золотой,Епископская митра, крест, перчатки.«Служи, – сказал он, – храбро королюИ знай, что я тебя навек люблю.Но с лаврами отваги горделивойСплетай цветы невинности стыдливой.Твои стопы направлю в Орлеан.Тогда Тальбот, начальник англичан,Возрадуется сердцем злого зверя,В свое свиданье с президентшей веря,Твоя рука швырнет его во тьму.Но, грех казня, не подражай ему.Отважна будь, но с набожною думой.Теперь прощай; о девственности думай».Она дала торжественный обет,И пастырь возвратился в горний свет.

Конец песни второй

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Описание дворца Глупости. Сражение под Орлеаном. Агнеса, облачившись в доспехи Иоанны, отправляется к своемувозлюбленному; она попадает в плен к англичанами стыдливость ее весьма страдает

Еще не все – быть смелым и спокойным,Встречая смерть в пороховом дыму,И хладнокровно в грохоте нестройномКомандовать отряду своему;Везде героев мы нашли бы тьму,И каждый был бы воином достойным.Кто скажет мне, что Франции сыныИскусней и бестрепетней убийцы,Чем дети гордой английской страны?Иль что германцев выше иберийцы?Все били, все бывали сражены.Конде великий был разбит Тюренном,Виллар бежал с позором несомненным,И, Станислава доблестный оплот,Солдат венчанный, шведский Дон-Кихот,Средь смельчаков смельчак необычайный,Не уступил ли северный корольСопернику, презренному дотоль,Победный лавр во глубине Украйны?По-моему, полезнее вождямУменье очаровывать невежду:Облечь себя в священную одеждуИ ею ослеплять глаза врагам.Так римляне – мир падал к их ногам —Одолевали при посредстве чуда.В руках у них была пророчеств груда.Юпитер, Марс, Поллукс, весь сонм боговВодили их орла громить врагов.Вакх, в Азию низринувшийся тучей,Надменный Александр, Геракл могучий,Чтоб над врагами властвовать верней,За Зевсовых сходили сыновей:И перед ними чередой смиреннойКлонились в прах властители вселенной,На них взирая робко издали.Дениса те примеры увлекли,И он хотел, чтобы его ИоаннеТе ж почести воздали англичане,Чтобы Бедфорд и влюбчивый Тальбот,Шандос и весь его безбожный родПоверили, что грозная девица —Карающая божия десница.Чтоб этот смелый план его прошел,Бенедиктинца он себе нашел,Но не из тех, чьи книжные громадыВсей Франции обогащают склады,А мелкого, кому и книг не надо,Когда латинский требник он прочел.И брат Лурди, слуга смиренный богу,Снаряжен был в далекую дорогу.На вечно мрачной стороне луныЕсть рай, где дураки расселены.Там, на откосах пропасти огромной,Где только Хаос, только Ночь и АдС начала мироздания царятИ силою своей кичатся темной,Находится пещерная страна,Откуда благость солнца не видна,А виден, вместо солнца, свет ужасный,Холодный, лживый, трепетный, неясный,Болотные огни со всех сторон,И чертовщиной воздух населен.Царица Глупость властвует страною:Ребенок старый с бородой седою,Кося и, как Данте, разинув рот,Гремушкой вместо скипетра трясет.Невежество – отец ее законный,А чада, что стоят под сенью тронной, —Упрямство, Гордость, Леность и затемНаивность, доверяющая всем.Ей каждый служит, каждый ей дивится,И мнит она, что истинно царица,Хотя на деле Глупость – только тень,Пустышка, погрузившаяся в лень:Ведь Плутня состоит ее министром,Все делается этим другом быстрым,А Глупость слушается целый день.Он ко двору ее приблизил скопыТех, что умеют делать гороскопы,Чистосердечно лгущих каждый час,И простаков, и жуликов зараз.Алхимиков там повстречаешь тоже,Что ищут золота, а без штанов,И розенкрейцеров, и всех глупцов,Для богословья лезущих из кожи.Посланником в сию страну чудесЛурди был выбран из своих собратий.Когда закрыла ночь чело небесЗавесою таинственных заклятий,В рай дураков на легких крыльях снаЕго душа была вознесена.Он удивляться не любил некстатиИ, будучи уже при том дворе,Все думал, что еще в монастыре.Сперва он погрузился в созерцаньеКартин, украсивших святое зданье.Какодемон[36], воздвигший этот храм,Царапал для забавы по стенамНаброски, представляющие верноВсе наши сумасбродства, планов тьму,Задуманных и выполненных скверно,Хоть «Вестник»[37] хвалит их не по уму.В необычайнейшем из всех музеев,Среди толпы плутов и ротозеевШотландец Лоу прежде всех поспел;Король французов новый, он наделИз золотой бумаги диадемуИ написал на ней свою систему;И не найдете вы руки щедрейВ раздаче людям мыльных пузырей:Монах, судья и пьяница отпетыйИз алчности несут ему монеты.Какое зрелище! Одна из пар —С достаточным Молиной Эскобар[38];Хитрец Дусен[39], приспешник иезуита,Стоит с чудесной буллою раскрытой,Ее творец склоняется над ним.Над буллой той смеялся даже Рим,Но все ж она источник ядовитыйВсех наших распрей, наших крикуновИ, что еще ужаснее, томов,Отравой полных ересп негодной,Отравой и снотворной и бесплодной.Беллерофонты[40] новые легки,Глаза закрывши, на химерах рыщут,Своих противников повсюду ищут,И, вместо бранных труб, у них свистки;Неистово, кого, не видя сами,Они разят с размаху пузырями.О, сколько, господи, томов больших,Постановлений, объяснений их,Которые ждут новых объяснений!О летописец эллинских сражений[41],Воспевший также в мудрости своейСражения лягушек и мышей,Из гроба встань, иди прославить войны,Рожденные той буллой беспокойной!Вот янсенист, судьбы покорный сын.Потерянный для вечной благодати;На знамени – блаженный Августин;Он «за немногих» вышел против ратиИ сотня согнутых спешит враговНа спинах сотни маленьких попов.Но полно, полно! Распри, прекратитесь!Дорогу, простофили! Расступитесь!В Медардовом приходе видит взорМогилы бедный и простой забор,Но дух святой свои являет силыВсей Франции из мрака той могилы;За исцеленьем к ней спешит слепойИ ощупью идет к себе домой;Приводят к ней несчастного хромого,Он прыгает и вдруг хромает снова;Глухой стоит, не слыша ничего;А простаки кричат про торжество,Про чудо явленное, и ликуют,И доброго Париса гроб целуют,А брат Лурди глядит во все глазаНа их толпу и славит небеса,Хохочет глупо, руки поднимая,Дивится, ничего не понимая.А вот и тот святейший трибунал,Где властвуют монах и кардинал,Дружина инквизиторов ученых,Ханжами-сыщиками окруженных.Сидят святые эти доктораВ одеждах из совиного пера;Ослиные на голове их уши,И, чтобы взвешивать, как должно, души,Добро и зло, весы у них в руках,И чашки глубоки на тех весах.В одной – богатства, собранные ими,Кровь кающихся чанами большими,А буллы, грамоты и ектеньиПолзут через края второй бадьи.Ученейшая эта ассамблеяНа бедного взирает Галилея,Который молит, на колени став:Он осужден за то лишь, что был прав.Что за огонь над городом пылает?То на костре священник умирает.Двенадцать шельм справляют торжество:Юрбен Грандье[42] горит за колдовство.И ты, прекрасная Элеонора[43],Парламент надругался над тобой,Продажная, безграмотная свораТебя в огонь швырнула золотой,Решив, что ты в союзе с Сатаной.Ах, Глупость, Франции сестра родная!Должны лишь в ад и папу верить мыИ повторять, не думая, псалмы!А ты, указ, плод отческой заботы,За Аристотеля и против рвоты!И вы, Жирар, мой милый иезуит,Пускай и вас перо мое почтит.Я вижу вас, девичий исповедник,Святоша нежный, страстный проповедник!Что скажете про набожную страстьКрасавицы, попавшей в вашу власть?Я уважаю ваше приключенье;Глубоко человечен ваш рассказ;В природе нет такого преступленья,И столькие грешили больше вас!Но, друг мой, удивлен я без предела,Что Сатана вмешался в ваше дело.Никто из тех, кем вы очернены,Монах и поп, писец и обвинитель,Судья, свидетель, враг и покровитель,Ручаюсь головой, не колдуны.Лурди взирает, как парламент разомПосланья двадцати прелатов жжетИ уничтожить весь Лойолин родПовелевает именным указом;А после – сам парламент виноват:Кенель в унынье, а Лойола рад.Париж скорбит о строгости столь редкойИ утешает душу опереткой.О Глупость, о беременная мать,Во все века умела ты рождатьГораздо больше смертных, чем Кибела[44]Бессмертных некогда родить умела;И смотришь ты довольно, как их ратьВ моей отчизне густо закишела;Туп переводчик, толкователь туп,Глуп автор, но читатель столь же глуп.К тебе взываю, Глупость, к силе вечной:Открой мне высших замыслов тайник,Скажи, кто всех безмозглей в бесконечнойТолпе отцов тупых и плоских книг,Кто чаще всех ревет с ослами вкупеИ жаждет истолочь водицу в ступе?Ага, я знаю, этим знаменитОтец Бертье[45], почтенный иезуит.Пока Денис, о Франции радея,Подготовлял с той стороны луныВо вред врагам невинные затеи,Иные сцены были здесь видны,В подлунной, где народ еще глупее.Король уже несется в Орлеан,Его знамена треплет ураган,И, рядом с королем скача, ИоаннаТвердит ему о Реймсе неустанно.Вы видите ль оруженосцев ряд,Цвет рыцарства, чарующего взгляд?Поднявши копья, войско рвется к боюВослед за амазонкою святою.Так точно пол мужской, любя добро,Другому полу служит в Фонтевро[46],Где в женских ручках даже скипетр самыйИ где мужчин благословляют дамы.Прекрасная Агнеса в этот мигК ушедшему протягивала руки,Не в силах победить избытка муки,И смертный холод в сердце ей проник;Но друг Бонно, всегда во всем искусный,Вернул ее к действительности грустной.Она открыла светлые глаза,И за слезою потекла слеза.Потом, склонясь к Бонно, она шепнула:«Я понимаю все: я предана.Но, ах, на что судьба его толкнула?Такая ль клятва мне была дана,Когда меня он обольщал речами?И неужели я должна ночамиБез милого ложиться на кроватьВ тот самый миг, когда Иоанна эта,Не бриттов, а меня лишая света,Старается меня оклеветать?Как ненавижу тварей я подобных,Солдат под юбкой, дев мужеподобных,Которые, приняв мужскую стать,Утратив то, чем женщины пленяют,И притязая тут и там блистать,Ни тот, ни этот пол не украшают!»Сказав, она краснеет и дрожитОт ярости, и сердце в ней болит.Ревнивым пламенем сверкают взоры;Но тут Амур, на все затеи скорый,Внезапно ей внушает хитрый план.С Бонно она стремится в Орлеан,И с ней Алиса, в качестве служанки.Они достигли к вечеру стоянки,Где, скачкой утомленная чуть-чуть,Иоанна захотела отдохнуть.Агнеса ждет, чтоб ночь смежила веждыВсем в доме, и меж тем разузнает,Где спит Иоанна, где ее одежды,Потом во тьме тихонечно идет,Берет штаны Шандоса, надеваетИх на себя, тесьмою закрепляетИ панцирь амазонки похищает.Сталь твердая, для боя создана,Терзает женственные рамена,И без Бонно упала бы она.Тогда Агнеса шепотом взывает:«Амур, моих желаний господин,Дай мощь твою моей руке дрожащей,Дай не упасть мне под броней блестящей,Чтоб этим тронулся мой властелин.Он хочет деву, годную для боя, —Молю, Агнесу преврати в героя!Я буду с ним; пусть он позволит мнеБок о бок с ним сражаться на войне;И в час, когда помчатся стрелы тучей,Ему грозя кончиной неминучей,Пусть поразят они мои красы,Пусть смерть моя продлит его часы;Пусть он живет счастливым, пусть умру я,В последний миг любимого целуя!»Пока она твердила про свое,Бонно к седлу ей прикрепил копье…А Карл был лишь в трех милях от нее!Агнеса захотела той же ночьюВозлюбленного увидать воочью.Стопой неверною, кляня броню,С трудом бедняжка тащится к коню,В седло садится с помраченным взглядомИ с расцарапанным штанами задом.Толстяк Бонно на боевом конеПохрапывает тут же в стороне.Амур, боясь всего для девы милой,Посматривает на отъезд уныло.Едва Агнеса путь свой начала,Она услышала из-за угла,Как мчатся кони, как бряцают латы.Шум ближе, ближе; перед ней солдаты,Все в красном; в довершение невзгодТо был как раз Шандосов конный взвод.«Кто тут?» – раздалось у опушки леса.В ответ на крик наивная АгнесаОткликнулась, решив, что там король:«Любовь и Франция – вот мой пароль!»При этих двух словах, – а божья силаУзлом крепчайшим их соединила, —Схватили и Агнесу и Бонно,И было их отправить решеноК тому Шандосу, что, ужасен с виду,Отмстить поклялся за свою обидуИ наказать врагов родной страны,Укравших меч героя и штаны.В тот миг, когда уже освободилаРука дремоты сонные глаза,И зазвучали пташек голоса,И в человеке вновь проснулась сила,Когда желанья, вестники любви,Кипят бурливо в молодой крови, —В тот миг Шандос увидел пред собоюАгнесу, что затмила красотоюРассветный луч, горящий в каплях рос.Скажи мне, что ты чувствовал, Шандос,Увидев королеву нимф приветныхПеред тобой в твоих штанах заветных?Шандос, любовным пламенем объят,К ней устремляет похотливый взгляд.Дрожит Агнеса, слушая, как воинВорчит: «Теперь я за штаны спокоен!»Сперва ее он заставляет сесть.«Снимите, – говорит он в нетерпенье, —Тяжелое, чужое снаряженье».И в то же время, предвкушая месть,Ее раскутывает, раздевает.Агнеса, защищаясь, умоляет,С мечтой о Карле, но в чужих руках.Прелестный стыд пылает на щеках.Толстяк Бонно, как утверждает говор,Шандосу послужить пошел как повар;Никто, как он, не мог украсить стол:Он белые колбасы изобрелИ Францию прославил перед миромЖиго[47] на углях и угревым сыром.«Сеньор Шандос, что делаете вы? —Агнеса стонет жалобно. – Увы!»«Клянусь, – в ответ он (все клянутся бритты),Меня обидел вор, в ночи сокрытый.Штаны – мои; и я, ей-богу, радСвое добро потребовать назад».Так молвить и сорвать с нее одежды —Был миг один; Агнеса, без надежды,Припав в слезах к могучему плечу,Стонала только: «Нет, я не хочу».Но тут раздался шум невероятный,Повсюду слышен крик: «Тревога, в бой!»Труба, предвестник ночи гробовой,Трубит атаку, звук бойцам приятный.Встав поутру, Иоанна не нашлаНи панциря, ни ратного седла,Ни шлема с воткнутым пером орлиным,Ни гульфика, потребного мужчинам;Не думая, она хватает вдругВооруженье одного из слуг,Верхом садится на осла, взывая:«Я за тебя отмщу, страна родная!»Сто рыцарей за нею вслед спешатВ сопровожденье шестисот солдат.А брат Лурди, заслышав шум тревоги,Оставил вечной Глупости чертогиИ опустился между англичан,Согнув под ношей свой дородный стан:Он на себя различный вздор навьючил,Труды монахов и безмозглых чучел.Так нагружен, он прибыл и тотчасШирокий плащ старательно потрясНад бриттами, и лагерь их погрязВ святом невежестве, в дремоте жирной,Давно привычных Франции обширной.Так ночью сумрачное божествоС чернеющего трона своегоБросает вниз на нас мечты и макиИ усыпляет нас в неверном мраке.

