– Не узнаете, товарищ Латунин? – удивился академик. – А ведь мы с вами чаек, помнится, хе-хе, попивали. С вашим любимым вареньем, хе-хе, ореховым.

– Я вас помню, товарищ Рипкин, – всмотревшись, ответил немного успокоенный диктатор. – Только что это с вами, профессор? Вы что-то сильно постарели.

– Есть немного, хе-хе, – отвечал Рипкин, довольно улыбаясь. – Слегка, хе-хе, постарел.

– А эти кто? – вдруг спросил Латунин, указывая на членов тройки.

– Я – Мишутин, – вмешался Сергей Михайлович, – Председатель Главного Совета партии. Это…, – продолжал он, указывая на Андрея Гавриловича.

– Я помню товарища Антипова, – перебил его Латунин.

Андрей Гаврилович вздрогнул и попытался спрятаться за мощную спину товарища Возгривина.

– Если вы, товарищ Мишутин, – продолжал Латунин, – Председатель Главного Совета, то кто же я? Или, пока я болел, меня уволили?

При этих словах он улыбнулся известной когда-то всему миру улыбкой, но глаза его оставались напряженными.

– Вы долго болели, Никодим Кесарионович, – вступил в разговор товарищ Возгривин.

– Вы что, из министерства внутренних дел? – прищурился Латунин. – Заместитель Лаврентьева, да?

– Я не заместитель Лаврентьева, – обиделся товарищ Возгривин. – Ваш Лаврентьев – враг народа и предатель!

– Тише! – дернул его за рукав Андрей Гаврилович, но Латунин уже услышал.

– Мой Лаврентьев, – произнес он с некоторым удовольствием и причмокнул. – Мой Лаврентьев, – повторил он и на минуту задумался. – Так вы его расстреляли? – И, не ожидая ответа, добавил: – Это хорошо. Его давно следовало расстрелять. В сторону смотрел. Шуршал… Садитесь, товарищи. Русская пословица гласит: в ногах правды нет.

Товарищ Мишутин хотел было заметить, что не нуждается в подобных приглашениях, но неожиданно для себя послушно сел. Все последовали его примеру.

– Товарищ Мишутин, – продолжал Латунин. – Раз вы исполняете обязанности Председателя…

– Я не исполняю обязанности, – возмутился Сергей Михайлович. – Я избран на Пленуме.

– Ну, хорошо, – великий вождь вновь улыбнулся. – Я вижу, товарищ Мишутин любит цепляться к словам и поправлять товарища Латунина. Попросим прощения у товарища Мишутина. Но, все-таки, введите меня в курс дела. Сколько я болел?

Сергей Михайлович взглянул на своих коллег. Те молчали.

– Долго, – наконец ответил он. – Очень долго, товарищ Латунин.

– Долго…, – повторил Латунин и, немного подумав, уточнил. – Долго – это год или двадцать лет? А может быть, тридцать лет?

Все переглянулись. Со дня смерти Латунина прошло больше тридцати пяти лет.

– Значит, тридцать лет, – задумчиво проговорил Латунин. – Или, может быть, даже больше, а?

– Больше, товарищ Латунин, – заметил Андрей Гаврилович. – Скоро тридцать шесть будет.

– То-то я гляжу, товарищ Антипов, вы тоже постарели, – внезапно улыбнулся диктатор. – Как ваши дела? Вы, наверно, уже Глава Государства, а?

– Так точно, товарищ Латунин, – внезапно отчеканил Антипов, с молодой резвостью вскочив и вытянувшись по стойке смирно. – Почтен доверием. Я отказывался, но коллектив…

– Сядьте, ради бога, – шепнул Мишутин и дернул старика за пиджак. Антипов послушно присел, не отводя взгляда от Латунина.

– Ну, хорошо, – продолжал тот. – Я вижу, товарищи, что-то скрывают от меня. Не пользуется уже товарищ Латунин доверием молодых кадров. Стар стал, да?

