– Ну, берется, скажем, фрагмент кости, из остатков ткани выделяется более-менее целая клетка, из нее – молекулы белка, а по ним восстанавливается целый организм…

– Как же, как же! – почему-то заулыбался Красиков. – Где-то мы это уже читали.

Он бодро вскочил, вышел в соседнюю комнату, вскоре вернувшись с толстым томом. Полистав его с минуту, академик произнес «ага!» и с чувством прочел вслух:

– «Между живым и неживым не существует принципиальной разницы. Известно, что ветка дерева, хранившаяся много лет в гербарии, попав в подходящие условия, может вновь ожить. То же можно вполне допустить относительно более сложных организмов. Живое и неживое едино, переходы из одного состояния в другое постоянны и естественны. Смешны те горе-биологи, которые решаются отрицать это…»

– Каково? – поинтересовался он. – Точно как вы сказали. Стало быть, помещаем в подходящие условия, и все оживает.

– Что за книга? – удивился Премьер.

– Не узнаете стиль? Тогда извольте еще цитату: «Живое содержится в каждой частице организма. Дикий абсурд предполагать, что свойства живого организма заключены лишь в так называемых хромосомах…» Не узнали?

– Косенко? – сообразил Премьер, вспомнив годы молодости.

– Он, он, – закивал, по-прежнему усмехаясь академик. – Незабвенный Трофим Денисович. Заяц не ест зайца, клен растет из дуба, кукушка рождается от перепелки, а живое переходит в неживое и наоборот. Э, батенька, то ли мне еще приходилось выслушивать! Сначала от Трофима Денисовича и его опричников, а потом и от следователя… Великая была у нас биология!

– Итак, такое оживление невозможно, – кивнул Николай Иванович. – Но все-таки, сейчас, при современной технике, оборудовании… Технический прогресс…

– Послушайте, Николай Иванович, это вам случайно не Илларион Рипкин поведал? – вдруг осенило академика. – Помнится, как раз перед тем, как меня забрать изволили, слушал я его доклад. Как раз о подобном: достаточно взять, де, фрагмент ткани, можно и неживой, какая разница! Можно и высшего позвоночного – природа, понятное дело едина, что муха, что слон – и восстановить целый организм. Рипкин, кажется, и статьи об этом печатал, но тогда я уже был в иных местах. Вот так-с, идея живой водицы. Не ново, право, но забавно.

– Значит, невозможно? – настаивал свое Ермолаев. – А если результат, так сказать, налицо?

– У! – хмыкнул академик. – С результатами у косенковцев всегда было просто. И дуб из ели рос, и кролики размером с быка рождались. Кажется, тогда Рипкин про кролика и рассказывал. Оживил одного, взял кость из жаркого – и оживил. Ничего кролик, видел его, симпатичный. Им бы всем, косенковцам этим, в цирке работать, а они, вот беда, в биологию подались. Значит, Илларион вам все это поведал?

– Угадали, – кивнул Премьер, – Рипкин поведал. Мол, взял специальный раствор, погрузил остатки клетчатки…

– Вот-вот, – подхватил Красиков, – побрызгали молодца живой водицей… В свое время, когда я был очень молодой и очень глупый, то копнул один такой фокус. Скандал, конфуз… Думал, восстановлю истину… Через месяц я уже был не доцентом Красиковым, а З/К номер Б-2541. Да-с…

– Ну, спасибо за консультацию, – молвил товарищ Ермолаев, вставая. – Только вот что, Сергей Анатольевич, вы по поводу нашего разговора… В общем, обо всех этих, гм-м, теориях пока не надо распространяться..

– Ни за что! – отрубил Красиков. – Такую галиматью пересказывать стыдно, батенька. А вы уж там скажите своим коллегам… со средним техническим образованием, что Илларион Рипкин как был жуликом, так и остался, ежели мелет такое на старости лет!

– А вы, Сергей Анатольевич, могли бы провести экспертизу подобного, гм-м, эксперимента?

– С удовольствием, – согласился академик. – У меня, так сказать, опыт. А, к слову, номер мой, Б-2541, мне сохранят? Или другой присвоят?