Конец песни третьей

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Иоанна и Дюнуа сражаются с англичанами. Что с ними происходит в замке Гермафродита

Будь я царем, не знал бы я коварства.Я мирно бы народом управлялИ каждый день мне вверенное царствоБлагодеяньем новым одарял.Будь государственным я человеком,Порадовал бы я и там и тутТалантливых людей пристойным чеком;Ведь, правда, стоит этого их труд.Будь я епископ несколько минут,Я постарался б вслед за молинистомДоговориться с грубым янсенистом.Но если б я прелестницу любил,Я с нею никогда б не расставался,Чтоб праздником день каждый начинался,Чтоб вечно новым этот праздник был,Поддерживая в ней любовный пыл.Любовники, как горько расставанье!В нем множество опасностей для вас,И можете вы заслужить названьеРогатого на дню по десять раз.Едва Шандос последние завесыСорвал с дрожащих прелестей Агнесы,Как вдруг Иоанна из рядов в рядыНесется воплощением беды.Непобедимое копье ДеборыПронзило Дильдо грозного, которыйУворовал сокровища КлервоИ осквернил монахинь Фонтевро.Потом второй удар, такой же ловкий,Сбил Фонкинара, годного к веревке;Хоть он и был на севере рожден,В Гибернии, где снег со всех сторон,Но, словно отпрыск южного народа,Во Франции повесничал три года.Затем погиб и рыцарь Галифакс,И брат его двоюродный Боракс,И Мидарблу, родителя проклявший,И Бартонэй, жену у брата взявший.И каждый, кто с ней рядом мчался в бой, —И рыцарь знатный, и солдат простой,Копьем с десяток англичан пронзает.Смерть мчится сзади, страх опережает:Могло казаться в тот ужасный миг,Что грозный бог сражается за них.В разгаре брани, в пекле битвы шумнойНаш брат Лурди взывает, как безумный:«Дрожите, бритты! Девушка она,Святым Денисом вооружена.Да, девушка, и чудеса свершает,Ее рука препятствия не знает;Пади же ниц, грязь английская вся,Ее благословения прося!»Неистовый Тальбот, не зная страха,Приказывает захватить монаха;Его связали, но, мученьям рад,Не устает вопить смиренный брат:«Я мученик; британец гордый, ведай,Что девственность останется с победой!»Наивны люди; в слабых их сердцахВсе оставляет след, как в мягкой глине.Всего же легче, кажется, поныне,Ошеломить нас и внушить нам страх!Добряк Лурди своим ужасным крикомГораздо больше напугал солдат,Чем амазонка в наступленье дикомИ все герои, что за ней летят.Привычка верить чуду без сомнений,Дух заблуждений, головокружений,Видений без начала и конца,Совсем смутил британские сердца.Британцы знали боевые громы,Но были с философией ониВ те времена не очень-то знакомы, —Встречаешь умных только в наши дни.Шандос, уверенный в удачном бое,Кричит своим: «Британские герои,За мной, направо!» Он сказал, но тутВсе повернули влево и бегут.Так некогда в равнине плодородной,Там, где Евфрат струится многоводный,Когда решил людской надменный родВоздвигнуть столп до божиих высот,Бог, этого соседства не желая,В сто языков язык их превратил.Кому была нужна вода простая,Тому сосед известку подносил,И весь народ, осмеян богом сил,Рассеялся, постройку оставляя.Тотчас же осажденный ОрлеанУзнал про пораженье англичан:Летит молва на легких крыльях птицы,Повсюду славя доблести девицы.Вы знаете великолепный пылФранцузов; он всегда таким же был.Они идут на битву, как на праздник.Бастардов украшенье, Дюнуа[48], —За Марса приняла б его молва, —За ним Сентрайль, Ла Гир, Ришмон-проказникИ Ла Тримуйль спешат из стен в лугаИ, будто бы преследуя врага,Кричат: «Кому здесь жизнь не дорога?»Но враг их поджидал: за воротамиТальбот, весьма благоразумный вождь,Учтя их возрастающую мощь,Расположился с десятью полками.Он, руки к небу страстно вознося,Амуром и Георгием клялся,Что скоро въедет в город осажденный.Жила мечта в нем, нет, пожалуй, две:Давно пылала страстью потаеннойК нему супруга толстого Луве.И гордый воин, смелый и упрямый,Мечтал владеть и городом и дамой.Лишь выступили рыцари, и вотИм на голову падает Тальбот;Они смешались, и борьба идет.Равнины орлеанские, вы былиСвидетелями тягостных усилий,Кровь человечья веществом своимВас унавозила на двести зим.Нет, никогда ни Мальплакэ, ни Зама,Ни сам Фарсал[49], классическая яма,Все знаменитые места боевНе видели так много мертвецов.И друг о друга копья ударялисьИ, словно щепки, пополам ломались;Копыта вздыбившихся лошадейДавили обезумевших людей;Снопы огней, рождаясь под мечами,С полуденными спорили лучами;Отрубленные, посреди травы,Катались руки, ноги и главы.С высот небесных ангелы сраженья,Надменный Михаил и тот, другой,Что персов усмирил своей рукой,Склонились вниз, полны благоволенья,И наблюдали этот страшный бой.Архангел в руку взял весы закона,Какими взвешивают в небесах;И вот уже лежат на тех весахСудьба и Франции и Альбиона.Герои наши, взвешенные тут,Не вытянули надобного счета,Их перевесила судьба Тальбота;Так порешил небесный тайный суд.Ришмон, усердно несший ратный труд,Пронзен стрелой от задницы до ляжки;Старик Сентрайль был сильно ранен в пах,Куда – Ла Гир, не назову я, ах!Но как мне жаль любовницы-бедняжки!А Ла Тримуйль был загнан в ров с водойИ вышел с переломленной рукой.Пришлось вернуться воинам увечным,И лечь в постель понадобилось им.То было карой, посланной предвечнымЗа дерзкую насмешку над святым.Бог и казнит и милует, как хочет:Никто, Кенель, не вступит в спор с тобой;И Дюнуане поражен судьбой,Которую творец безумцам прочит.Тогда как те, оставив страшный бой,В носилках были снесены домой,Свой рок и Девственницу проклиная,Мой Дюнуа, как молния летая,Нигде не ранен, рубит англичан,Сбивает их ряды, как ураган,Дорогу пролагает и нежданноВыходит к месту, где разит Иоанна.Так два потока, ужас пастухов,С вершины гор стремительно слетая,Смешавшеюся яростью валовСметают прочь богатства урожая:Еще грозней Иоанна с Дюнуа,Соединенные для торжества.Упоены, они так быстро мчались,Так дико с англичанами сражались,Что скоро с войском остальным расстались,Спустилась ночь; Иоанна и герой,Не видя никого перед собой,«За Францию!» – последний раз вскричалиИ на опушке леса тихо стали.При лунном свете ищут путь назад,Но только даром по лесу кружат;Они клянут обманчивую славу,Измучены и страшно голодны;Не ужинав, ложиться спать в канаву —Дурная привилегия войны.Так судно без руля, в ночи беззвездной,По воле ветра носится над бездной.Пред ними пробежав, какой-то песНадежду на спасенье им принес;Он приближается, он громко лает,Кивает мордой и хвостом виляет,То побежит вперед, то повернет,Как будто их по-своему зовет:«Идите, господа, вослед за мною,Приятнейший я вам ночлег открою».Герои наши поняли тотчас,Что хочет он, по выраженью глаз;С надеждою пустились вновь в дорогу,О благе Карла помолившись богу,И состязались в лести меж собой,Хваля друг друга за недавний бой.Порою рыцарь сладострастным взглядомСмотрел на девушку, скача с ней рядом;Но ведал он, что от ее цветкаЗависит честь французского народа,Что Франция погибла на века,Когда он будет сорван раньше года.Он усмирил желания свои:Он Францию предпочитал любви.Но все ж, когда, попав в ухаб дороги,Святой осел неверно ставил ноги,Воспламенен, но сдержан, ДюнуаОдной рукой поддерживал подругу,А та в ответ, по воле естества,Плечом склонялась на его кольчугу,И головы касалась голова.И вот, пока герои наши мчались,Нередко губы их соприкасались —Конечно, чтобы говорить вблизиОб Англии с их родиной в связи.О Кенигсмарк[50], в истории прочли мы,Что шведский Карл, воитель нелюдимый,Монархов победитель и любви,К двору не принял прелести твои:Боялся Карл плененным быть тобою;Он мудр был, отступив перед бедою.Но быть с Иоанною и помнить честь,За стол голодным сесть и все ж не есть, —Такой победе мы венок уделим.Был рыцарь схож с Робертом д'Арбрисселем[51],Святым, который некогда любил,Чтоб с ним в постели две монашки спали,Ласкал округлость двух мясистых талии,Четыре груди – и не согрешил.На утренней заре предстал их взглядамДворец великолепный с пышным садом,Сияя беломраморной стеной,Дорической и длинной колоннадой,Балконами из яшмы дорогой,Из дивного фарфора балюстрадой.Герои наши, смущены, стоят,Им кажется, что это райский сад.Собака лает, и тотчас же трубыИграют марш, и сорок гайдуков,Все в золоте, на сапогах раструбы,Выходят, принимая пришлецов.Двух молодых пажей услыша зов,Они за ними в помещенье входят;Там в золотые бани их уводятСлужанки; и, омытые, потомЕдою подкрепившись и вином,Они легли в расшитые постелиИ до ночи героями храпели.Но надо вам узнать, что господинТакого замка и таких долинБыл сыном одного из тех высокихНебесных гениев, что иногдаСвое величье духов звездоокихСредь смертных забывают без труда.Сошелся этот гений исполинскийС монахиней одной бенедиктинской,И родился у них Гермафродит,Великий некромант, волшебник лысый,Сын гения и матери Алисы.Вот год пятнадцатый ему стучит,И дух, покинув горнюю обитель,Ему речет: «Дитя, я твой родитель!Я волю прихожу узнать твою;Проси, что хочешь; все тебе даю».Гермафродит, рожденный похотливым —Он в этом мать с отцом не посрамил, —Сказал: «Я создан, чтобы быть счастливым;В себе я чую всех желаний пыл —Так сделай же, чтоб я их утолил!Мне надо – страсть моя тому причиной —И женщиной в любви быть, и мужчиной,Мужчиной быть, когда пылает день,И женщиной – когда ложится тень».Инкуб сказал: «Исполнено желанье!»И с той поры бесстыдное созданьеДвойное получает ликованье.Так собеседник божества Платон,О людях говоря, был убежден,Что первыми из первозданной глпныЧудесные явились андрогины;Как существа двуполые, ониПитались наслаждением одни.Гермафродит был высшее созданье.