Этого момента упускать было никак нельзя. Не тратя времени на то, чтобы обнажить меч, Берт прыгнул вперёд и толкнул изо всех сил долговязого Сета плечом в грудь. Стражи, всё ещё заворожённые блеском Глаза, не успели даже пошевелиться, когда Сет, крепко прижимая к груди камень, с визгом полетел наземь. Берт перемахнул через него и бросился бежать.

Не сразу, но очень скоро вслед ему полетели злобные вопли и громкое клацанье — будто десяток подкованных жеребцов мчались по плоской равнине из цельного гранита. Раз обернувшись, Берт увидел, как Стражи, с невообразимой ловкостью перебирая руками и ногами, настигают его, двигаясь по отвесным стенам по обе стороны тропинки. Эта картина изумила и напугала его. Напугала сильнее, чем изумила…

Тропинка, по которой бежал Берт, словно горная извилистая речка, разбивалась о большой валун на две тонких струйки. Первая вела почти отвесно вниз, вторая поднималась вверх. Берт не раздумывая повернул на вторую.

Вопли злобного торжества ударили ему в спину. Тропинка вела на голый утёс, обрывавшийся глубокой пропастью, на дне которой неслышно плескалось широкое низинное озеро, — и Стражи, всю жизнь проведшие в этих скалах, не могли не знать об этом. Впрочем, и Берт об этом знал.

Ловец выбивался из сил. Подъём дался ему очень трудно, зато преследователям было всё равно, ведёт тропинка вверх или вниз, — они передвигались по вертикальной плоскости. Стражи настигали.

Скалы расступились, открыв фиолетовое небо, на котором уже налились крупные жёлтые звёзды. Край обрыва чернел всего в сотне шагов. На нём, как громадные бородавки, громоздились несколько приземистых валунов.

— Самуэль!!! — закричал Берт.

Один из валунов шевельнулся.

Стражи начали спрыгивать со скал. Они видели свою жертву — совершенно беспомощный человек на открытом голом пространстве, прижатый к обрыву, за которым гудит ночным ветром неминуемая смерть. Все тринадцать, растянувшись полукругом, медленно приближались к Ловцу, волоча за собой длинные руки, утяжелённые когтистыми рукавицами. Железные когти скребли по камням, высекая короткие пронзительные взвизгиванья.

Но Берт почему-то не спешил обнажать меч.

— Самуэль! — крикнул он снова.

Тёмный валун на краю пропасти зашевелился, изменяя форму, переставая быть валуном. Вот он выпрямился, приняв вид человека, — но вдруг распахнул огромные крылья, сразу став похожим на чрезвычайно крупного нетопыря.

Стражи смыкали полукруг в гибельное кольцо.

Они заметили странное существо на краю пропасти и встревоженно загомонили, опасаясь найти в нём конкурента. И впрямь — нетопырь повёл правым крылом, и от его силуэта отделился комок багрового света. Словно комета, неся за собой лохматый хвост пламени, комок прочертил в чёрном воздухе пылающую дугу и шлёпнулся под ноги Берту, взорвавшись снопом ярчайших брызг.

Берт отскочил, полоща по ветру загоревшийся плащ.

— Самуэль! — в третий раз крикнул он.

Нетопырь опять махнул крылом. Следующий сгусток багрового пламени угодил в одного из Стражей. Лохмы его шкуряной куртки вспыхнули мгновенно. Заорав от боли и испуга, воин повалился на камни. Он бил себя руками, стараясь потушить пламя, но железные когти, видно, ранили его сильнее огня — Страж орал всё тише, пока не затих совсем.

Цепь нападавших разбилась. Оставшиеся двенадцать заметались по площадке. Ещё несколько сгустков пламени полетели в их сторону, но не достигли цели. Стражи ловко уворачивались.

И подходили всё ближе.

Они оглушительно завопили, когда Берт кинулся прямо на нетопыря. Они рванулись к нему, но опоздали. Обхватив существо обеими руками, Ловец покачнулся и вместе с нетопырём рухнул вниз с обрыва.