– Ну что вы! – возмутился Ермолаев. – В наше-то время! Ведь демократия… Гласность…

– А, тогда хорошо, – кивнул Красиков. – Но вы все-таки попросите, чтобы, если с нашей демократии заминка выйдет, мне бы номер прежний оставили. Привык, знаете, да и плохо на старости лет числа запоминаю…

В эту ночь Николай Иванович долго не мог уснуть. Его техническое образование, пусть и не среднее, как намекал сосед, а высшее, все же не позволяло судить о проблемах биологии. Но слова Красикова показались ему вполне убедительными. Тогда что означает вся эта комедия? И не пора ли принять меры, чтобы милейшему Сергею Анатольевичу не пришлось бы запоминать новый номер. Да и ему одному.

Глава 9

Между тем, с товарищем Латуниным, столь не вовремя воскресшим, нужно было что-то решать. Спрятав великого вождя на Ближней Даче под надежной охраной, товарищ Возгривин снабдил его необходимой подборкой литературы, дабы экс-диктатор вникнул в смысл происходящих в стране перемен, а затем отбыл к товарищу Мишутину за распоряжениями. Но Сергею Михайловичу было не до того – предстоял важный международный визит, и Председатель Главного Совета напряженно работал с товарищем Згуриди. Да и после личного контакта товарищ Мишутин не жаждал дальнейших встреч с воскресшим – фраза о карауле и кандалах несколько расстроила Председателя. Поэтому после некоторого размышления, товарищ Мишутин решил подключить свежие силы и пополнить чрезвычайную тройку новым членом, который и взял бы на себя все хлопоты, заменив Андрея Гавриловича, после всех этих событий всерьез разболевшегося.

Новым членом тройки стал Кузьма Самсонович Егоров – мужчина очень серьезный, редко улыбающийся и весьма твердый по части убеждений. В Главном Совете он занимался идеологическими вопросами, время от времени приводя в чувство излишне зарвавшихся представителей интеллигенции. Главный идеолог был еще относительно молод и судил о латунинских временах только по юношеским воспоминаниям.

– И что ты думаешь с ним делать? – спросил он у Сергея Михайловича, когда тот сообщил Кузьме Самсоновичу о новом поручении. «С ним» означало, естественно, с товарищем Латуниным.

– Подержим, собьем спесь и отправим жить на родину, в Южную республику. В прессе сообщим только о факте оживления, может быть, даже не называя имени. А будет бузить – думаю, найдем средства, – довольно решительно заявил товарищ Мишутин, помня о карауле и кандалах, обещанных персонально ему.

– Ну-у, нельзя же так! – протянул Кузьма Самсонович. – Подержать его, ясное дело, следует, но зачем так круто? Все-таки он был главой партии и страны. Представляешь, как это будет политически неправильно, если его, не дай бог, под суд? Да и вообще… У него огромный опыт, зачем же кадрами бросаться? Можно оставить его советником.

Товарищ Мишутин вновь вспомнил о кандалах.

– А то, что он сейчас шумит, – продолжал Егоров, – так это сгоряча. В его положении вообще спятить можно. Когда успокоится, надо с ним поговорить. А в дальнейшем сам увидишь, он будет полезен.

– А общественность? – резонно возразил Сергей Михайлович. – Представляешь реакцию?

– А мы на что? – отрезал Егоров. – Надо будет – редакторов заменим, вправим мозги писакам…

– Ты что! – неуверенно возразил Сергей Михайлович. – Мы же демократическое государство строим!

– А руководящая роль партии? – веско заметил Кузьма Самсонович. – Ты ведь сам всегда говоришь, что она должна возрастать. Как же можно потакать всяким там…

Возразить было нечего – ни упускать руководящую роль, ни тем более потакать, Председатель не собирался.

– А Латунин никуда не денется, – добавил товарищ Егогов. – Лаврентьева, слава богу, шлепнули, опереться ему не на кого, а партии он еще пригодится.

Сомнения у товарища Мишутина не рассеялись, но он все же решил предоставить Кузьме Самсоновичу свободу действий, доверяя его опыту и интуиции.

Товарищ Егоров не откладывал дела в долгий ящик. Он бегло просмотрел краткий биографический очерк Латунина, бережно хранимый все эти годы в кабинете, прочитал специально составленную справку о привычках и характере бывшего великого вождя, взял в буфете бутылку хорошего коньяка, по слухам весьма ценимого Никодимом Кесарионовичем, и с тем отбыл на Ближнюю Дачу.

Увидев Кузьму Самсоновича, Латунин, читавший журнал и, как в прежние годы, делавший пометки синим карандашом, встал и, улыбаясь, направился навстречу гостю.

– Товарищ Егоров? – приветливо спросил он. – Не ошибся? Здравствуйте, Кузьма Самсонович. Спасибо, навестили ссыльного.