Ведь к самому себе питать желанье —Совсем не самый совершенный рок;Блаженней, кто внушить желанье могВкусить вдвоем двойное трепетанье.Ему его придворных хор поет,Что он то Афродита, то Эрот:Ему повсюду ищут дев прекрасных,И юношей, и вдов, на все согласных.Но попросить Гермафродит забылО даре, для него необходимом,Без коего восторг не полным был,О даре… ну, каком? – да быть любимым.И сделал бог, карая колдуна,Его уродливей, чем сатана.Его глаза не ведали победы,Напрасно он устраивал беседы,Балы, концерты, всюду лил духиИ даже иногда писал стихи.Но днем, в руках красавицу сжимая,И по ночам, покорно отдаваяВозлюбленному женственный свой пыл,Он чувствовал, что он обманут был.Он получал в ответ на все объятьяПрезрение, обиды и проклятья:Ему являл воочью божий суд,Что власть и мощь блаженства не дают.«Как, – говорил он, – каждая служанкаПокоится в возлюбленных руках,У каждого солдата – поселянка,У каждой послушницы есть монах.Лишь я, богач, владыка, гений – ах! —Лишь я лишен в круговороте этомБлаженства, ведомого целым светом!»Он четырьмя стихиями клялсяКарать и дев, и юношей коварных,Которым полюбить его нельзя,Чтоб стала окровавленной стезяСердец жестоких и неблагодарных.По-царски относился он к гостям,И бронзовая Савская царица,Фалестра, македонская девица,Любезные двум царственным сердцам,Таких даров, какие ожидалиК нему въезжавших рыцарей и дамОт данников своих не получалиНо если гость в неведенье своемОтказывал ему в благоволеньеИли оказывал сопротивленье,Бывал посажен на кол он живьем.Спустился вечер, – господин был дамой,Четыре вестника подходят прямоК красавцу Дюнуа сказать, что онОт имени хозяйки приглашенНа антресоли в час, когда ИоаннаПойдет за стол под музыку органа.И Дюнуа, весь надушен, вошелВ ту комнату, где ждал накрытый стол,Такой же, как у дщери Птолемея[52],Что, вечным вожделеньем пламенея,Великих римлян милыми звала,И возлежали у ее столаМогучий Цезарь, пьяница Антоний;Такой же, полный яств и благовоний,Как тот, за коим пил со мной монах,Король обжор в пяти монастырях;Такой же, за каким в чертогах вечных, —Когда не лгали нам Орфей, Назон,Гомер, почтенный Гесиод, Платон, —Отец богов, пример мужей беспечных,Вдали Юноны ужинал тайкомС Европой иль Семелою вдвоем.На дивный стол принесены корзиныРуками благородной ЕвфрозиныИ Талии с Аглаей молодой, —Так в небесах трех граций называют;Педанты наши их, увы, не знают;Там вместе с Гебою нектар златойЛьет сын царя, поставившего Трою,Который, вознесенный над землей,Утехою был Зевсу потайною.Вот за таким столом ГермафродитС бастардом поздно вечером сидит.Блистает госпожа своим нарядом,На ней алмазы – удивленье взглядам;Вкруг желтой шеи и косматых рукОбвязаны рубины и жемчуг;Еще страшней она была такого.Она бросается на грудь герою,И Дюнуа впервые побледнел.Но даже средь смелейших был он смелИ попытался нежностью взаимнойХозяйке отплатить гостеприимной.На безобразие ее смотря,Он думал: «Совершу же подвиг я!»Но не свершил: чудеснейшая доблестьЕй недоступную имеет область.Гермафродит почувствовал печаль,Но все ж ему бастарда стало жаль,И был в душе польщен он, без сомненья,Усильем, явственным для зорких глаз.Им были почтены на этот разОтвага и похвальные стремленья.««На завтра, – молвил, – можно отложитьРеванш. Но примените все уменье,Чтоб страсть преодолела уваженье,И приготовьтесь мужественней быть».Прекрасная предшественница светаУж на востоке в золото одета:А в этот самый миг меняет вид,Мужчиной делаясь, Гермафродит.Тогда, от нового желанья пьяный,Отыскивает он постель Иоанны,Отдергивает занавес и, грудьРукой бесстыдной силясь ущипнуть,К ней поцелуем приникая страстно,На стыд небесный посягает властно.Чем он страстней, тем более урод.Иоанна, гневом праведным вскипая,Могучую затрещину даетПо гнусной образине негодяя.Так видел я не раз в моих полях:На мураве зеленой кобылица,По масти – настоящая тигрица,На мускулистых и тугих ногах,Сбивает неожиданным ляганьемОсла, который был настолько глуп,Что, полный грубым и тупым желаньем,Уже взобрался на любимый круп.Иоанна поспешила, вне сомненья:Просить хозяин вправе уваженья.Стыд под защиту мудрецы берут,Не потерплю я на него гонений;Но если принц, особенно же гений,Становится пред вами на колени,Тогда ему пощечин не дают.И сын Алисы, хоть урод и плут,Досель таких не ведал приключенийИ никогда избитым не был тут.Вот он кричит; и мигом разный люд,Пажи, прислуга, стражи, все бегут:Один из них клянется, что девицаНа Дюнуа не стала бы сердиться.О клевета, ужасный яд дворцов,Доносы, ложь и взгляд косой и узкий,И над любовью властен тот же ков,Которым преисполнен двор французский!Гермафродит наш вдвое оскорбленИ отомстить немедля хочет он.Он произнес как только мог сердитей:«Друзья, обоих на кол посадите!»Они ему внимают, и тотчасПодготовляться пытка началась.Герои, драгоценные отчизне,Должны погибнуть при начале жизни.Веревкой связан Дюнуа и гол,Готовый сесть на заостренный кол.И сразу же, чтоб угодить тирану,К столбу подводят гордую Иоанну;За прелесть и пощечину ееЕй злое отомстит небытие.Удар кнута терзает плоть бедняжки,Она последней лишена рубашкиИ отдана мучителям своим.Прекрасный Дюнуа, покорный им,Сбирается в последнюю дорогуИ набожно творит молитву богу;Но как найти в глазах его тревогу?Он палачей своих дивил порой;В его лице читалось: вот герой!Когда ж героя взоры различилиЧудесную отмстительницу лилии,Готовую сойти в могильный склеп,Непостоянство вспомнил он судеб;И, зная, что ее посадят на кол,Такую благородную в борьбе,Прекрасную такую, он заплакал,Как никогда не плакал о себе.Не менее горда и человечна,Иоанна, страха чуждая, сердечноНа рыцаря смотрела своегоИ сокрушалась только за него;Их юность, тел прекрасных белоснежностьВ них против воли пробуждали нежность.Такой прекрасный, скромный, нежный пылРодился лишь у края их могил,В тот миг, как колокольчиком зазвякал,С досадой прежней ревность слив теперь,И подал знак, чтоб их сажали на колПротивный небесам двуполый зверь..Но в тот же миг громоподобный голос,На головах вздымая каждый волос,Раздался: «Погодите их сажать!Постойте!» И решили подождатьЗлодеи, обнаружив не без страхаНа ступенях огромного монаха;Веревкою был препоясан он,И в нем легко был узнан Грибурдон.Как гончая, несясь между кустами,Почует вдруг привычными ноздрямиЗнакомый запах, сквозь лесную сень,Где скрылся убегающий олень,И вот летит вперед на резвых лапах,Не видя дичи, только чуя запах,В погоне перепрыгивает рвы,Назад не поворотит головы;Так тот, кому патрон Франциск Ассизский,Примчался на погонщике верхомПройденным Девственницею путем,Упорно добиваясь цели низкой.«О, сын Алисы, – так воскликнул он, —Во имя сатанинских всех имен,Во имя духа вашего папаши,Во имя вашей набожной мамаши,Спасите ту, по ком томлюсь, любя.Я за обоих отдаю себя,Когда на рыцаря и на ИоаннуНегодованье охватило вас,На место непокорных сам я стану;Кто я такой – вы слышали не раз.Вот, на придачу, мул, весьма пристойный,Примерный скот, меня носить достойный;Он ваш, и я б охотно присягнул,Что скажете вы: по монаху мул.О Дюнуа я толковать не стану,Что проку в нем? Подайте нам Иоанну;За девушку, которой пленены,Не пожалеем мы любой цены».Иоанна слушала слова такиеИ содрогалась: помыслы святые,И девственность, и слава для нееДороже сделались, чем бытие.И благодать, святой подарок божий,Прекрасного бастарда ей дороже.Она в слезах молила небеса,Да пронесут они опасность мимо,И, закрывая грустные глаза,Незрячая, желала быть незримой.И Дюнуа был скорбью обуян.«Как, – думал он, – расстриженный болванВозьмет Иоанну, Францию погубит!Судьба волшебников бесчестных любит,Тогда как я, послушный до сих пор,Я потуплял горящий страстью взор!»Услыша вежливое предложенье,Улыбкой отвечал Гермафродит;Готов его принять без возраженья,Уже доволен он и не сердит.«Вы с мулом, – он монаху говорит, —Готовы оба будьте: я прощаюФранцузов; я их вам предоставляю».Владел монах Иакова жезлом,И перстнем Соломона, и ключом;Он также обладал волшебной тростью,Придуманной египетским жрецом,И помелом, принесшим с дикой злостьюБеззубую к цару Саулу гостью,Когда в Эндоре, заклиная тьму,Она призвала мертвеца к нему.Был Грибурдон не хуже по уму:Круг начертав, он взял немного глины,Помазал ею нос своей скотиныИ произнес слова – источник сил,Которым персов Зороастр училУслыша сатанинское наречье, —О, чудеса! О, власть нечеловечья! —На две ноги тотчас поднялся мул,Передними уздечку отстегнул,Густая шерсть сменилась волосами,И шапочка явилась над ушами.Не так ли некогда великий царь,За злобу сердца осужденный богом[53]Быком щипать траву по всем дорогам,Стал человеком наконец, как встарь?Под синим куполом небесной сферыСвятой Денис, печален свыше меры,Услышал Девственницы слабый стон;К ней на подмогу устремился б он,Когда бы сам он не был затруднен.Денисовой поездкой оскорблен,Один весьма почтенный небожитель,Святой Георгий, Англии святитель,Открыто возмущался, что ДенисБез позволения спустился вниз,Стараясь, как непрошеный воитель.И скоро, слово за слово, они,Разгорячась, дошли до руготни.В характере британского святогоВсегда есть след чего-то островного:Пускай душа в раю поселена,Родная всюду скажется страна;Так выговор хранит провинциальныйСановник важный и официальный.Но мне пора, читатель, отдохнуть;Мне предстоит еще немалый путь.Когда-нибудь, но только не сегодня,Я расскажу вам, с помощью господней,К каким событьям это привело,Что сталось с Девой, что произошлоНа небе, на земле и в преисподней.