И он, улыбаясь, посмотрел на присутствующих. От этой улыбки всем стало как-то совсем невесело. Товарищ Мишутин на мгновение потерял чувство реальности. Ему показалось, что он смотрит очередной фильм о культе личности, которых в последние годы немало было снято флюгерами-кинематографистами.

– Или мне уже не верят? – все так же улыбаясь, вел далее Никодим Кесарионович. – А может, и народу больше не верят? Скрывают от народа правду? Народ знает, что я выздоровел? Почему молчите?

– Вопрос о вас будет разбираться на Главном Совете, – собравшись с силами, заявил Сергей Михайлович. – До этого времени вы пройдете курс лечения, а заодно прочтете все партийные материалы за прошедшие годы. И прессу тоже, – добавил он чуть ли не угрожающим тоном. – А пока не задавайте лишних вопросов. Не надо!

И в голосе товарища Мишутина впервые за этот вечер прозвучал знакомый всем членам Главного Совета металл.

– На кого голос поднимаешь? – тихо, но явно угрожающим тоном заговорил Латунин. – На меня? Тебе что, в партии быть надоело, мальчишка! Караул сюда! – добавил он, взглянув на товарища Возгривина. – Караул зови! В кандалы его!

Все похолодели. Сергей Михайлович почувствовал, что ладони стали липкими от пота. Андрей Гаврилович ощутил боль в сердце и зажмурился.

– Ну-ну, – нарушил зловещую тишину не потерявший присутствия духа товарищ Возгривин. – Не так круто, Никодим Кесарионович! Эти ваши методы осуждены, так что обойдемся без караула и кандалов. В ваших же интересах.

– Враги, – бессильно прошептал Латунин и закрыл глаза. – Заговор… Лаврентьева… Лаврентьева сюда!..

– Вы, товарищи, хе-хе, передохните, – вмешался академик Рипкин. – Пусть и, хе-хе, пациент передохнет. А вот я ему сейчас, хе-хе, успокоительного…

– Ф-ф-фу! – произнес уже в коридоре товарищ Мишутин, прикуривая от зажигалки Возгривина. Руки Председателя Главного Совета слегка дрожали. – Спасибо, не отдал меня Лаврентьеву…

– Пожалуйста, – ответил тот невозмутимым тоном.

– Теперь я понимаю Андрея Гавриловича, – продолжал Мишутин. – Ну и времена были!

– Ничего, – успокоительным тоном молвил товарищ Возгривин. – Запрем этого отца всех народов на Ближней Даче, пусть остынет. А будет дергаться – разберемся и без Лаврентьева.

– Да тише вы! – зашептал товарищ Антипов. – Он же услышать может! Ведь насчет кандалов он не шутил… Ох, что будет!.. Внуки ведь, правнуки… Полвека в партии…

Старику стало совсем скверно. Пришлось вызывать врача и приводить Главу Государства в чувство.

– Все, все угадал, – шептал Андрей Гаврилович. – И должности, и фамилии… Говорил же я!..

Андрея Гавриловича срочно отправили домой, а товарищи Мишутин и Возгривин еще раз обсудили предстоящий перевод Латунина на Ближнюю Дачу. Уезжая, Ответственный за порядок лично проверил посты и распорядился на всякий случай усилить охрану института.

Глава 7

Однажды утром сержант Рипкин был поднят по тревоге. Чертыхаясь, он вскочил в кузов грузовика и, сжимая коленями автомат, поехал вместе со своими сослуживцами в неизвестном им направлении. Ехали, впрочем, недолго. Вскоре грузовики остановились, после чего рота по команде «к машинам», высыпала из кузовов и построилась.

Рипкин вгляделся в окружающий пейзаж и слегка присвистнул:

– Ты знаешь где мы? – спросил он у приятеля Васи. – Мы же на Ближней Даче!

– Какой такой даче? – не понял Вася, удивленно рассматривая высокий забор, за которым были видны вершины сосен и высокая крыша какого-то здания.

– Как на какой? На латунинской! Здесь он жил и помер здесь. Ты хоть кино смотришь? Ведь эту дачу все время показывают. Меня сюда как-то дед возил – хвастался, что у Латунина в гостях бывал.