Стражи сгрудились на краю пропасти. Некоторое время они смотрели, как два тела, плотно сцепившись друг с другом, кувыркаясь, летят вниз, к далёкому озеру, над которым клубился молочный туман.

Поймав восходящий воздушный поток, Самуэль расправил кожаные крылья, зубами потянул рычаг, который зафиксировал крылья на одной плоскости. Берт, уже успевший втиснуть своё тело в прочную петлю под сложной конструкцией из деревянных планок, ремней и дублёной кожи, наконец, обрёл дар речи.

— Я уже, признаться, прощался с жизнью, — откашлявшись, сообщил он.

— Почему, хозяин? — мелодично отозвался Самуэль, висящий на ремнях между Бертом и прочной деревянной рамой, на которую были натянуты кожаные крылья.

— Думал, если в ловушку не попаду, так эти бандюги прирежут, если бандюги не прирежут, сам Дикий Барон выпотрошит, чтобы вынуть душу… А если уж от Барона уйду, так Стражи настигнут. Ну, коли и Стражи остались с носом, так старый добрый Самуэль спалит своими адскими искрами.

Шум ветра не мешал им говорить. Воздушный поток нёс их, они летели с той же скоростью, что и сам ветер, и поэтому не слышали ветра.

— Прости, хозяин, — Самуэль говорил тоном печальным и извиняющимся — обычным своим тоном; вкупе с такими интонациями нежный тембр его голоса напоминал пение одушевлённой флейты, — прости, хозяин, я задремал. А спросонья не смог верно прицелиться. Вы достали то, за чем шли?

Берт промолчал на это. Он молчал до тех пор, пока они не перелетели озеро и не приземлились у болотистой впадины, где паслись их стреноженные кони.

ГЛАВА 2

По окраинной улочке Катама двигался человек в чёрной хламиде, с лицом, скрытым глубоким капюшоном. Следом за ним шлёпали сапогами по жидкой грязи двое здоровенных воинов с двуручными мечами в заплечных перевязях. На одном поблёскивала стальная кольчуга, другой был одет в длинную куртку из бизоньей шкуры. Заплетённые в толстые косицы светлые волосы и бороды выдавали в них уроженцев Северной Пустоши, а массивные золотые кольца с кровавыми каплями сердолика, покачивающиеся в ушах, говорили о том, что их обладатели — члены Дома Наёмников. Северяне то и дело окидывали пустынную улочку подозрительными взглядами, а, когда приближался перекрёсток или крутой поворот — один из воинов забегал вперёд чёрному человеку, чтобы убедиться в отсутствии засады. Такое рвение, очевидно, объяснялось тем, что воины были наняты всего на несколько часов или тем, что им очень неплохо заплатили. А может быть, и тем и другим вместе.

Деревянные глухие стуки сопровождали троицу. Близилось время ночи, и жители окрестных домов закрывали окна ставнями.

…Чёрный остановился возле одного из домов, над дверью которого поскрипывала на вечернем ветерке вырезанная в виде камбалы дощечка. Внимательно оглядевшись вокруг и поёжившись, будто от холода, чёрный толкнул дверь и оказался в тесном полутёмном помещении, провонявшем горькой чешуёй, крепким рассолом и тухлым рыбьим жиром. Развешенные над изрезанным прилавком рыбины металлическим блеском напоминали диковинные широкие мечи. За прилавком стоял толстяк в замурзанном кожаном переднике. Нижняя половина его лица, погружённая в рыжую бородищу, походила на пышный кустарник, из которого торчал бутон пунцовых губ. Выпуклые серые глаза были неподвижны и мутны, будто толстяк спал стоя. Чёрный скинул с головы капюшон и негромко поздоровался.

— Желаю и тебе здравствовать, Сет, — раздельно и бесцветно выговорил толстяк.