Конец песни четвертой

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Монах Грибурдон, пытавшийся обесчестить Иоанну, по заслугам попадает в ад. Он рассказывает о своем приключении чертям

Друзья мои, пора, поверьте мне,Остепениться и зажить вполне,Как истые, прямые христиане!Среди гуляк, рабов своих желаний,Я молодости проводил годаВ трактирах вечно, в церкви никогда.Мы пьянствовали, ночевали с девкойИ провожали пастыря с издевкой.И что же? Смерть, которой не уйти,С косою острой стала на путиВесельчаков, курносая, седая,И лихорадка, вестница хромая,Рассыльная Атропы[54], Стикса дочь,Терзает их умы и день и ночь;Сиделка иль нотариус свободноИм сообщают: «Вы умрете, да;Скажите же, где вам лежать угодно».И позднее раскаянье тогдаСлетает с уст: печальная картина.Ждут помощи блаженного Мартина[55],Святой Митуш великих благостынь,Поют псалмы, коверкают латынь,Святой водою их кропят, но тщетно:Лукавый притаился незаметноУ ног постели, когти распустил.Летит душа, но он ее схватилИ увлекает в подземелья ада,Где грешных ждет достойная награда.Читатель мой! Однажды Сатана,Которому принадлежит странаБольшая, с населением немалым,Блестящий пир давал своим вассалам.Народ в те дни без счета прибывал,И демоны гостей встречали славно:Какой-то папа, жирный кардинал,Король, что правил Севером недавно,Три интенданта, двадцать черных ряс,Четырнадцать каноников. БогатыйУлов, как видите, был в этот раз.И черной сволочи король рогатыйВ кругу своих придворных и друзейНектар бесовский пил, весьма довольный,И песенке подтягивал застольной.Вдруг страшный шум раздался у дверей:«Эй, здравствуйте! Вы здесь! Вы к нам, почтенный!Ба! Это Грибурдон, наш неизменный,Наш верный друг! Входите же сюда,Святой отец! Вниманье, господа!Прекрасный Грибурдон, апостол ада,Ученый муж! Таких-то нам и надо!Сын черта, несравненный по уму!»Его целуют, руку жмут емуИ быстро увлекают в подземелье,Где слышно пира шумное веселье.Встал Сатана и говорит: «Сынок,Драчун, кого давно оставил бог,Так рано я тебя не ждал; жалею,Что голову свою ты не берег.Духовной Академией моеюТы сделал Францию в короткий срок:В тебе я видел лучшую подмогу.Но спорить нечего с судьбой! СадисьСо мною рядом, пей и веселись!»В священном ужасе целует ногуУ господина своего монах,Потом глядит с унынием в глазахНа пламенем объятое пространство,Где обитают в огненных стенахСмерть, вечные мученья, окаянство,Где восседает зла нечистый дух,Где дремлет прах классического мира,Ум, красота, любовь, наука, лира, —Все, что пленяет глаз и нежит слух,Неисчислимый сонм сынов господних,На радость черту сотворенных встарь!Ведь здесь, читатель, в муках преисподних,Горит тиран и рядом лучший царь.Здесь Антонин и Марк Аврелий,оба Катона, бичевавшие разврат,Кротчайший Тит, всех угнетенных брат,Траян, прославленный еще до гроба,И Сципион, чья пламенная властьПреодолела Карфаген и страсть.Мы видим в этом пекле Цицерона,Гомера и премудрого Платона.За истину принявший смерть Сократ,Солон к Аристид в смоле кипят[56].Что доблести их, что благодеянья,Раз умерли они без покаянья!Но Грибурдон был крайне удивлен,Когда в большом котле заметил онСвятых и королей, которых ранеСебе примером чтили христиане.Одним из первых был король Хлодвиг[57].Я вижу, мой читатель не постиг,Как может статься, что король великий,Который в рай открыл дорогу нам,В аду кромешном оказался сам.Я признаюеь, бесспорно, случай дикий.Но объясняю это без труда:Не может освященная водаОчистить душу легким омовеньем,Когда она погибла навсегда.Хлодвиг же был ходячим преступленьем,Всех кровожадней слыл он меж людьми;Не мог очистить и святой РемиМонарха Франции с душой вампира.Меж этих гордых властелинов мира,Блуждавших в сумраке глухих долин,Был также знаменитый Константин[58].«Как так? – воскликнул францисканец серый, —Ужель настолько промысел суров,Что основатель церкви, всех боговЯзыческих преодолевший верой,Последовал за нами в эту тьму?»Но Константин ответствовал ему:«Да, я низвергнул идолов, без счетаМоей рукою капищ сожжено.Я богу сил кадил куренья, ноО вере истинной моя заботаБыла лишь лестницей. По ней взошелЯ на блестящий кесарский престол,И видел в каждом алтаре ступень я.Я чтил величье, мощь и наслажденьяИ жертвы приносил им вновь и вновь.Одни интриги, золото и кровьМне дали власть; она была непрочной;Стремясь ее незыблемо вознесть,Я приказал, чтоб был убит мой тесть.Жестокий, слабосильный и порочный,В кровавые утехи погружен,Отравлен страстью, ревностью сожжен,Я предал смерти и жену и сына.Итак, не удивляйся, Грибурдон,Что пред собою видишь Константина!»Но тот дивиться каждый миг готов,Встречая в сумраке ущелий дикихПовсюду казуистов, докторов,Прелатов, проповедников великих,Монахов всяческих монастырей,Духовников различных королей,Наставников красавиц горделивых,В земном раю – увы! – таких счастливых!Вдруг он заметил в рясе двух цветовМонашка от себя довольно близко,Так, одного из набожных скотов,С густою гривой, с ряшкою, как миска,И, улыбаясь: «Эй, кто ты таков? —Спросил наш францисканец у монашка. —Наверное, изрядный озорник!»Но тень ответила, вздыхая тяжко:«Увы, я преподобный Доминик».Услышав это, точно оглушенный,Наш Грибурдон попятился назад.Он стал креститься, крайне пораженный.«Как, – он воскликнул, – вы попали в ад?Святой апостол, божий собеседник,Евангелья бесстрашный проповедник,Ученый муж, которым мир велик,В вертепе черном, словно еретик!Коль так – мне жаль мою земную братью,Обманутую лживой благодатью.Подумать только: за обедней имВелят молиться этаким святым!»Тогда испанец в рясе бело-чернойУнылым голосом сказал в ответ:«Мне до людских ошибок дела нет.Их болтовне я не внимаю вздорной.Несчастные, мы изнываем тут,А люди нам акафисты поют.Иному церковь строится до смерти,А здесь его поджаривают черти.Другого же осудит целый свет,А он в раю, где воздыханий нет.Что до меня, то вечные мученьяЯ по заслугам на себя навлек.На альбигойцев[59] я воздвиг гоненья,А в мир был послан не для разрушенья,И вот горю за то, что сам их жег».О, если б я имел язык железный,Я б говорил, покуда время есть,И не успел бы – подвиг бесполезный —Святых, в аду горящих, перечесть.Когда сынка Ассизского ФранцискаВся эта публика довольно близкоС судьбою познакомила своей,Они заговорили без затей.«Милейший Грибурдон, скорей, не мучай,Скажи, какой необычайный случайПодстроил так, что в адские краяБезвременно сошла душа твоя?»«Извольте, господа, к чему ломаться;Я расскажу престранный случай мой.Вы будете, конечно, удивляться,Но в истине ручаюсь головой:Не лжет мой рот, засыпанный землей!Когда еще я не был в этом месте,Для чести рясы и для вашей честиЛюбовный подвиг был исполнен мной,Какого не запомнит шар земной.Погонщик мой, соперник содостойный,Великий муж и доблестный осел,Погонщик мой, усердный и спокойный,Мечты Гермафродита превзошел.И я для самки-чудища все знаньяСобрал и все способности напряг;И сын Алисы, оценив старанья,Иоанну дал нам, как доверья знак,И Девственница, гордость королевства,Спустя мгновенье потеряла б девство:Погонщик мой обхватывал ей зад,Я крепко заключил ее в объятья;Гермафродит был чрезвычайно рад.Но тут, не знаю, как и передать, я,Разверзлась твердь, и вдруг из синевы(Из царства, где я никогда не буду,Не будете, друзья мои, и вы)Спустилось – как не подивиться чуду!Известное по пребольшим ушамЖивотное, с которым ВалаамБеседовал, когда всходил на гору.Ужаснейший осел явился взору!Он был оседлан. У луки блестелПалаш с изображением трех лилий.Стремительнее ветра он летелПри помощи остроконечных крылий.Иоанна тут воскликнула: «ХвалаТворцу: я вижу моего осла!»Услыша эту речь, я содрогнулся.Крылатый зверь, колени преклоняИ хвост задрав, пред Дюнуа согнулся,Как будто говоря: «Сядь на меня!»Садится Дюнуа, и тот взлетает,Своими побрякушками звеня,И Дюнуа внезапно на меня,Мечом размахивая, нападает.Мой господин, владыка адских сил,Тебе война подобная знакома;Так на тебя когда-то МихаилНапал по манию владыки грома,Которого ты тяжко оскорбил.Тогда, глубокого исполнен страха,Я к волшебству прибегнул поскорей:Я бросил облик рослого монаха,Надменное лицо с дугой бровей,И принял вид прелестный, безмятежныйКрасавицы невинной, стройной, нежной.Играла по плечам кудрей волна,И грудь высокая была виднаСквозь легкое прикрытье полотна.Я перенял все женские повадки,Все обаянье юной красоты,Испуга и наивности черты,Которые всегда милы и сладки.Сияньем глаз и прелестью лицаЯ мог очаровать и мудреца,Смутил бы сердце, будь оно из стали;Так дивно прелести мои блистали.Мой паладин был очарован мной.Я был у края гибели: геройЗанес палаш неумолимый свойИ руку опустил наполовину.Минута – и мне не было б помину.Но Дюнуа, взглянув, застыл на миг.Кто видел в древности Медузы лик,Тот превращался в равнодушный камень.А рыцаря я так сумел привлечь,Что он почувствовал, напротив, пламень,Вздохнул и выпустил ужасный меч.И, на него взглянув, я понял ясно,Что он влюбился преданно и страстно.Я победил, казалось. Кто б постигТо, что случилось в следующий миг?Погонщик, плотные красы ИоанныСжимавший крепко, тяжело дыша,Узрев, как я мила и хороша,В меня влюбился, олух окаянпый.Увы, не знал я, что способен онБыть утонченной прелестью пленен!О, род людской, о, род непостоянный!И вот, ко мне воспламенившись вдруг,Дурак Иоанну выпустил из рук.Как только та свободу ощутила,Блестящий меч, забытый Дюнуа,Увидев на земле, она схватилаИ с грозною отвагой занесла;И в миг, когда погонщик мой – о, горе! —Спешил ко мне с желаньями во взоре,Иоанна за косы меня взяла.Ужасный взмах меча – я погибаюИ больше ничего с тех пор не знаюПро Дюнуа, погонщика, осла,Гермафродита, Девственницу злую.Пусть все они погибнут на колу!Пусть небо им пошлет судьбу худую,Отправит всех в кипящую смолу!»Так изливал монах свою досаду,Вздыхая горько на потеху аду.

Конец песни пятой

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Приключение Агнесы и Монроза. Храм Молвы. Трагическое приключение Доротеи