– А чего мы тут делать собираемся? – поинтересовался Вася, понимая впрочем, что Коля, как и все прочие, знать этого никак не могут.

Вскоре все прояснилось. Командир роты сообщил, что к воротам дачи приближается демонстрация противников разоблачения культа личности Латунина. Роте ставится задача не подпускать демонстрацию к воротам и, в случае отказа разойтись, действовать согласно приказу.

– Зря автоматы брали, – рассудил Коля. – Дубинками сподручнее.

Все успокоились – работа хоть была и не частой, но, в общем, привычной. Внезапно к воротам дачи подкатил правительственный «мерседес».

– Ого! – шепнул Вася, глядя на человека, выходившего из автомашины.

Коля всмотрелся. И действительно – к ним приехал сам товарищ Возгривин.

– Что же это за демонстрация такая, если сам Возгривин здесь? – поразился сержант и стал ждать продолжения этой несколько странной истории.

Продолжение вскоре воспоследовало. К воротам дачи приблизилась ожидаемая демонстрация. Она не казалась особо многочисленной – человек сорок, большей частью преклонного возраста. Это были граждане почтенного вида, с колодками орденов и в хорошо сшитых костюмах. Они несли несколько плакатов с явно несовременными лозунгами: «Да здравствует товарищ Латунин!», «За Родину! За Латунина!», «Товарищ Латунин! Мы ждем тебя!». Несколько человек в первой шеренге волокли большой портрет Латунина в полный рост – великий вождь был в длиннополой шинели и с трубкой. Тут же крутился десяток крепких молодых ребят в телогрейках, вооруженных стальными цепями и лозунгом «Бей металлистов и рокеров!» Когда демонстрация приблизилась, Коля разглядел, что рядом с портретом вождя, смотревшегося вблизи много хуже из-за осыпавшейся местами краски, двое по виду отставников волокли под руки знакомого старикашку, в котором Коля с Васей легко узнали товарища Зундуловича.

Увидев солдат, демонстранты остановились. Командир роты, взяв мегафон, предложил демонстрантам повернуть назад и разойтись. В ответ те начали скандировать: «Вер-ни-те Ла-ту-ни-на! По-ря-док! По-ря-док!» Как и полагалось, комроты трижды обратился к толпе, после чего отдал приказ, и рота двинулась вперед. Все кончилось за несколько минут – большая часть пришедших благоразумно повернула обратно. Только крепкие ребята с цепями попытались оказать сопротивление, но были крепко биты и задержаны.

Вскоре все стихло. На земле лежала пара брошенных лозунгов и цепей. Двум солдатам, получившим оными цепями по рукам и лицу, оказывалась первая помощь, а хулиганов усаживали в подъехавшие милицейские машины, угощая на память тумаками. Коля и Вася подняли с земли забытого при отступлении товарища Зундуловича.

– Воскрес! Воистину! – бормотал нечто невразумительное старикашка. – С небес сошел, отец! Отведите меня к нему!

Приятели уже решили вызвать «скорую помощь» к спятившему латунинцу, как тут товарищ Возгривин, невозмутимо наблюдавший за всем происходящим, внезапно направился прямо к ним. Увидев Ответственного за порядок, Зундулович попытался встать на колени, но пошатнулся и рухнул бы, если б Рипкин не поспешил поддержать отставного соратника великого вождя.

– Сынок! Сынок! – бормотал Зундулович, протягивая к Возгривину высохшие ручонки. – Отведи меня к нему! К воскресшему! Отведи! Перед смертью повидать бы! Следок облобызать…

Коля с Васей ожидали, что товарищ Возгривин распорядится насчет «скорой помощи», но вместо этого тот велел отвести Зундуловича к воротам и усадить на скамеечку. Рота получила новый приказ, и заняла позицию вдоль стены, причем приятели оказались возле самых ворот. Тут что-то загудело вдалеке, а затем на поляну выехала большая машина с зашторенными окнами. Машина подъехала к воротам, где и затормозила. Товарищ Возгривин поспешил к задней дверце.