Сет вздрогнул. В этой рыбной лавке он был впервые и толстяка раньше не видел никогда. Но именно потому, что незнакомец назвал его имя, Сет понял, что пришёл по адресу. Впрочем, в этом ещё предстояло удостовериться окончательно.

— Вечереет, — заметил Сет.

— Тьма наступает, — медленно произнёс условленную фразу толстяк.

— Я принёс то, что обещал.

Толстяк молчал, глядя куда-то мимо человека в чёрном. Лицо его нисколько не изменилось с того момента, как Сет вошёл в лавку.

Сет положил на прилавок кожаный мешочек, в котором угадывались очертания шарообразного предмета. Но рук с мешочка не убрал — его вдруг одолели сомнения. Придерживая мешочек одной рукой, вторую он протянул к лицу толстяка. Коснулся его бороды, провёл ладонью перед глазами. Рыбник не шелохнулся. В застывших его зрачках не отразилось ничего. Тихий звон послышался в глубине комнаты — на прилавок прыгнула маленькая обезьянка с украшенной колокольчиком серебряной цепочкой вокруг шеи. Сет испуганно выругался, прижав мешочек к груди. Обезьянка уселась совсем как человек, скрестив задние лапки, а передние положив на коленки, и уставилась на Сета умными чёрными глазками.

— Отдай мне это, — не шевельнувшись, проговорил толстяк.

Сет шумно выдохнул. Нерешительно он положил мешочек на прилавок, развязал тесёмки… Глаз, выкатившись из кожаного нутра, засиял, разбрызгивая лучи света на рыбин. Сет и сам не удержался от восхищённого восклицания, а толстяк остался безучастен — он по-прежнему смотрел в никуда.

Обезьянка вдруг, подскочив к камню, схватила его обеими лапками, проворно запихала в пасть и исчезла под прилавком. Руки Сета, запоздало протянутые к животному, поймали пустоту.

— Хорошо, — донеслось из бороды. — Очень хорошо, Сет.

Сказав это, рыбник, наконец, пошевелился. Движения его были замороженно-медленны, но точны. Из-под фартука он достал увесистый кошель и брякнул им о прилавок. Сомнения покинули Сета: он схватил кошель и, кланяясь, стал пятиться. А рыбник внезапно дёрнулся, будто проснулся: заморгал, зашлёпал губами, приложив ладонь ко лбу, растерянно оглядел лавку, словно удивляясь, как он попал сюда и что тут делает, заметил Сета и вскинул брови.

— Что это?.. — забормотал он. — Не пил же я… почти… рыбки… Рыбки господин не желает?

Сет не успел ответить. Толстяк подавился своим вопросом и вновь окаменел.

— Хорошо, Сет, — проговорил он прежним бесцветным голосом. — Очень хорошо. Ты скоро опять мне понадобишься. Я найду тебя, Сет.

Человек в чёрном, добравшийся уже до порога, сглотнул.

— И помни, Сет, — закончил толстяк. — Тьма наступает…

— Я помню, — выдавил Сет и выскользнул за дверь.

Рыбник ещё долго стоял за своим прилавком, безмолвный и неподвижный. Совсем стемнело, но он не зажёг светильников. Ночная мошкара облепила его губы и глаза, зудела в бороде, но он не поднял руки смахнуть назойливых букашек. Очнулся он только к утру и до конца жизни ни разу не вспомнил о прошедшей ночи. Обезьянка в ошейнике из серебряной цепочки исчезла сразу после того, как вышел человек в чёрном.

Покинув рыбную лавку, Сет в сопровождении наёмников заспешил прочь с окраинной улочки. Тяжёлый кошель позвякивал у него за пазухой. Не заглядывая в кошель, Сет знал, что там — шестиугольные золотые монеты вроде тех, что изредка ещё находят в развалинах древних городов Метрополии. Он не в первый раз выполнял поручения Эолле Хохотуна, и не в первый раз получал такие кошели. Платил Хохотун хорошо, но Сету часто бывало не по себе, когда приходилось встречаться с хозяином лицом к лицу. Никогда ещё Хохотун не выходил в мир людей в одном и том же обличье, к тому же человеческим телам нередко предпочитал звериные. Говорили, впрочем, что, живя среди смертных, Эолле выглядел мрачным, темнолицым карликом с огромным носом, загнутым книзу, как ятаган, в красных шутовских одеяниях, увешанных серебряными колокольчиками… Каков же был истинный облик Хохотуна, не знал никто.