Покинем грязное ущелье, ад,Где Грибурдон и Люцифер горят,Раскроем крылья в небесах поширеИ поглядим, что происходит в мире.Увы, такой же ад и белый свет,И здесь невинности покою пет.Здесь добродетель топчут лицемеры;Ум, вкус, искусство, славные делаУмчались прочь, в заоблачные сферы;Политика – труслива и подла —Над всем главенствует, все заменяет;Исподтишка святоша направляетОружье дураков на мудреца;И Выгода, чьей власти нет конца,Чей слух не режет гром сражений гулкий,Разлегшись возле денежной шкатулки,Сильнейшему слабейших подает.О люди! Жалкий и виновный род!К чему все это? Что за наважденье?Вам ведомо распутство, но, увы,Без удовольствия! Познайте вы,Коль так, хоть прелести грехопаденья.И если адский пламень – доля всех,Пусть нас туда приводит сладкий грех.Сорель Агнеса это понимала.Одно поставить можно ей в упрек:Любовь ее сверх меры донимала.Но кто бы оправдать ее не мог?К ней, верю, будет милостивым бог.Святой – и то порою не без пятен;Но кающийся – господу приятен.Спасала Девственница честь свою,И Грибурдон, в кощунстве виноватый,Сказал «прости» земному бытию.В тот миг задумал наш осел крылатый,Который рыцаря столь дивно спас,Невероятнейшую из проказ:Его с Иоанной разлучить.Какая Была причина этому? Любовь,Любовь, неодолимая, слепая,Таинственно волнующая кровь.Когда-нибудь узнаешь, друг читатель,Отважный план священного осла.Он был дитя Аркадии, мечтатель.Итак, ему фантазия пришлаЛететь в Ломбардию и, не случайно:Ему Денис внушил все это тайно,Когда он Дюнуа на крыльях нес.Но для чего? – предчувствую вопрос.В душе бастарда и в душе ослинойДенис огонь почувствовал единый,Который рано или поздно могРазрушить план его, сорвать цветок,И Францию унизить и Иоанну.Он верил, что разлука и годаЛюбовь в сердцах изгладят навсегда.Я упрекать за то его не стану,И вы, надеюсь, тоже, господа.Святитель наш к тому же в этом делеПреследовал еще другие цели.Итак, осел, которому ДенисДоверил честь, и рыцарь, взмыв высокоНад берегом Луары, унеслисьК верховьям Роны во мгновенье ока,И Дюнуа глядел издалекаНа Девственницу. Совершенно голойОна шагала, вся в крови. РукаСжимала яростно булат тяжелый.Напрасно силится ГермафродитОстановить шаги ее святые,Над ней напрасно реют духи злые, —Иоанна их с презрением разит.Так улей иногда в тени ракитУвидит юноша и с удивленьемЛюбуется диковинным строеньем,Но вдруг жужжащий рой со всех сторонОтважно на зеваку нападает.Крылатой армией облеплен, онБеснуется, танцует, приседает,Но быстро оправляется и вотВсю эту дрянь немилосердно бьетИ дерзких побеждает неизменно.Так Девственница гордая надменноСправлялась с легкой армией высот.Погонщик же, дрожащий от испуга,Боясь лишиться головы, взывал:«О Девственница, о моя подруга,Тебе я на конюшне помогал.Яви же милосердье на примереИ сохрани мне жизнь, по крайней мере.О, сжалься, сжалься и не убивай!»Иоанна отвечает: «Негодяй,Я милую тебя: меч богоданныйНе хочется марать в крови поганой!Но пошевеливайся! Видно, мнеПридется ехать на твоей спине.Кудесничество – дело не девичье,Но каково ни есть твое обличье,Ты мне сейчас заменишь лошака.Осел мой улетел за облака.Беру тебя, чтоб не было заминки;Нагнись же», – говорит она, и тотСклоняет лысину, на четверенькиСтановится, и вздохи издает,И рысью Девственницу мчит вперед.Взбешенный гений поклялся суровоФранцузам пакостить по мере сил;Он Англию с досады полюбилИ, справедливо рассердясь, дал словоУ шутников отбить к проделкам вкус.Чтоб каждый легкомысленный французДостойное изведал наказанье,Он строить приказал большое зданье,Ловушку, лабиринт, где месть егоПоймала бы, потомкам в назиданье,Героев Франции – до одного.Но что произошло с Агнесой милой?Вы помните испуг ее, когдаОна, полуживая от стыда,Была готова уступить пред силой.Мгновенно выпустив ее из рук,Умчался Жан Шандос на бранный звук.Из затрудненья выпутавшись вдруг,Агнеса тут же начала божиться,Еще недавним страхом смущена,Что впредь такого с нею не случится.И Карлу мысленно клялась она,Что будет одному ему верна,Что с королем своим не разлучится,Что не изменит и умрет скорей.Увы, не следовало клясться ей!В той сутолоке, грохоте, смятенье,Когда врасплох военный лагерь взят,Когда и полководец и солдат —Один бежит, другой спешит в сраженье,Когда сопровождающие станМошенники спешат набить карманИ крики слышатся сквозь дым зловонный, —Вдруг очутившись вовсе обнаженной,В Шандосов гардероб она идет,Рубашку, туфли и халат берет,Не позабыв и колпака ночного.Все впору ей: она одета снова!На счастье, конь огромный вороной,Шандоса ожидая у палатки,Оседланный, с блестящею уздой,Стоял, и, погруженный в отдых сладкий,Спал конюх-пьяница, держа его,Вокруг не замечая ничего.Агнеса боязлива, как овечка,Но вот уже в ее руках уздечка;Какое-то бревно ей помоглоВзобраться на высокое седло,И, шпоры дав, она летит мгновенно,Страшась и радуясь одновременно!Толстяк Бонно брел пеший средь полейИ брюхо проклинал свое, а вместеАгнесу, англичан, и королей,И путешествие, и поле чести.В то время паж, по имени Монроз,Которого с собой возил Шандос,Спешил домой, исполнив порученье;Увидев издали все приключенье,Коня, летящего в лесной овраг,Халат Шандоса и ночной колпак,Он все не мог понять, что за причинаВ таком наряде мчит, как на рожон,Его возлюбленного господина.Испуган юноша и поражен,Летит галопом, крик его отчаян:«О господин! О дорогой хозяин!Куда вы мчитесь? Кто кого сразил?Сдержите же неистовый свой пыл,Постойте! Я умру в разлуке с вами».Так сыпал он тревожными словами,И только ветер крики разносил.Пажом преследуемая Агнеса,Рискуя жизнью, мчится в чащу леса.Она летит как ветер, но туда ж,Еще стремительней, несется паж.Конь спотыкается, и в чаще темнойКрасавица растерянная томный,Упав на землю, испускает крик.И тотчас же Монроз ее настиг.Над чувствами мгновенно власть утратя,Глядел Монроз, не смея и вздохнуть,На белоснежную, как жемчуг, грудь,Рубашкою прикрытую чуть-чуть,На все, что было видно из-под платья.Ты удивлен был милый Адонис[60],Когда любовница, чьей красотоюВладели Марс суровый и Анхиз[61],В лесной глуши явилась пред тобою.Был на Венере не такой наряд,На кудрях не колпак, ручаюсь смело,И с лошади божественное тело,Лишаясь сил, на землю не летело,Не расцарапан был лилейный зад:Но выбрал бы наш Адонис прелестныйВенеру иль Агнесу – неизвестно.Была взволнована душа пажаБоязнью, состраданьем и любовью.Он руку ей поцеловал, дрожа.«Увы, – сказал он, – вашему здоровьюНе повредило ль это?» И она,Подъемля взор, в котором скорбь видна,Ответствует, томна и смущена:«Преследователь мой, во имя неба,Когда хоть капля милосердья естьВ твоей душе – любви моей не требуй.О, пощади! О, сохрани мне честь!Будь избавителем моим, опорой».И большего не в силах произнесть,Она, заплакав, опустила взоры,Смущенным сердцем небеса моляВзять под защиту счастье короля.Монроз безмолвно постоял немного,Потом сказал ей с неявной теплотой:«Чудеснейшее из созданий бога,Прелестней вас не видел мир земной!Я – ваш вполне, располагайте мной,Вся жизнь моя, отвага, кровь, именьеУ ваших ног. Имейте снисхожденьеПринять все это. Я служить вам рад,Не ожидая никаких наград.Быть вам слугою – сердцу упоенье!»И склянку с кармелитскою водойОн проливает робкою рукойНа прелести оттенка роз и лилий,Что скачка и паденье повредили.Красавица румянцем залилась,Но приняла услуги без опаски.Быть верной королю она клялась,Монрозу в то же время строя глазки.Когда же из бутылки пролиласьДо капли влага, несшая целенье,Сказал Монроз: «О дивная краса,Отправимтесь в соседнее селенье;Нам не грозит дорогой нападенье,И мы там будем через полчаса.Есть деньги у меня. Для вас из платья,Наверно, что-нибудь смогу достать я,Чтоб не стыдилась наготы своейКрасавица, достойная царей».Агнеса соглашается с советом.Монроз был так почтителен при этомИ так красив, так чуток ко всему,Что трудно было возразить ему.Повествованья прерывая нити,Мне возразят, пожалуй: «Но, простите,Возможно ли, чтоб ветреный юнецТак нравствен был, что даже под конецНе допустил игривого движенья?»Оставьте, сударь, ваши возраженья.Мой паж влюбился. Дерзостна рукаУ сладострастья, а любовь робка.Итак, они пошли дорогой вместе,Беседуя о доблести и чести,О пользе верности, вреде измен,О старых книгах, полных нежных сцен.Паж, приближаясь, целовал пороюАгнесе руки, замедляя шаг,Но так почтительно и нежно так,Как будто бы он шел с родной сестрою;И все. Желаний целый мир носилОн в сердце, но подачек не просил!Вот наконец они достигли цели.Усталую Агнесу паж ведетВ укромный дом. На пуховой постелиМеж двух простынь она покой найдет.Монроз бежит и, запыхавшись, всюдуОдежду, гребешки, еду, посудуБез устали разыскивает он,Красавицею нежною пленен.О милый мальчик, сам Амур – свидетель,Что, охраняя честь любви своей,Ты проявил такую добродетель.Какую редко сыщешь меж людей.Но в этом доме – отрицать не стану —Жил духовник Шандоса, а смелейВ делах любви носящие сутану.Наш негодяй, проведавший ужеО путешественнице и пажеИ зная, что находится так близкоЗаветное сокровище любви,Не видя в этом приключенье риска,С горящим взором, с пламенем в крови,С душой, исполненной отваги низкой,Ругаясь гнусно, похотлив, как зверь,Вбежал в покой и крепко запер дверь.Но поглядим, читатель мой, теперь,Куда умчался наш осел летучий;Прекрасный Дюнуа, где ныне он?Альпийских гор величественный склонВершинами пронизывает тучи,И вот утес, для римлян роковой,Где Ганнибал прошел стопой железной,У ног его провал, над головойХолодный свод, то солнечный, то звездный.Там есть дворец из драгоценных плит,Без крыши и дверей, всегда открыт;Внутри же зеркала без искаженьяЛюбого отражают, кто войдет:Старик, дитя, красавица, уродВернейшее находят отраженье.И множество дорог туда ведет,В страну, где мы себя увидим ясно,Но путешествие весьма опасноСреди непроходимых пропастей.Подчас дойти иному удается,Не замечая гибельных путей,Но все-таки, пока один взберется,Другие сто не соберут костей.Там есть хозяйка, пожилая дама,Болтушка, по прозванию Молва;Она горда, капризна и упряма,Но каждый признает ее права.Пускай мудрец налево и направоВещает нам, что побрякушка слава,Что в ней он не находит ничего, —Он глуп иль врет: не слушайте его.Итак, Молва на этих склонах горныхЖивет в кругу блистательных придворных.Ученый, принц, священник и солдат,Отведавшие сладостной отравы,Вокруг нее толпятся и твердят:«Молва, могучая богиня славы,Мы так вас любим! Хоть единый разПромолвите словечко и про нас!»Для этих обожателей нескромныхМолва имеет две трубы огромных:В ее устах находится одна —О славных подвигах гласит она.Другая – в заднице, – прошу прощенья, —Назначенная для оповещеньяО тысяче вновь изданных томов,О пачкотне продажных болтунов,О насекомых нашего Парнаса,Блистающих в теченье получаса,Чтобы мгновенно превратиться в прах,О ворохах бумаги истребленной,В коллегиях навек похороненной,О всех бездарностях, о дураках,О гнусных и тупых клеветниках,О Саватье, орудии подлога,Который рад оклеветать и бога,О лицемерной шайке пустомель,Зовущихся Гийон, Фрерон, Бомель[62].Торгующие смрадом и позором,Они гурьбой преследуют Молву,Заглядывая в очи божествуПодобострастным и тщеславным взором.Но та их гонит плеткою назад,Не дав и заглянуть ей даже в зад.Перенесенным в этот замок-дивоСебя узрел ты, славный Дюнуа.О подвигах твоих – и справедливо —Провозгласила первая труба.И сердце застучало горделиво,Когда в то зеркала ты поглядел,Увидев отраженье смелых дел,Картины добродетелей и славы;И не одни геройские забавыТам отражались – гордость юных дней,А многое, что совершить трудней.Обманутые, нищие, сироты,Все обездоленные, чьи заботыТы приносил к престолу короля,Шептали «Ave», за тебя моля.Пока наш рыцарь, доблестями гордый,Свою историю обозревал,Его осел с величественной мордойГляделся тоже в глубину зеркал.Но вот раскаты трубного напеваРокочут о другом, и весть слышна:«Сейчас в Милане Доротея-деваПо приговору будет сожжена.Ужасный день! Пролей слезу, влюбленный,О красоте ее испепеленной!»Воскликнул рыцарь: «В чем она грешна?Какую ставят ей в вину измену?Добро б дурнушкою была она,Но красоту – приравнивать к полену!Ей-богу, если это не обман,Должно быть, помешался весь Милан».Пока он говорил, труба запела:«О Доротея, бедная сестра,Твое прекрасное погибнет тело,Коль паладин, в котором сердце смело,Тебя не снимет с грозного костра».Услышав это, Дюнуа, во гневе,Решил лететь на помощь юной деве;Вы знаете, как только находилГерой наш случай выказать отвагу,Не рассуждая, он вперед спешилИ обнажал за угнетенных шпагу.Он жаждал на осла скорее сесть:«Лети в Милан, куда зовет нас честь».Осел, раскинув крылья, в небе реет;За ним и херувим едва ль поспеет.Вот виден город, где суровый судУже творит приготовленья к казни.Для страшного костра дрова несут.Полны жестокосердья и боязни,Стрелки, любители чужой беды,Теснят толпу и строятся в ряды.На площади все окна растворились.Собралась знать. Иные прослезились.С довольным видом, свитой окружен,Архиепископ вышел на балкон.Вот Доротею, бледную, без силы,В одной рубашке, тащат альгвасилы.Отчаянье, смятенье и позорЕй затуманили прекрасный взор,И заливается она слезами,Ужасный столб увидев пред глазами.Ее веревкой прикрутивши тут,Тюремщики уже солому жгут.И восклицает дева молодая:«О мой любимый, даже в этот часВ моей душе твой образ не погас!..»Но умолкает, горестно рыдая,Возлюбленное имя повторяя,И падает, безмолвная, без сил.Смертельный цвет ланиты ей покрыл,Но все же вид ее прекрасен был.Боец архиепископа бесчестный,Скот, называвшийся Сакрогоргон,Толпою зрителей проходит тесной,Мечом и наглостью вооружен,И говорит направо и налево:«Клянусь, что еретичка эта дева.Пусть скажет кто-нибудь, что я не прав.Будь он простолюдин иль знатный граф,Но моего отведает он гнева,И я с большой охотой смельчакуМечом вот этим проломлю башку».Так говоря, идет он, горделивоНапыжась, губы поджимает кривоИ палашом отточенным грозит.И все дрожат, никто не возразит.Желающего нет подставить шеюПод саблю, защищая Доротею.Сакрогоргон, ужасный, как палач,Всех запугал. Был слышен только плач.И своего подбадривал клевретаПрелат надменный, наблюдая это.Над площадью витавший ДюнуаНе мог стерпеть такого хвастовства.А Доротея так была прекраснаВ слезах, дрожащая в тенетах зла,Такою трогательною была,Что понял он, что жгут ее напрасно.Он спрыгнул наземь, гнева не тая,II громким голосом сказал: «Вот яПришел поведать храбростью своею,Что ложно обвинили Доротею.А ты – не что иное, как хвастун,Сообщник низости и гнусный лгун.Но я хочу у Доротеи ранеУзнать подробно, в чем ее позорИ почему возводят на костерПодобную красавицу в Милане».Он кончил, и восторженный народКрик радостной надежды издает,Сакрогоргон, от страха умирая,Пытается держаться храбрецом.Прелат надменный, злобы не скрывая,Стоит с перекосившимся лицом.А Дюнуа стал слушать Доротею,Почтительно склоняясь перед нею.Красавица, не поднимая глаз,Вздохнув, печальный повела рассказ.Осел, расположившись на соборе,Внимательно вникал в девичье горе;И был доволен набожный Милан,Что знак господня милосердья дан.