– Здравствуйте, Никодим Кесарионович, – с достоинством поздоровался новый член тройки. – Разве вы ссыльный?

– Шучу, шучу! – вновь улыбнулся Латунин. – Разве можно на партию обижаться? Надо будет – поеду снова туда, куда царь меня посылал. Какие обиды? Заходите, гостем будете.

Товарищ Егоров проследовал в комнату и поудобнее устроился в предложенном любезным хозяином кресле.

– А я вот прессу почитываю, – продолжал тот. – Плохо, дорогой. Много врагов разных печатаете. Зачем печатаете? Разве наша великая партия уже не у власти?

Кузьма Самсонович хотел было сказать о политике плюрализма и демократии, но предпочел промолчать.

– Вот смотрю, – вел далее Никодим Кесарионович, – печатают этого писаку, юмориста хренова, которого я из союза писателей к черту выгнал. Я выгнал – а вы печатаете! И еще меня ругаете, зачем выгнал. А почему я его выгнал? Потому, что он не отражал интересы нашего великого народа. А зачем нам такие писатели? Нужны ли они? Нет, конечно, не нужны! Не хочешь писать для народа – убирайся к черту!

Кузьма Самсонович не мог не одобрить такой точки зрения, пожалев о том, что сам лишен возможности учить интеллигенцию подобным тоном. Латунин сразу показался ему куда более симпатичным, чем он ранее думал.

Тот, между тем, разделавшись со столь неугодным ему автором, перешел к более глобальным вопросам.

– Вы, товарищи, правильно говорите и пишите о демократии. Я всегда был за демократию, и каждый может подтвердить это. Только вот за какую демократию? Я был за пролетарскую демократию. А разве может пролетарская демократия походить на растленные западные режимы, где правят проклятые поджигатели войны? Нет, не может и не должна походить! Наша демократия – это единство, сплоченность народа вокруг его любимой партии. Вот тут крикуны ругают товарища Латунина за репрессии. Вы даже осудили меня на съезде. Конечно, я, как член партии, подчиняюсь решениям съезда и не спорю с партией и ее ЦК. Но подумайте, товарищ Егоров, если бы я не ликвидировал осиные гнезда заговорщиков и шпионов, могли ли вы сейчас строить ваше «плюралистическое общество»?

Кузьма Самсонович решил, что сейчас самое время заняться коньяком. Товарищ Латунин вполне одобрил идею, и беседа двух политических деятелей, сдобренная привезенным напитком, продолжилась.

Поздним вечером товарищ Егоров, дыша ароматами коньячного букета, прибыл на доклад к Сергею Михайловичу.

– Ну как? – поинтересовался тот. – Съездил? Постой, ты что, споить его решил, что ли?

– Тактика! – загадочно ответствовал Кузьма Самсонович. – Латунин – человек старого закала, к нему с лаской нужно… В общем, укротил я его. Обещал он партийной дисциплине подчиняться, а у тебя прощения просит за то, что погорячился. В общем, умный мужик, зря его наши писаки дьяволом изображают.

– Ладно, – одобрил товарищ Мишутин. – Укротил, и хорошо. Пусть книжки читает.

– А я вот что думаю, – продолжал товарищ Егоров. – Надо будет дать ему наш проект закона о демократизации. Пусть выскажется.

– Да ты что, Кузьма Самсонович! – возмутился Мишутин. – Ему? Латунину? Наш проект демократизации?

Следует заметить, что этот проект считался любимым детищем Сергея Михайловича. Новый закон должен был расширить гражданские права, демократизировать избирательную систему и создать прочные правовые гарантии от возможности злоупотреблений властью. Проект был уже широко разрекламирован в стране и за рубежом, и его принятие существенно укрепило бы как авторитет Великой Державы, так и лично товарища Мишутина.

– Если наш проект хорош, – невозмутимо парировал реплику возмущенного шефа Егоров, – нам нечего бояться мнения Латунина. А если мы чего не доглядели, то свежий глаз будет полезен. Ставим же мы проект на всенародное обсуждение!

– Решим на Совете, – неопределенно ответил товарищ Мишутин.

На ближайшем же заседании Главного Совета этот вопрос был поставлен товарищем Егоровым, замещавшим уехавшего за кордон Сергея Михайловича, на голосование. Большинством в один голос было решено привлечь Латунина к обсуждению проекта закона и выслушать его мнение на Совете.