Наёмники довели Сета до постоялого двора и расположились в зале для гостей на всю ночь. Оказавшись в одиночестве, Сет усилием воли выбросил из головы Хохотуна. Он задумался об Альберте Гендере, Ловце Теней из Карвада. Сколько раз сталкивала их судьба? И лишь вчерашней ночью встреча оказалась удачной именно для Сета, а не для Ловца. Альберт мешает ему. Почему он охотился за тем же, за чем и Сет? Да ещё в то же самое время… А если бы Сет опоздал на день-другой? Хохотун умеет не только щедро награждать, но и сурово карать. И на кого, кстати, работает этот чёртов Альберт? Надо бы это выяснить, надо вообще серьёзно заняться этим Ловцом…

Внезапно он понял, что не очень-то ему хочется связываться с Альбертом Гендером. Было в этом Ловце Теней нечто, отчего Сета пробирал ледяной озноб — как, например, от общения с Эолле. Многие маги пользуются услугами Ловцов Теней, но обычно век Ловца недолог. Редко кто из таких ребят переживает два-три серьёзных задания. А на счету Гендера уже около полусотни подвигов. Слава его гремит на всю Метрополию, он бывал в таких местах, откуда смертные либо не возвращаются вовсе, либо приходят уже не способными не то что на продолжение славных дел, а на какие-нибудь более-менее осмысленные действия. А вот Альберт всегда оставался невредимым, разве что седина на его висках становилась всё гуще… Что помогает ему выживать и сохранять разум незамутнённым? Какой скрытой силой он обладает? Может, он не совсем смертный? Может, он существо из тех миров, что и Эолле Хохотун или, допустим, этот чёртов Маргон, под одеждой которого, говорят, прячется самый настоящий хвост, а колпак скрывает пару коротких кривых рожек? Недаром ведь Маргон никогда не снимает своего колпака…

«Надо покончить с Альбертом, — решил Сет. — Покончить раз и навсегда…»

Возможно, благоволение Эолле придало ему храбрости, возможно, по какой-то другой причине Сет вдруг понял, что, если хорошо спланировать, это дело вполне может выгореть. Конечно, надо будет подыскать специалистов. Ну а это нетрудно, особенно в такой зловонной клоаке, как Катам. Особенно имея при себе внушительной тяжести кошель с золотом. Особенно зная, что Альберт тоже остановился в Катаме. Вот опять — какого чёрта ему здесь понадобилось? Он что — преследует его, Сета?..

Сет даже рассмеялся от злого удовольствия, представив, как по Метрополии покатятся слухи о внезапной гибели знаменитого Гендера. Хорошо бы ещё перед смертью выставить Ловца в каком-нибудь дурацком свете. Помимо всего прочего, это наверняка понравится Хохотуну — Хохотун всегда ценил остроумную шутку.

— Займёмся, — сказал себе Сет. — Прямо сейчас, этой ночью…

Маргон поправил на узкой голове колпак, расписанный таинственными знаками, и нетерпеливо заёрзал в кресле.

— Выскочи отсюда! — прикрикнул он. — Ну!

Гут, горбатый и длиннорукий, словно паук, безмолвно повернулся и вышел из комнаты, неслышно притворив за собой дверь. Берт проводил его неприязненным взглядом. Слуга многознатца никогда ничего плохого Ловцу не делал, но всё же Берт с трудом выносил его присутствие. Чёрт его знает, что за человек… Всегда молчит, передвигается бесшумно — и дрожь берёт, когда видишь его, сгорбленно семенящего, руками чуть ли не касающегося земли, — вроде бы и не человек, а какое-то животное… Вот и Самуэль, остановившийся у двери, опасливо посторонился, когда мимо него проходил Гут.