Конец песни шестой

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как Дюнуа спас Доротею, приговоренную к смерти Инквизицией

Когда однажды на рассвете днейЯ брошен был подругою моей,Так был я опечален, что, признаться,Решил навек от страсти отказаться.Но даже в голову мне не пришлоОбиду нанести иль сделать зло,Изменнице доставить огорченье,Неудовольствие или мученье,Стеснять желанья не по мне, друзья.Раз я зову к неверным снисхожденье,То, ясно, к женщинам жестоким яМогу питать одно лишь уваженье.Нельзя терзать преследованьем ту,Чье сердце осаждали вы напрасно.И если молодую красотуЖеланье ваше покорить не властно —Не может сердце быть всегда несчастно:Нежнейших уз ищите у другойИль пейте, это тоже путь благой.Когда б такую мысль внушил создательВлюбленному прелату одномуИ красоты столь редкой угнетательПоследовал совету моему!Уж Дюнуа, величественный в гневе,Внушил надежду осужденной деве.Но прежде надо знать, за что онаБыла к сожженью приговорена.«О сын небес, – потупившись прелестно,Она сказала, – раз своим мечомМеня вы защитили, вам известно,Что обвинить меня нельзя ни в чем!»«Не ангел я – ответил рыцарь, – верьте;Я очень рад, что случай мне помогИзбавить вас от столь жестокой смерти,Но ваше сердце видит только бог.Оно, я верю, голубю подобно,Но расскажите обо всем подробно».И отвечает на его вопросКрасавица, не сдерживая слез:«Любовь – причина всей моей печали.Сеньора Ла Тримуйль вы не встречали?»«Он лучший друг мой, – Дюнуа в ответ, —Души смелей и благородней нет.У короля нет воина вернее,У англичан соперника страшнее.Его любить для всех красавиц честь!»«Да, – дева молвит, – это он и есть!Лишь год, как он уехал из Милана.О господин! Он был в меня влюблен.В моей груди горит разлуки рана,Но верю я, что вновь вернется он.Он клятву дал, когда пришел проститься.Я так его люблю! Он возвратится!»«Не сомневайтесь, – Дюнуа сказал. —Кто красоты подобной не оценит?Он слову никогда не изменял,И если поклялся, то не изменит».Она ответила: «Я верю вам.О, день счастливый нашей первой встречи!Как были сладостны моим ушамЕго благовоспитанные речи,Иных бесед чудесные предтечи!Его я полюбила без ума,Еще не зная этого сама.Ах! У архиепископа в столовойПроизошло все это! Сладкий сон!Он, рыцарь знаменитый и суровый,Сказал, что без ума в меня влюблен.Почувствовав блаженное томленье,Я разом потеряла слух и зренье,Не зная, что за муки сердце ждут!От счастья я простилась с аппетитом!Наутро он пришел ко мне с визитом,Но пробыл только несколько минут,Ушел – и, полная любовным бредом,Моя душа за ним помчалась следом.На следующий день пришел он вновьИ вел беседу про свою любовь.Зато на следующий день в наградуПохитил он два поцелуя кряду.На следующий день наединеОн обещал, что женится на мне.На следующий день просил так тонко,На следующий сделал мне ребенка.Но что я говорю! Увы! Увы!Я вам открыла весь мой стыд и горе,А я еще не ведаю, кто вы,Узнавший ныне о моем позоре!»Герой ответил скромно: «Дюнуа».Он не хвалил себя самодовольно,Но было имени его довольно.Вскричала дева: «Господу хвала!О, неужели воля провиденьяМеня рукою Дюнуа спасла!Сколь ваше явственно происхожденье,Бастард прекрасный, победитель зла!Любовь меня мученью обрекла, —Дитя Любви несет мне исцеленье.Надежда вновь овладевает мной!Так слушайте же дальше, о герой!С возлюбленным я прожила недолго.Его к оружью призвала война,И он покорствует веленью долга.О, Англия, будь проклята она!Я слезы лить была принуждена.Вы понимаете, сеньор достойный,Перенести все это каково?Ах, я изнемогала без него,Чудовищные проклиная войны.Меня лишил всего ужасный рок,Но я не жаловалась, видит бог.Он подарил, со мною расставаясь,Сплетенный из волос его браслет.Я приняла, слезами обливаясь,Из рук любимого его портрет.Оставил он еще письмо большое,Где нежность, в каждом завитке дыша,Свидетельствует, что с его душоюНавеки скована моя душа.Он говорит там: «Одержав победу,Без промедленья я в Милан приедуИ, послужив, как должно, королю,Женюсь на той, которую люблю!»Но до сих пор он бьется в Орлеане,Разит врагов, наносит им урон.Он верен долгу, но моих страданий,Моей судьбы, увы, не знает он.Когда б он видел, как меня карает Любовь!Нет, хорошо, что он не знает.Итак, уехал он на долгий срок,А я уединилась в уголок,Который был от города далек.Вдали от света, посреди просторов,Переносила я разлуки гнет,Томленье сердца, тяготу заботИ прятала от любопытных взоровИ слезы горькие, и свой живот.Но я, увы, племянница роднаяАрхиепископа. О, доля злая!»Тут слезы начали сильнее течьИз глаз ее, и, горестно рыдая,Так Доротея продолжала речь:«В уединенье рощ, под солнцем юга,Я плод своей любви произвелаИ, утешаясь им, ждала я друга.Как вдруг архиепископу пришлаФантазия узнать, как поживаетЕго племянница в глуши полей.Дворец он для деревни оставляетИ… там пленяется красой моей.О красота, подарок злобных фей,Зачем пронзила ты, к моей досаде,Опаснейшей стрелою сердце дяди!Он объяснился. Я пыталась тутО долге говорить, о чести, сане,О незаконности его желанийИ святости родства. Напрасный труд!Он, оскорбляя церковь и природу,Мне не давал решительно проходуИ возражений слушать не желал.Ах, заблуждаясь, он предполагал,Что, сохранив сердечную свободу,Я никого на свете не люблю,Он был уверен, что я уступлюЕго мольбам, его заботам скучным,Желаниям упорным и докучным.Но ах! когда однажды в сотый разЯ пробегала дорогие строкиИ лились слезы у меня из глаз,Меня настиг мой опекун жестокий.Враждебною рукою он схватилЛисток, что мне дороже жизни был,И, прочитав его, увидел ясно,Что я люблю, что я любима страстно.Тогда, отравлен ревностью и зол,Он сам себя в упрямстве превзошел.Он окружил меня продажной дворней;Ему сказали про мое дитя.Другой отстал бы. Но, напротив, мстя,Архиепископ стал еще упорнейИ, превосходством пользуясь своим,Сказал: «Уж не со мною ли однимВы щепетильны? Ласки вертопраха,Обманщика вам не внушали страха,Вы до сих пор тоскуете по ним.Так перестаньте же сопротивляться,Примите незаслуженную честь.Я вас люблю! Вы мне должны отдатьсяСейчас же, или вас постигнет месть».Я, вся в слезах, ему упала в ноги,Напоминая о родстве и боге,Но в этом виде, к горю моему,Еще сильней понравилась ему.Он повалил меня, срывая платье.Принуждена была на помощь звать я.Тогда, любовь на ненависть сменя, —О, тяжелее нету оскорбленья! —Он бьет рукою по лицу меня.Вбегают люди. Дядя без смущеньяСвои удваивает преступленья.Он молвит: «Христиане, вот мояПлемянница, отныне дщерь злодейства;Ее от церкви отлучаю яИ с нею плод ее прелюбодейства.Да покарает господа рукаОтродье подлого еретика!Их проклинаю я, служитель бога.Пусть Инквизиция их судит строго».То не были слова пустых угроз.Едва успев в Милане очутиться,Он тотчас Инквизиции донес.И вот мой дом – унылая темница,Где пленнице, безмолвной от стыда,Терзанья – пища, реки слез – вода;Подземная тюрьма черна, уныла,Обитель смерти, для живых могила!Через четыре дня на белый светМеня выводят, но – о, доля злая! —Затем лишь, чтоб на плахе, в двадцать лет,Сожженная безвинно, умерла я.Вот ложе смерти для моей тоски!Здесь, здесь, без вашей мстительной рукиИ жизнь и честь мою бы схоронили!Я знаю, что нашлись бы смельчаки,Которые меня бы защитили;Но смелость их поработил прелат, —Все перед церковью они дрожат.Ах, итальянец обречен бессилью,Затем, что устрашен епатрахилью[63].Француз же не боится ничего,Он нападет на папу самого».Герой, задетый за живое девой,Исполнен жалости глубокой к ней,К архиепископу исполнен гнева,Решил дать волю доблести своей,В победе скорой убежденный твердо,Как вдруг заметил, что, подкравшись гордо,Не спереди, а сзади, что солдатОтважно в тыл ему напасть хотят.Какой-то черный чин с душой чернильнойГнусавил, словно пел псалом умильный:«Во имя церкви объявляем мы,Да радуются верные умыВо славу бога: по распоряженьюЕго преосвященства, решеноС ослом его проклятым заодноБогоотступника предать сожжепыо.Как еретик и чернокнижник, онДа будет вместе с грешницей сожжен».Бузирис[64] хитрый в образе прелата,Страшась, что приближается расплата,Ты свой прием обычный применил:В согласье с Инквизицией ты был,И ждал вердикт суровый супостата,Который вздумал бы сорвать покровС твоих неописуемых грехов.Немедля отвратительная свора,Святейшей Инквизиции опора,Идет на Дюнуа, построясь в ряд,Шаг делая вперед, а два назад.Горланят, топчутся, творят молитву.Сакрогоргон, дрожа, ведет их в битву.Он щелкает зубами и орет:«Смелей! Хватайте колдуна! Вперед!»За ними вслед, блистая стихарями,Плетутся дьяконы с пономарями:Один с кропилом и с крестом другой,Они своей соленою водойКропят смиренно верующих братью,Отца лукавства предают проклятью;И, все еще взволнованный, прелатИм шлет благословение стократ.Чтоб доказать, что он не сын геенны,Великий Дюнуа спешит извлечьМогучею рукой громадный меч,Другою четки, инструмент священный,Являемый порукой несомненной,Что он ничем не связан с духом зла.«Ко мне!» – зовет он своего осла.Тот подлетает, и герой, проворноВскочив на зверя, сыплет, точно зерна,В толпу врагов удары без числа.Здесь изувечен стернум[65] или шея,Тот, поражен в атлант[66], упал, немея;Кто челюсть потерял, кто глаз, кто нос,Кто еле-еле голову унесИ удирает, бормоча молитвы,Кто удаляется навек во тьму.И, вторя господину своему,Осел в сумятице кровавой битвыНе устает лягать, топтать, кусатьМошенников испуганную рать.Сакрогоргон утратил облик бравыйИ пятится, бледнея, как мертвец,Но вот настигнут он, и меч кровавый,Войдя в лобок, выходит сквозь крестец.Он падает, и весь народ, сияя,Кричит: «Виват! Издох Сакрогоргон!»Еще в предсмертных корчах бился онИ сердце трепетало, замирая,Когда герой сказал ему: «Подлец,Тебя ждет ад; признайся наконец,Что твой архиепископ – плут, негодник,Предатель в митре, низкий греховодник,Что Доротея, чести образец,Любовницей и католичкой вернойВсегда была, а сам ты – олух скверный!»«Да, храбрый рыцарь! – отвечает он. —Да, олух я, вы совершенно правы.В том доказательство ваш меч кровавый».Сказавши это, испускает стонИ умирает злой Сакрогоргон.В тот самый миг, когда, покинув тело,Душа злодея к дьяволу летела,На городскую площадь въехал смелоОруженосец с шлемом золотым.В ливреях ярко-желтых перед нимШли два гонца. И стало всем понятно,Что близится какой-то рыцарь знатный.Обрадована и изумленаБыла, увидев это, Доротея.«Ах, боже мой! – воскликнула она. —Ужели радость свыше мне дана?Ужели он? Ужели не во сне я?»В Милане любопытны стар и млад;Все устремили на прибывших взгляд.Читатель дорогой, мы с вами тожеНа этот ветреный народ похожи:Миланским происшествием умыУж слишком долго занимали мы!Но разве в этом замысел романа?Подумаем о стенах Орлеана,О добром Карле, о тебе, Иоанна,Которая, прославив слабый пол,За Францию отмщаешь и престол,Которая, без лат и без одежды,Кентавром скачешь, в поле пыль клубя,И возлагаешь большие надеждыНа всемогущего, чем на себя;И о тебе, святой Денис, предстательЗа Галлию, который в этот мигГеоргию сплетаешь сеть интриг.Но главное – не позабудь, читатель,Сорель Агнесу. Чары красотыПриятны смертным. Это всем известно.И, будь хоть черный меланхолик ты,Тебе судьба Агнесы интересна.И то сказать, без лести небесам:Ведь если сожигают ДоротеюИ с горней высоты создатель самЕе спасает, сжалившись над нею,То это – случай, близкий к чудесам.Но если та, чье сердце – ваша плаха,По ком вы слезы точите ручьем,Увлечена молоденьким пажомИли в объятьях грузного монаха, —Такими случаями полон свет:Чудесного, пожалуй, в них и нет.Скажу, что приключенья в этом родеПонятней человеческой природе:Я человек, и в том я вижу честь,Что мне не чужды немощи людские;Я сам ласкал красавиц в дни былые,И у меня, как прежде, сердце есть.