Товарищ Ермолаев был в числе голосовавших против. После заседания он отозвал в сторону Возгривина, также выступившего против данного предложения, и о чем-то с ним побеседовал. Ответственный за порядок выслушал Николая Ивановича очень внимательно, произнес нечто вроде «гм-м, займемся» и поехал несмотря на поздний час в свое учреждение. Майор Гребнев был вызван в кабинет, после чего товарищ Возгривин беседовал с ним не менее получаса.

На следующий день майор, передав все дела коллегам, занялся каким-то совершенно таинственным даже для подобного учреждения вопросом. В приказе было сказано, что майор находится в личном распоряжении товарища Возгривина.

Глава 10

Вскоре после этих событий товарищ Ермолаев укатил на восток страны, где сложилось напряженное положение с уборкой. Как всегда, комбайны ломались, механизаторы пили по целым неделям, совсем не в должное время лили дожди, а Николай Иванович был обязан навести во всем этом хотя бы относительный порядок. Естественно, подобная поездка не могла способствовать улучшению его настроения. Вдобавок многочисленные собеседники постоянно расспрашивали Премьера о весьма неприятных вещах: о предстоящем очередном «упорядочении» цен на продукты, о постоянно растущей инфляции, о росте преступности и, естественно, о просочившихся уже в провинцию слухах о воскрешении бывшего великого вождя. Собеседников Премьера, особенно из числа местного начальства, более всего интересовал даже не сам факт, а возможные перемены, которые это воскрешение должно привнести в жизнь партии и страны. Связанный обстоятельством хранить партийную тайну, Николай Иванович был вынужден ограничиваться заверением в том, что ни внешняя, ни внутренняя политика меняться не будут, кто бы ни воскресал благодаря усилиям нашей самой передовой в мире науки. Собеседники кивали но, похоже, не очень верили.

Впрочем, и сам Премьер говорил об этом с каждым разом все менее уверенно, особенно после того, как двое его давних и хороших знакомых, ныне руководивших крупными обкомами, рассказали о том, что из столицы якобы ожидается распоряжение о приостановке критики культа личности Латунина. Правда, самого распоряжения еще никто не видел, но, как поясняли Николаю Ивановичу, многие из секретарей обкомов поспешили прикрутить вентили «гласности». Поговаривали, будто что воскрешение Латунина необходимо с государственной точки зрения, поскольку только великий вождь способен вывести страну из кризиса и навести порядок. А пока местное начальство как следует придержало прессу и телевидение, сократило до минимума возможности проведения митингов и демонстраций, которые теперь предпочитали, на всякий случай, не разрешать. А в одном районном центре неизвестные энтузиасты как-то ночью вытащили бог весть откуда сброшенную много лет назад с пьедестала статую Латунина и водрузили ее в городском парке вместо одной из девушек с веслом. Растерянные функционеры, не решаясь ни отправить статую обратно на свалку, ни узаконить сей обломок культа, предпочли забить самостийный памятник досками, приставив к нему караул. Словом, начали твориться совершенно уже нелепые вещи.

Тяжелые впечатления от поездки, наверное, и стали причиной того, что в первую же ночь по возвращении в Столицу премьеру приснился невероятный по своей реалистичности страшный сон…

…Сон начинался с того, что Николай Иванович, как он и собирался сделать поутру, направился на работу, дабы приготовить отчет о поездке для заседания Главного Совета. Но подойдя к своему кабинету, Премьер с удивлением обнаружил отсутствие своего секретаря. Вместо него Николай Иванович увидел какого-то весьма мрачного на вид пожилого мужчину, судя по внешности, типичного отставника.

– По какому делу? – вопросил Премьера отставник-секретарь, преграждая дорогу в кабинет. Несмотря на то, что все это происходило во сне, Николай Иванович вначале попытался объяснить происходящее рационально – то ли перепутал кабинеты, то ли в его кабинет почему-то переместили другое руководящее лицо.

– Вы куда? – продолжал невесть откуда взявшийся цербер. – Хозяин занят!

– Я Ермолаев, – попытался объясниться Премьер. – Это мой кабинет!

– Вот еще! – крайне невежливо ответствовал секретарь и нажал кнопку селектора.

– Здесь Ермолаев, – пояснил он неведомому обитателю кабинета. – Гнать его?