— Наконец-то! — выдохнул Маргон. — Давай его сюда!

Берт оглянулся на Самуэля, но никакого Самуэля не увидел. «Как и всегда, сбежал, чёрт трусливый», — подумал он и вытащил из поясной сумки перевязанную бечёвкой шкатулку. Нетерпение Маргона было столь велико, что он не стал ждать, пока Берт поднимется со своего кресла и сделает пять шагов по комнате. Шкатулка вырвалась из рук Ловца и, плавно переместившись по воздуху, упала на колени Маргону. Бечёвка, вспыхнув, мгновенно истлела чёрным пеплом, деревянная крышка с треском отлетела в угол.

— Глаз… — заворожённо проговорил Маргон, уставившись на дно шкатулки.

Берт поглубже погрузился в кресло и сплёл пальцы на животе. Маргон осторожно вытащил из шкатулки камень, держа его на ладони, поднёс к лицу… Через несколько мгновений торжественно-благоговейное выражение на его лице сменилось неприступной чёрствой маской. Он с хрустом сжал и разжал кулак. Стряхнул с ладони красную труху и сухо проговорил:

— Значит, ты видел Глаз… Тебя кто-то обошёл?

— Да, — кивнул Берт мрачнея. — Сет. Один мошенник из Катама. Очень вредный тип. Вредный и опасный. Он давно мешается у меня под ногами.

— Я сам с ним разберусь, — отозвался Маргон. — А что касается тебя… Ещё раз позволишь себе подобную выходку, я превращу тебя в собаку. В хромоногую подслеповатую суку. И привяжу в квартале бедняков, где тебя в тот же день сварят в похлёбке или продадут на мыло. Понял меня?

— Понял, — склонил голову Берт.

— В первый раз я тебя простил, во второй тоже прощаю, но ещё раз попадёшься — пощады не жди. Я не терплю обмана даже в виде шутки. Я вообще не люблю шуток. Я не забыл ещё, как ты в прошлое полнолуние бесстыдно врал о своей битве с белым драконом…

— Но драконья кровь была настоящая! — осмелился протестовать Берт. — Пусть и не очень свежая… Я купил две колбы у болотного народца. Они торгуют запасами, оставшимися ещё с того времени, когда в их местах водились белые драконы. Прости, Маргон, но, по-моему, это вполне естественно: немного преувеличивать, расхваливая свой товар…

— У меня не базарная лавка, — отрезал Маргон. — Оставим эту тему. Твоё счастье, что дело, для которого мне нужен был Глаз, уже решено. И поэтому у меня для тебя новое задание. Не скрою, трудное и опасное, но платить я за него буду вдвое.

Берт встревожился. Всякое задание, которое он получал от Маргона, было в полной мере и трудное и опасное, но многознатец впервые говорил об этом вслух. А тут ещё двойная цена…

— Я слушаю, — сказал Берт.

— Разговор будет долгим, — предупредил Маргон.

Берт кивнул в знак согласия.

— Ты слышал когда-нибудь об Орике и Кости Войны?

Берт в задумчивости постучал пальцами по коленям.

— Д-да… — ответил он, — слышал, конечно. Кто ж об этом не слышал? Древняя сказка, сколько таких старики рассказывают… Орик… — набрав в грудь побольше воздуха, начал он…

— …Сирота из прибрежного северного посёлка, — подхватил Маргон. — Пираты Вьюжного моря разорили посёлок, а тамошних жителей и самого Орика продали в рабство за море на туманный материк, где жили выродившиеся потомки дочеловеческого племени титанов. Бог не дал Орику ума, зато наделил крепким телом. И стал Орик копьеносцем в царстве одного из местных князьков…

— И служил парень князьку верой и правдой, и возлюбил тот его, — в тон Маргону продолжил Берт, — и приблизил к себе. И не было у того правителя сыновей, и, умирая, он завещал Орику своё царство…