Конец песни седьмой

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как прекрасный Ла Тримуйль встретил англичанина у храма Лоретской богоматери и что затем случилось с его Доротеей

Как наш рассказ возвышен и приятен,Как ум и сердце образует он,Как в нем отражены без всяких пятенИ доблесть, храбрых рыцарей закон,И право королей, и верность жен!Имеет сходство он с богатым садом,Который доставляет радость взглядам.В нем целомудрие всего видней,Цветок, затмивший все цветы собою,Как лилия, в невинности своейБлистающая дивной белизною.О девы, юноши, прошу я вас,Прочтите сей божественный рассказ.Принадлежит он мудрому Тритему[67];Ученый пикардиец и аббатИоанну и Агнесу взял как тему.Как я его ценю, и как я рад,Что явно отдавал он предпочтеньеТебе, полезное, простое чтенье,Пред хламом современных повестей,Которые живут так мало дней,Безвкусный плод фантазии туманной!Правдивая история ИоанныПереживет и зависть и года.Так торжествует истина всегда.Однако об Иоанне д'Арк тебе я,Читатель мой, не расскажу сейчас,Затем что ныне занимают насЛишь Дюнуа, Тримуйль и Доротея,На то причины веские имея.Мы с полным основаньем знать хотим,Что с ними сталось, как живется им.Вы помните, как, защищая славуФранцузского монарха, весь в поту,Тримуйль отважный, гордость Пуату,БлизОрлеанских стен попал в канаву.Оруженосцами был наш геройИзгрязной ямы поднят еле-еле,Помятый, с поврежденною рукой,С кровоподтеками на нежном теле.Его хотели в город отнести,Но тут явилась новая забота:Закрыты были в Орлеан путиУсилиями дерзкого Тальбота.Тогда решили, в страхе пред врагом,Тримуйля кружным отнести путемВ Тур, город твердый в вере и законе,Покорный христианнейшей короне.Здесь из Венеции заезжий плутЕму довольно ловко руку вправил,Кость лучевую к плечевой приставил.Оруженосцы же понять дают,Что к королю вернуться он не может,Что враг везде теснит нас и тревожит.«Что ж, если так, – наш рыцарь молвил тут, —Раз мне не суждено решать победу,Я хоть к любовнице своей поеду».Итак, превратностям теряя счет,В Ломбардию свершает он поход.Там перед городскими воротамиБыл окружен и сдавлен наш героиБесчисленной и глупою толпой,В Милан спешащей, хлопая глазами,Стуча подкованными башмаками.Купцы, крестьяне, дети, всякий сброд,Бенедиктинцы, горожане; в ходПускают кулаки, всем душно, тесно,Бегут, кричат: «Скорей, пустите нас!Такие зрелища не каждый час!»Тут паладину сделалось известно,Какого празднества так жадно ждетЛомбардский добрый и простой народ.«О Доротея! Страшное известье!» —Кричит он и, пришпорив вдруг коня,Всех опрокидывая и тесня,Несется через людное предместье,Вдоль узких улиц к площади туда,Где бьется благородный Дюнуа,Где растерявшаяся ДоротеяГлядит, поверить истине не смея.Не мог бы и Тритем картины тойНам передать, со всем своим искусством,Дать имена разнообразным чувствам,Возникшим в сердце девы молодой,Возлюбленного встретившей, как в сказке.Какие кисти, ах, какие краскиЖивописать могли бы этот вид,Где все смешалось: боль былых обид,И исчезающая безнадежность,И радость, и смущение, и стыдИ где растет, все поглощая, нежность?Освобожденная от козней зла,Она лишь слезы сладкие лилаВ его руках, а рыцарь благородныйОт счастья целовал поочередноТо Дюнуа, то деву, то осла.Прекрасный пол, по окнам и балконам.Рукоплескал, сочувствуя влюбленным;Монахи убегали прочь. ВдалиКостра полуразрушенного балкиИмели вид необычайно жалкий.С его развалин медленно сошлиКрасавица и Дюнуа. Он видомСоперничать бы мог с самим Алкидом[68],Который, победив в стране могилТройного пса[69], тройную Эвмениду[70],Алкесту мужу гордо возвратил,Ревнуя, но не подавая виду.Была домой в носилках снесенаКрасавица. За ней скакали следомДва рыцаря, привыкшие к победам.Наутро благородный Дюнуа,Прекрасную чету застав в кровати,Сказал: «Мне кажется, здесь лишний я!Не буду нарушать часы объятий.Пора мне бросить этот край; меняЗовут мой повелитель и Иоанна;Я к ним вернусь. Я знаю, постоянноТоскует Дева о своем осле.Денис, заботливый к родной земле,Явился мне сегодняшнею ночью.Поверьте мне, я зрел его воочью.Божественного зверя он мне дал,Чтоб дам и королей я защищал:Теперь он требует меня обратно.Я Доротее послужил. И мнойРасполагает ныне Карл Седьмой.Вкушайте же плоды любви приятной.В моей руке нуждается престол.Не терпит время, ждет меня осел».«Я на коне последую за вами», —Любезный Ла Тримуйль сказал в ответ.И Доротея говорит: «Мой свет,Я тоже еду – знаете вы сами,Уж я давно хочу утешить взор,Увидеть пышный королевский двор,Агнесу, отличенную владыкой,Иоанну, славную душой великой.Вы – мой спаситель, вы – любовь моя,За вами я последую хоть в битву.Но на костре, когда читала яМарии-деве тайную молитву,Я ей дала торжественный обетПаломницей отправиться в Лорет,Коль уцелею случаем чудесным.Святая дева, услыхав меня,Вас ниспослала на осле небесном,И спасена была я из огня.Я вновь живу: обет свершить должна я,А то меня накажет пресвятая».«Мне по сердцу такая речь, – в ответЕй молвил добрый Ла Триймуль. – Обет,По-моему, свершить необходимо.Позвольте вас сопровождать. ЛоретДавно уж ждет меня как пилигрима.Летите, благородный Дюнуа,Полями звездными к стенам Блуа.Нагоним мы чрез месяц вас, не боле.А вы, сударыня, господней волеПокорная, направьте путь в Лорет.Достойный вас даю и я обет:Доказывать везде, во всяком месте,Кому угодно, шпагой и копьем,Что вы пример являете во всемЛюбой замужней и любой невесте,Как высший образ красоты и чести».Она зарделась. Между тем оселНогою топнул, крыльями повелИ, быстро исчезая с небосклона,Мчит Дюнуа туда, где плещет Рона.Цель Ла Тримуйля – славная Анкона;Идет он с дамой, с посохом в рукахИ в страннической шляпе. Божий страхИх речи наполняет, взоры кротки,Висят на их широких поясахЖемчужные и золотые четки.Перебирал их часто паладин,Читая тихо «Ave». ДоротеяМолилась тоже, глаз поднять не смея,И «я люблю вас» был припев одинМолитв, несущихся среди равнин.Они проходят Парму и Модену,Идут в Урбино, видят и Чезену,Открыт им всюду ряд прекрасных зал,Их чествует то князь, то кардинал.Наш паладин, день ото дня вернее,Свершая благородный свой обет,Везде твердил, что в целом мире нетПрекрасней женщины, чем Доротея,И, прекословить рыцарю не смея,Никто не спорил: вежливость всегдаПоддерживали эти господа.Но наконец на берегах Музоны,Близ Реканати, в округе Анконы,Блеснул вдруг пилигримам, как звезда,Хранимый небом дом святой мадонны,Обитель благодати и труда;Корсаров эти стены отразили,И некогда их ангелы носилиПо беспредельным облачным полям,Как бы корабль, плывущий по волнам.В Лорето ангелы остановились,И там же стены сами водрузились.Все, что искусства составляет честьИ что великолепного в нем есть,Наместники небес, владыки света,Чтоб отличить святое место это,Рассыпались здесь в щедрости своей.Любовники спешат, сойдя с коней,Колена преклонить в священном страхеИ сделать вклад. От них берут монахиДары на украшение церквей,И пилигримов наших благосклонноУстами их благодарит мадонна.Любовников в харчевне ждет обед.Был за столом ближайший их соседКакой-то англичанин, злой, надменный,Приехавший сюда издалекаИ втайне насмехавшийся слегкаНад этою обителью священной.Британец истинный, не знал он сам,Зачем скитается. Платил он вдвое,Как за антики, за поддельный хламИ презирал святых и все святое.Он в жизни признавал одну лишь цель —Вредить французам; звался – д'Арондель.Теперь он путешествовал, скучая.Любовница была с ним молодая,В дороге развлекавшая его,Еще надменней друга своего,Еще заносчивей, еще грубее,Но хороша и телом и лицом,Прелестна ночью, нестерпима днем,Порывиста в кровати, за столом, —Во всем она несхожа с Доротеей.Барон прекрасный, гордость Пуату,Сначала ограничился приветом,Затем упомянул про местность ту,Потом сказал о том, как он обетомСебя связал, тому немного дней,Доказывать везде, пред целым светом,Достоинства любовницы своей,А после заявил британцу прямо:«Я верю, благородна ваша дама;Она прекрасна и притом скромпаИ, хоть молчит все время, несомненно,Блистательным умом одарена.Но Доротея с нею несравненна.Признайте это; я отдать готовВторое место ей без дальних слов».Британец гордый, с ним сидевший рядом,Тримуйля смерил леденящим взглядомИ вымолвил: «Поймете вы иль нет,Что безразличны мне и ваш обет,И то, что ваша милая подругаИз знатного или простого круга?Пусть каждый удовольствуется тем,Что он имеет, не хвалясь ничем.Но так как вы, столь дерзко и столь ложно,Предположили, что хоть раз возможноПеред британцем первенство занять,Я должен вам сейчас же доказать,Что нас, британцев, и в подобном делеЗатмить еще французы не успелиИ что моя любовница лицом,Плечами, грудью, крупом, животомИ даже, я сказал бы, чувством чести,Конечно, вашей не чета невесте.А мой король (хоть толку мало в нем)Прикончит вашего одним щелчком,С его мясистой героиней вместе».«Ну, что же! – Ла Тримуйль ответил, встав. —Идем, узнаем, кто из нас не прав.Мне кажется, я защитить сумеюФранцузов, короля и Доротею.Но я намерен, как заведено,Вам предоставить выбрать род дуэли,Верхом иль на ногах – мне все равно,Исполню все, чего б вы не хотели».«Нет, на ногах! – ответил грубый бритт. —Не думаю коню предоставлять яПлоды и труд подобного занятья,И к черту все – нагрудник, панцирь, щит!Не признаю их даже на войне я.Сегодня жарко, и удобней намСражаться голыми за наших дам:Наш поединок будет им виднее».«Извольте, сударь! Как угодно вам!» —Француз любезно молвил. Доротея,От страха за любовника бледнея,Была в душе, однако, польщена,Что возбудила этот спор – она;Но страшно ей, как бы суровый бриттНе проколол Тримуйля милой кожи,Которую тайком и не без дрожиОна слезами нежными кропит.А д'Арондель был занят англичанкой.Всегда спокойна, с гордою осанкой,Вовек не проливала слез она;Ей нравились тревога и война,И петушиный бой в ее отчизнеСлужил ей главным развлеченьем в жизни.Она звалась Юдифь де Розамор,Цвет Кембриджа, честь Бристольских контор.Вот ваши доблестные паладиныГотовы к бою посреди равнины,Обрадованы оба, что пришелЧас битвы за красавиц и престол.Подняв высоко головы, всем теломВполоборота встав движеньем смелым,Врагу не уступая ни на шаг,Они скрестили сталь блестящих шпаг.Не наслажденье ль наблюдать за ними,Их взмахи различая, их прыжки,Следить за их движеньями крутыми,За тем, как сыплют искры их клинки!Так созерцал в восторге иногда яНа юге где-нибудь, под ясным Псом,Весь горизонт, от края и до краяГорящий ослепительным огнем:За молнией другая чередом.Пуатевинцу удалось, не целя,Царапнуть подбородок д'Аронделя,И тотчас же он прыгает назадИ ждет атаки. Англичанин гордый,На забияку бросив гневный взгляд,Ему наносит вдруг рукою твердойУдар в бедро; и, нежное, оноГорячей кровью вмиг обагрено.Они, в пылу воинственной забавы,Желали умереть во имя славыСвоих любезных, чтоб узнать скорей,Которая прекрасней и милей;Но в это время путь держал в обительЗемель его святейшества грабитель,Искавший отпущения грехов.Носил разбойник имя Мартингера,На преступленье был всегда готов,Но в нем горела истинная вера,И, в покаянье не жалея сил,Быть начисто прощенным он любил.Он на лугу заметил двух красоток,Перебиравших крупный жемчуг четок,Их лошадей, их вьюченных ослов;Увидел их – и с ними был таков.Он англичанку вместе с ДоротеейЗахватывает, их добро беретИ исчезает, молнии быстрее.А поединок между тем идет.Бойцы сражаются, тверды, упрямы,За честь французской и британской дамы.Наш добрый Ла Тримуйль заметил вдругЛюбовницы своей исчезновенье.Он быстро озирается вокруг:Его оруженосец через лугКуда-то убегает в отдаленье.Британец тоже замер и стоит.Окаменев, они не знали сами.Что предпринять, и хлопают глазамиДруг против друга. «О! – воскликнул бритт, —Нас обокрали, бог меня простит!Сражаясь, мы покрылись только срамом;Бежим скорей на помощь нашим дамам,Сперва освободим их, а потомЕдиноборство наново начнем».Наш Ла Тримуйль сошелся с ним во мненье,И, как друзья, идут они в смущеньеНа поиски. Но, сделав два шага,Один кричит: «Ах, шея! Ах, нога!»Другой за лоб хватается рукою;И, не имея более в грудиОгня, необходимого герою,Когда готовится он храбро к бою,Оставив пыл и ярость позади,Едва дыша, не в силах двигать ноги,Они упали посреди дороги,И кровь их заалела на песке.Оруженосцы были вдалеке,Идя по следу дерзостного вора.Герои же, без денег, без призораИ без одежд, покинуты, одни,Считали, что окончены их дни.Куда-то проходившая старуха,Увидев их, лежащих на пути,И христианского исполнясь духа,В свой дом их приказала отнести,Дала лекарства, привела в сознаньеИ в прежнее вернула состоянье.Старуху эту все в округе тойСчитали мудрой, чуть ли не святой:В окрестностях Анконы мы б едва лиКого-нибудь почтенней увидали,В ком явственней была бы благодать.Не стоило труда ей предсказатьИ засуху, и дождевую влагу,Она больных умела врачеватьИ обращала грешников ко благу.Герои наши, ей поведав все,Совета испросили у нее.Задумалась старуха, помолчала,Открыла рот и наконец сказала:«Бог милостив! Любите дам своих,Но дайте мне навеки обещаньеНе убивать себя во имя их.Узнать суровейшие испытаньяПодругам вашим ныне пробил час;Поверьте, я жалею их и вас.Скорей оденьтесь, на коней садитесь,Смотрите же, в пути не заблудитесь;Мне богом вам поручено сказать:«Чтоб их найти, вам надо их искать».Был восхищен столь бодрыми словамиНаш Ла Тримуйль, а бритт, пожав плечами,Задумчиво сказал: «Я верю вам.Мы тотчас же поедем по следамРазбойника. Но только для погониНужны вооруженье, платье, кони».Она в ответ: «Все это вам дадут».По счастью, некий очутился тутПотомок Исааков и Иуд,Обрезанного люда украшенье,Всегда готовый сделать одолженье.Израильтянин, видя случай их,Деньгами их ссудил, как все евреи,И, как велось еще при Моисее,Из сорока процентов годовых;Нажитой этим способом полушкойОн поделился со святой старушкой.