Селектор что-то буркнул. Цербер с сожалением поглядел на вконец обалдевшего Николая Ивановича и с явной неохотой произнес:

– Проходите. В следующий раз записываться надо. А то много вас тут…

Премьер вихрем ворвался в кабинет и тут же застыл, не в силах сделать и шагу. Прежде всего он убедился, что от перемен, затеянных им в последнее время, не осталось и следа. Лампы дневного света исчезли, зато вновь появились зловещие шторы. На зеленом сукне стола громоздились какие-то книги, журналы, рукописи. За столом никто не сидел.

– А вот и товарищ Ермолаев! – услыхал он откуда-то слева.

Премьер оглянулся и похолодел – у зашторенного окна стоял товарищ Латунин, держа в руке известную когда-то всему миру трубку.

– Вы, наверное, удивлены, – продолжал Никодим Кесарионович. – Видите, Николай Иванович, за время вашего отсутствия произошли некоторые перемены. Теперь этот кабинет занимаю я.

– А где…– пробормотал Николай Иванович, решив выяснить судьбу своих коллег.

– Вас интересует, где члены Главного Совета? – понял его товарищ Латунин. – Они не оправдали высокого доверия партии и народа. И мы их наказали… – закончил он, пыхнув трубкой.

Николай Иванович, даже во сне сообразив, что далее здесь оставаться крайне небезопасно, попятился к двери.

– Вы уходите? – улыбнулся Латунин. – Прощайте, товарищ Ермолаев. Лаврентьев, проводи! – обратился он к кому-то за спиной Николая Ивановича.

Премьер оглянулся и прямо перед собой узрел расстрелянного много лет тому назад бывшего министра внутренних дел Лаврентьева.

– Чего смотришь? – буркнул Лаврентьев, уставившись на Николая Ивановича тусклыми неживыми глазами. – Воскресили меня. А тебе конец, понял?

Николай Иванович понял и, прошмыгнув мимо страшного призрака, выбежал в коридор. Вслед нему тут же заревела сирена…

…Очнувшись в холодном поту, Николай Иванович выключил будильник и долго лежал, схватившись за сердце.

На работе Премьер весь день был мрачен, все валилось у него из рук. Только к вечеру Ермолаев немного пришел в себя. Ночной бред начал потихоньку рассеиваться. Николай Иванович успокаивал себя тем, что в кабинете по-прежнему горят лампы дневного света, секретарь на месте и вообще ничего подобного не может быть, потому что не может быть никогда. И тут, когда Премьер уже собирался домой, секретарь соединил его с товарищем Егоровым.

– Слушай, Николай! – обратился к нему Кузьма Самсонович. – Тут, понимаешь, такое дело. Мой подопечный хочет посетить Столицу и заехать к нам. Заодно желает заглянуть в свой бывший кабинет. Ты как, не против?

Товарищ Ермолаев схватился за сердце и застыл, не в силах вымолвить ни слова.

– Алло! Алло! – окликал его голос товарища Егорова. – Ты слышишь меня?

– Слышу, – наконец, выдавил из себя Премьер. – Знаешь, Кузьма, ты его ко мне не веди. У меня тут бумаги… секретные…

– Да он только заглянет. Все-таки столько времени проработал, сам понимаешь.

– Ладно, – сдался Ермолаев. – Но только вечером, когда меня не будет. И на минуту, не больше.

– Чудак! – хмыкнул товарищ Егоров.

Следующую ночь Николай Иванович провел без сна, а наутро, перед тем как отправиться на работу, поднял трубку телефона и решительно набрал номер товарища Возгривина.

Глава 11

Сержант Николай Рипкин был готов к самому худшему. Услужливое воображение рисовало заманчивые перспективы многолетнего путешествия в отдаленные восточные районы Великой Державы, столь нуждающиеся в освоении – или даже изрешеченную пулями кирпичную стену подвала, где вполне мог закончиться его недолгий жизненный путь. Все оказалось, однако, не так страшно. Товарищ Возгривин, внимательно выслушав исповедь молодого грешника, потребовал собственноручно изложить на бумаге все подробности дела, после чего взял с сержанта подписку о неразглашении случившегося. С тем он и отбыл восвояси, напоследок велев Коле при первой же возможности забрать челюсть у деда и передать в соответствующее учреждение. Нужный телефон было велено заучить наизусть и никому не сообщать. Рипкин, при всем своем испуге, не мог не удивиться, отчего столь авторитетное «соответствующее учреждение» само не изымет у злокозненного косенковца кость, но, немного подумав, решил, что это, собственно, не его ума дело.