— Не смей перебивать меня! — рявкнул Маргон. — Да… Так оно и было. С воцарением Орика жизнь на туманном материке переменилась. Бывший раб, не знавший в своей жизни ничего, кроме кровавых сражений, развязал войну, умудрившись стравить друг с другом враждебные царства и подмять под себя дружественные. Все диву давались, как быстро Орик, не умевший даже написать собственное имя и при счёте сбивавшийся на первом десятке, овладел всем материком. Но и на этом он не остановился. Хитростью и уступками он привадил к себе пиратов Вьюжного моря, и в одну ночь, словно мстя за давние унижения, перерезал их всех до одного, оставив в живых лишь самых опытных мореходов, но и тем огрубил по правой руке, чтобы они больше никогда не могли держать меч. Теперь Орик, кроме огромной армии, владел флотом в добрую сотню кораблей, познаниями о морских маршрутах и всем опытом ведения морских боёв. Он вознамерился стать повелителем всего мира. На быстроходных пиратских кораблях его воины высаживались на побережья, грабили всё, что только можно было ограбить, жгли, что можно было сжечь. Одно его имя наводило такой ужас, что правители предпочитали признать владычество Орика прежде, чем воины с его кораблей ступят на подвластные им земли. Царство Орика разрасталось с необычайной быстротой, войско становилось всё больше — Орик, словно яростное пламя, пожирал всё, чего касался… Нам всем очень повезло, что мы не жили в те давние ужасные времена…

Маргон на минуту умолк, переводя дыхание. А Берт позволил себе усмехнуться — уж слишком близко к сердцу воспринимал многознатец легендарные события, которые, скорее всего, очень мало имели общего с реальной историей.

— Но, страстно увлечённый лишь войной, — метнув на Ловца раздражённый взгляд, заговорил снова Маргон, — Орик совсем не заботился о жизни народов, которые завоёвывал. Люди были нужны ему лишь как воины. Армия всё умножалась, она питалась разбоями, учиняемыми на новых и новых землях. Истинно это был злой огонь, способный гореть лишь тогда, когда есть чему гореть. Туманный материк, откуда начинал свой кровавый путь Орик, почти весь вымер от голода. Немногие, кто осмелился хотя бы в мыслях противостоять кровожадному владыке, понимали — если не остановить Орика, весь мир превратится в золу и пепел. И стали они искать способа погубить Орика.

— И только тогда вдруг прозрели и увидели, что Орик-то никогда не снимает с головы костяной шлем, — скучающим голосом договорил Берт, — который надел ещё тогда, когда был рабом-копьеносцем. А шлем был выточен из цельного черепа одного из давно сгинувших титанов. Якобы парень откопал в каком-то могильнике этот череп и не придумал ничего лучше, как сделать из этой штуки себе шлем… Господин Маргон! — взмолился Берт. — Я знаю эту легенду, я ещё мальчиком её слышал! Заговорщики подстерегли Орика в походе, прокрались ночью и стащили шлем. После этого могуществу Орика пришёл конец. Хитроумный и жестокий владыка полумира снова превратился в тупого увальня, который, поутру проснувшись, не сразу даже смог сообразить, где находится… При всём моем к вам уважении, господин Маргон… Уж не верите ли вы на самом деле во всю эту чушь?!

Маргон вскочил, затопал ногами, но… через минуту, тяжело дыша, снова опустился в кресло. Странно усмехнулся и прищёлкнул пальцами, между которыми метнулась короткая синяя искра.

— Молчу, молчу! — хотел воскликнуть Берт, но почувствовал, что и впрямь замолчал. Губы его прочно слиплись между собой и никак невозможно было их разлепить, даже и при помощи рук.