Конец песни восьмой

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ

СОДЕРЖАНИЕ

Как Ла Тримуйль и д'Арондель нашли своих возлюбленных в Провансе и о странном случае, происшедшем на Благоуханной горе

Два рыцаря отважных, после боя,Будь то на шпагах или же верхом.С мечом в руке или стальным копьем,В доспехах или голые, – герояОхотно признают один в другомИ воздают хвалу с сердечным жаромБесстрашию врага, его ударам,В особенности, если гнев утих.Но если, после поединка, ихПрискорбная случайность посещаетИ общая невзгода у двоих,Тогда нечастье их объединяет.Печальная судьба – их дружбы мать —Толкает братьями героев стать.Случилось так и здесь: таким союзомСебя связали хмурый бритт с французом.Природа д'Аронделя создалаС душой, не знающей добра и зла.Но даже это грубое созданьеК Тримуйлю ощутило состраданье;А тот, внезапной дружбой увлечен,Осуществлял природное стремленье:Имел чувствительное сердце он.«Какое, – он промолвил, – утешеньеВниманьем вашим мне даете вы!Я Доротею потерял, увы!Но отыскать ее следы, быть может,Освободить ее, вернуть назадМне ваша мощная рука поможет.Меня ж опасности не устрашат,Чтоб вам добыть Юдифь, мой милый брат».Два новых друга, движимые страстью,Отправились на поиски. К несчастью,Им на Ливорно указали путь.А Мартингер меж тем решил свернутьКак раз долиной противоположной.Пока неслись они дорогой ложной,Успел он без препятствий и легкоУвлечь свою добычу далеко.Уводит пленниц он, немых от горя,В пустынный замок свой на берег моря,Меж Римом и Гаэтой, мрачный склеп,Ужасный, отвратительный вертеп,Где алчность, хитрость и обжорство,Заносчивость хмельная, им под стать,Кровавых распрей и насилий мать,Неудержимость гнусного разгула,В котором нежность и любовь уснула,Все, все соединилось, чтобы датьОбразчик верный нравов человека,Который не стеснен ни в чем от века.О чудное подобие творца,Так, значит, вот ты каково с лица!Достигнув замка своего, мерзавецЗа стол садится между двух красавиц.Не соблюдая правил никаких,Он обжирается и пьет за них,Затем им задает вопрос: «А кстати,Кто будет эту ночь со мной в кровати?Все женщины равно годятся мне:Худа, толста, испанка, англичанка,Магометанка или христианка —Различья их я утоплю в вине!»От этих слов бессовестных краснея,Рыданий не сдержала Доротея,И бурно облака ее очейЛьют слезы на точеный носик ей,На подбородок с ямкой небольшою,Что сам Амур ваял своей рукою;Ей скорбь и гибель чудятся кругом.Британка же задумалась, потомНа дерзостного вора погляделаИ улыбнулась холодно и смело:«Признаюсь, я была б совсем не прочьДобычей вашей стать на эту ночь,На что способна, доказав на деле,Дочь Англии с разбойником в постели».На эту речь достойный МартингерСказал, уж будучи немного пьяным:«В делах любви – британки всем пример», —И снова пьет стакан он за стаканом,Ее целует, ест и снова пьет,Ругается, смеется и поет.Рукою дерзкой – я сказать чуть смею —Он треплет то Юдифь, то Доротею.Та плачет; эта, виду не подав,Не покраснев, ни слова не сказав,Все позволяет грубому созданью.Но наконец окончен пир, и вот,Пошатывась и с невнятной бранью,Разбойник наш из-за стола встает,Сверкнув глазами, к выходу идетИ, Бахусу воздав даров без меры,Готовится на празднество Венеры.Британке Доротея, вся в слезах,Тогда испуганно сказала: «Ах,Ужель разделите вы с вором ложе?Ужель разбойник заслужил, о боже,Чтоб наслажденье дали вы ему?»«Нет, я готовлюсь вовсе не к тому, —Утешила подруга Доротею, —И постоять за честь свою сумею:Я рыцарю любимому верна.Бог наградил, как знаете вы сами,Меня двумя могучими руками;Недаром я Юдифью названа.Умерьте же напрасную тревогу,Побудьте здесь и помолитесь богу».Она идет, окончив эту речь,В постель хозяина спокойно лечь.Завесой сумрачной ночная дремаУкрыла стены проклятого дома.Разбойники толпою, охмелев,Ушли проспаться, кто в сарай, кто в хлев,И в этот миг, дышать почти не смея,Совсем одна осталась Доротея.Был Мартингер необычайно пьян.Не говоря, не поднимая взгляда,Расслабленный парами винограда,Усталою рукой он обнял станКрасавицы. Но все же, без сомненья,Он жаждал сна сильней, чем наслажденья.Юдифь, в коварной нежности своей,Его заманивает в глубь сетей,Что смерть ему коварно расставляет,И вскоре обессиленный злодейЗевает тяжело и засыпает.У Мартингера был над головойПовешен, по привычке, меч стальной.Британка тотчас же его хватает,Аода, Иаиль припоминает,Юдифь, Дебору, Симона-Петра,От чьей руки ушам не ждать добраИ подвиг чей затмится все же ею.Затем, спокойно наклонясь к злодею,Приподнимает медленно онаТяжелую, как камень, от винаХмельную голову. Нащупав шею,Она с размаху опускает мечИ сносит голову с широких плеч.Вином и кровью залиты простыни;У нашей благородной героиниНа лбу, как и на теле, места нет,Где не виднелся бы кровавый след.Тут прыгает с кровати амазонкаИ убегает с головой в рукахК своей подруге, для которой страхБыл нестерпимее, чем для ребенка;И, плача, Доротея говорит:«О, господи! Какой ужасный вид!Какой поступок и какая смелость!Бежим, бежим! Займется скоро свет,И опасаюсь я за нашу целость!»«Прошу вас, тише, – Розамор в ответ, —Еще не все окончено, не скрою,Ободритесь и следуйте за мною».Но бодрости у Доротеи нет.А их любовники далеко были,Искали их и все не находили.Уже и в Геную они пришлиИ собираются пуститься в мореИ ждать вестей хоть на морском простореО тех, чей милый след исчез с земли,Их в нестерпимое повергнув горе.Уносят волны их то к берегам,Где, христиан усердных ободряя,Отец святейший наш, на страх врагам,Смиренно бережет ключи от рая,То ко дворцам Венеции златой,Где правит муж Тефии – дож седой,Или к Неаполю, к долинам лилий,Где рядом с Санназаром спит Вергилий.Несут их боги резвые ветровПо темно-голубым хребтам валовК столь знаменитой в древности пучине,Где обитала прежде смерть, а нынеНевозмутимо ровных волн покойНе помнит больше о Харибде злойИ где не слышен больше рев унылыйПсов, помыкаемых жестокой Сциллой,Где, не кичась уже былою силой,Под Этною гиганты мирно спят:Так землю изменил столетий ряд!Они проходят через Сиракузы,Приветствуют источник АретузыИ заросли густые тростника,Но где, увы, подземная река?И море вновь, и вновь видений смена:Край Августина, берег Карфагена,Безмерно пышный прежде, а теперьОбитель зла, где мусульманин-зверьОбъят пороком, жадностью и тьмою.И наконец, ведомые судьбою,Причаливают к Франции они.Там, утопая в сладостной тени,Стоят Марселя древние строенья,Подарок вымершего поколенья.О гордый град, где жил свободный грек,Ты прошлого не возвратишь вовек!Но быть под властию французских лилий,Как знают все, прекраснее стократ.К тому ж твои окрестности укрылиБлагословенный и целебный клад.Мария-Магдалина, по преданьям,Служа Амуру в юности своей,Потом исправилась и с содроганьемОплакивала жизнь минувших дней.Ей сделалась постылой Палестина,Она ушла во Францию и тамВ ущелий, на скалах МаксиминаЖестоко бичевалась по ночам.И вся округа с той поры, по слухам,Наполнена волшебным, чудным духом.К священным тем камням спешат припастьПаломники, которых мучит страсть,Которых тяготит Амура власть.Предание гласит, что Магдалина,Уже готовясь к смерти, как-то разПросила милости у Максимина:«О, если некогда наступит час,Что на мою скалу, к моей пещереЛюбовники придут служить Венере,Пусть тотчас же погаснет пламень их,Пусть станет стыдно им страстей своихИ пусть лишь горестное отвращеньеЗаменит их любовь и их волненье!»Благочестивый старец внял словам,Что молвила бывалая святая,И с этих пор, ту местность посещая,Мы ненавидим самых милых нам.Сначала ознакомившись с МарселемИ чудесам его воздав хвалу,Наш Ла Тримуйль с суровым д'АронделемОтправились на дивную скалу,Которую зовут БлагоуханнойИ чье могущество, на гибель злу,Монахи прославляют неустанно.Влечет француза набожность туда,Британца ж – любопытство, как всегда.Взойдя наверх, на каменных ступеняхОни увидели перед собойТолпу людей, стоящих на коленях.Две путницы там были. У однойСтруились слезы, жалость вызывая;Была надменна и горда другая.О, встреча сладостная! Чудный час!Они своих любовниц отыскали!Они от них не отрывают глазВ том месте покаянья и печали.Юдифь рассказывает в двух словах,Как за позор и пережитый страхЕе рука разбойнику отмстила.Она в опасности не позабылаКошель, набитый туго, захватить,Решив разумно, что не может бытьОн нужен Мартингеру в преисподней.Затем, добравшись, с помощью господней,Со смертоносной саблею в руках,До выхода из замка, впопыхахОни с подругой побежали к морюИ сели на корабль какой-то вскоре;Без торгу капитану заплативИ тотчас же оставивши залив,Они помчались по Тирренским волнам,И небо, вняв моленьям их безмолвным,Свело счастливиц с рыцарями ихПод дивной сенью этих скал святых.О, чудо! О, волшебное явленье!Рассказ Юдифи в силах вызвать былВ ее любовнике лишь отвращенье.О, небо! Что за злобное презреньеВ его душе сменило прежний пыл!Юдифи он не менее претил.А Ла Тримуйль, в чьем сердце ДоротеяЖила одна, соперниц не имея,Ее находит вдруг совсем дурнойИ к ней повертывается спиной.Красавица была не в силах тожеНа рыцаря взглянуть без мелкой дрожи;И лишь высоко, в роще неземной,Спокойно радовалась Магдалина,Что этим чудесам – она причина.Увы! Была обманута она;Ей, правда, обещали все святыеНа нескончаемые времена,Что на ее скале, как в чарах сна,Влюбленные разлюбят; но МарияЗабыла попросить, чтоб, исцелясьОт чувства прежнего, в другую связьЛюбовники вступить не пожелали.Предвидел то и Максимин едва ли.Поэтому тотчас же обнялаЮдифь Тримуйля, не храня приличий,И Доротея сладостной добычейБританцу восхищенному была.Аббат Тритем считал, что, без сомненья,Мария улыбалась с облаков,Подобные увидев измененья.Я оправдать ее вполне готов.Нам добродетель нравится; но все жеИ к прежнему занятью тянет тоже.Едва спустились вниз со скал святыхГерои и красавицы, как сразуК ним возвратился прежний разум их.Вам ведомо по моему рассказу,Что чары действуют лишь в месте том.Тримуйль, припоминая со стыдом,Как он возненавидел Доротею,Ей целовал лицо, и грудь, и шею,И никогда, казалось, ни верней,Ни более покорным не был ей;Она ж от слез не находя покоя,В объятьях дорогого ей герояЕму дарила прежнюю любовь.Юдифь вернулась к д'Аронделю вновь,Не гневаясь и не гордясь нимало,И снова все, как было раньше, стало;И даже Магдалина без трудаГрехи им отпустила навсегда.Француз отважный и герой британский,К себе на седла милых посадив,Отправились дорогой Орлеанской;Один и тот же дышит в них порыв:За родину помериться с врагами.Но, как вы понимаете и сами,Они остались добрыми друзьями,И ни красавицы, ни королиМеж ними распрей вызвать ее могли.

Конец песни девятой