– Кто бы это мог быть? – удивился Рипкин, знавший, что большое начальство ездит в совсем других автомобилях. На тюремный же «ворон» машина никак не походила.

– «ЗиМ», – шепнул Вася, – суперавтомобиль прошлого. Прямо как в кино!

Дверца отворилась, и оттуда появился человек, показавшийся Рипкину немного знакомым. Возгривин что-то сказал приехавшему, тот кивнул и направился к воротам. В ту же секунду товарищ Зундулович с невиданной резвостью бросился к незнакомцу, упал у его ног и завопил нечто невразумительное, из чего можно было понять лишь «Отец!» и «Воистину воскресе!» Человек, к которому были обращены столь страстные крики, брезгливо отошел в сторону. Товарищ Зундулович на полусогнутых пополз к нему.

– Отстань, Лазарь! – резко бросил приехавший. – Надоел! Зачем так долго живешь? – И, обратившись к товарищу Возгривину, добавил: – Напрасно вы его не расстреляли! Пустой человек! Совсем пустой! Зажился!

Сказав эту мрачную фразу, незнакомец уверенным хозяйским шагом направился к воротам Ближней Дачи. Рыдающего пенсионера отвели в сторону, и рота стала грузиться в машины.

– Ты видел, на кого этот тип похож? – спросил Вася у сержанта Рипкина.

– На Латунина, – ответил тот. – Только без усов и одет иначе.

– Все ясно, – резюмировал Вася. – Кино снимают. А Зундулович, видать, совсем спятил – всюду ему Латунин видится.

– Ясно-то ясно, – согласился Коля. – Но если это кино, то зачем Возгривин здесь?

– Дача-то правительственная, – легко разрешил его сомнения приятель. – Для порядка, понятное дело.

Они уже собрались идти к грузовику, как вдруг последовала команда, и их взвод вновь расположился у ворот. Командир объявил, что они останутся на некоторое время для охраны Ближней Дачи.

– Я же говорил, – заметил Вася. – Порядок должен быть, а то эти киношники все здесь разнесут.

Внезапно командир, о чем-то беседовавший с Возгривиным, подбежал к Рипкину и велел ему идти с ним. Через минуту они оказались пред светлыми очами Ответственного за порядок.

– Рипкин? – поинтересовался товарищ Возгривин, внимательно глядя на сержанта.

– Так точно! – еле выговорил разом похолодевший Коля, не ожидавший от предстоящего разговора ничего хорошего. Нечего и говорить о том, что он не ошибся.

– Так значит, сувенирами интересуешься, юноша? Косточки собираешь? – продолжал Возгривин ровным, но весьма многозначительным тоном.

При этом более чем прозрачном намеке Коля понял, что пропал.

– Заварил кашу, паршивец! Что, по лесоповалу соскучился?

«Значит, деда тоже замели, – понял Коля. – Кто продал-то? И что за каша? Подумаешь событие – прихватил гнилую кость!»

– Виноват! – гаркнул он что есть силы первое, что пришло в голову. – Не повторится!

– Во наглец! – почему-то усмехнулся Возгривин. – Не повторится, говоришь? Ну ладно, пошли протокол писать, палеонтолог хренов!

С этими словами он направился в открытые ворота бывшей латунинской резиденции. Хренов палеонтолог поплелся следом, проклиная покойного Латунина, его челюсть и собственную дурь.

Глава 8

Премьер правительства товарищ Ермолаев возвращался с очередного заседания совета министров совершенно расстроенным. Дела с уборкой явно не ладились, по-прежнему не хватало нефтепродуктов, ожидался дефицит в годовом бюджете. Вдобавок все больше времени и нервов у его коллег по Главному Совету отнимала безумная история с воскресшим Латуниным. Несколькими днями ранее Главный Совет одобрил перевод бывшего диктатора на Ближнюю Дачу. Решено было ознакомить Латунина со всеми решениями партии за все эти годы, прежде всего с постановлениями по поводу культа его собственной личности, что имело целью несколько угасить пыл бывшего организатора и творца всех побед.

К сожалению, история начинала принимать достаточно неприятный оборот. Неизвестно как новость о воскрешении вождя, обросшая к тому же совершенно невероятными подробностями, начала просачиваться в массы. Ей мало кто верил, но успокоенная общественность вновь забурлила. Оживились латунинцы, завалившие редакции центральных газет очередными пачками писем в защиту памяти своего кумира и провели несколько демонстраций, одну из которых и пришлось усмирять младшему Рипкину. Вместе с тем слухи о воскрешении Латунина имели также иной, несколько неожиданный эффект. Граждане Великой Державы, все эти годы исправно одобрявшие критику бывшего верховного вождя, начали поговаривать о том, что при Никодиме Кесарионовиче и порядок был, и цены снижали. Полдобные настроения подогревались простым и очевидным обстоятельством: порядка в стране явно не хватало, цены регулярно менялись совершенно в обратную сторону, а кампания разоблачения преступлений прошлого всем изрядно набила оскомину. В этих непростых условиях было решено подождать с опубликованием официального извещения о случившемся, ограничившись пока несколькими статьями о феноменальных успехах отечественной медицины.

Николай Иванович чувствовал, что история эта может кончиться совершенно нехорошо. Вдобавок ко всему еще одно обстоятельство угнетало его. Дело в том, что товарищ Ермолаев работал в кабинете, где традиционно отправляли службу все премьер-министры, в том числе и сам Латунин, бывший первым хозяином этого большого и внушительного вместилища власти. Ранее Ермолаев, занятый делами, не обращал на это внимания, но теперь, особенно по вечерам, Премьер стал нервничать. Мрачноватое величие кабинета, обстановка которого, вплоть до аляповатых люстр и мебели с зеленой обивкой, совершенно не изменилась с латунинских времен, вызывало невеселые ассоциации. Николаю Ивановичу стало даже казаться, что то за портьерами, то за шкафом кто-то прячется. Два дня назад вдобавок какой-то шутник, а может быть и вовсе не шутник, подкинул на стол Премьеру пачку папирос «Черногория» – любимого курева товарища Латунина. Ермолаев не стал поднимать шум, ограничившись тем, что распорядился заменить прежнее освещение на лампы дневного света и снять тяжелые красные шторы.

Николай Иванович, пользуясь редким свободным вечером, решил почитать свой любимый журнал «Уголек», благо он был дома один: супруга уехала по приглашению в Европу, а взрослые сыновья давно жили отдельно. Но, увы, Премьеру не читалось. Отложив журнал, он собрался было лечь пораньше спать, но тут в дверь квартиры позвонили. Премьер, опасаясь чего-либо чрезвычайного, поспешил открыть дверь, однако быстро успокоился. Его потревожил сосед – академик Сергей Анатольевич Красиков.

Красиков был генетиком. В свое время он изрядно пострадал за принадлежность к этой лженауке и даже провел не по своей воле несколько лет на северо-востоке страны. После смерти Латунина он вернулся, впоследствии стал директором крупного института и получил квартиру в правительственном доме, где его соседом по лестничной площадке оказался Николай Иванович, занимавший тогда крупный хозяйственный пост. Став Премьером, Ермолаев решил не менять квартиры и по-прежнему сохранял с Красиковым приятельские отношения. Время от времени они вместе пили чай с вареньем, которое готовила супруга академика. И на этот раз Сергей Анатольевич пригласил Ермолаева испить чайку с вареньем из райских яблок.

– Что вы, батенька, невеселы? – поинтересовался академик после второй чашки. Ермолаев в ответ лишь махнул рукой.

– Опять с дефицитом год заканчиваем? – посочувствовал Красиков. – Ох, батенька, что это вас на административную работу потянуло? С вашими-то способностями…

Ермолаев вновь махнул рукой. Дикая история с воскресшим Латуниным не выходила из головы.

– Сергей Анатольевич, – не выдержал он. – Как вы считаете, из мертвой клетки можно восстановить живой организм?

– В каком смысле? – осторожно уточнил академик, от удивления чуть не расплескав чай.