— Отлично, — удовлетворённо проговорил Маргон. — Теперь слушай то, чего не рассказывают старики…

…Несколько минут в тёмном шатре не было слышно даже дыхания. Собравшиеся вокруг могучей фигуры воина не дышали, боясь и пальцем коснуться того, кто одним движением руки мог послать на смерть тысячи, кто стирал с лица земли царства так же легко, как давят сапогом мышь. Лунный свет, проникая через дымоход широким голубым лучом, освещал лицо Орика, наполовину скрытое большим костяным шлемом-черепом. Из мёртвых дыр пустых глазниц торчали жёсткие опалённые ресницы, из выпиленного треугольника смотрел косо переломленный нос. Твёрдые губы даже во сне кривились в жестокой усмешке, обнажавшей крепкие жёлтые зубы, от углов рта пролегли глубокие, будто трещины в древесной коре, морщины. Прокравшиеся в шатёр были, конечно, вооружены, но никто не осмелился обнажить оружие против Орика. Простой сталью не убить великого владыку — это знали все… Наконец Анис, приходившийся сыном племянника того князя, который когда-то приветил юного раба-копьеносца из-за моря, зашёл в изголовье Орика. И, стиснув зубы, положил ладони на холодную кость шлема, иссечённую чёрными следами бесчисленных ударов мечей и топоров. Орик чуть пошевелился. Тогда Анис стиснул руками шлем-череп и потянул на себя.

Мёртвые глазницы ожили — Орик распахнул глаза. Люди в шатре накинулись на него всем скопом. Кто-то впихнул тряпицу в раскрывшийся рот, кто-то навалился на руки, прижимая их коленями к земляному полу, кто-то упал на ноги всемогущему владыке. Громадное тело Орика забилось, девять человек едва сдерживали его. Анис, тяжело дыша от натуги и страха, тянул и дёргал шлем, но шлем — хоть и не был ничем укреплён на голове Орика — не поддавался.

Снаружи шатра послышались шаги. Анис упал на землю. Ногами он упёрся в ходящие ходуном плечи Орика, пальцы его, стискивающие шлем, побелели так, что под ногтями показалась синяя кровь. И шлем-череп хрустнул.

Орик отчаянно замычал. Анис рвал шлем, который с отвратительным хрустом дальше и дальше сползал с головы воина. Когда шлем оказался почти снят, стало видно, что удерживало его, — кровавые нити, обвитые ошмётками волос, задрожали между головой Орика и внутренней поверхностью древнего черепа. Шлем прирос к живой плоти, пустил корни глубоко внутрь головы, словно кусок дерева, павший на плодородную почву.

— Рубите! — прохрипел Анис.

Его услышали. Нескольких ударов меча хватило, чтобы отсечь нити, соединяющие живое тело и мёртвую кость. Анис упал на спину со шлемом-черепом в руках, а Орик дёрнулся так сильно, что держащие его разлетелись в разные стороны. Шатёр рухнул.

Первым из мешанины крепко сшитых шкур и переломанных жердей выбрался тот, кого все называли Ориком Непобедимым. Испуганно вопя, хватаясь за голову, кожа с которой была содрана почти начисто, обливаясь кровью, воин кинулся во тьму, ничего не видя вокруг, ничего не слыша. Ночь огласилась воплями, звоном оружия и конским ржанием. Анис, успевший спрятать шлем в узел из своего плаща, вскочил на первую попавшуюся лошадь и скрылся. Следом за ним бежали ещё трое. Остальных заговорщиков порубила в куски подоспевшая стража.

Так закончилась история свирепого владыки Орика. После той ночи он не пришёл в себя. Он попросту забыл все долгие годы, пролёгшие между тем днём, когда он откопал в безвестном могильнике древний череп, и — той ночью, когда шлем покинул его голову.

А четверо заговорщиков скакали, пока их кони не пали замертво под ними — два дня и две ночи. На третью ночь они сели кругом и стали держать совет.

— Растоптать эту дрянь, — неуверенно сказал первый, кивая на тёмный узел, который держал на коленях Анис.

— Шлем не берёт ни меч, ни палица, — почёсывая в затылке, возразил второй. — Ни даже огонь. Разве что — утопить?..

— Погодите! — поднял руки третий. — Вы что — ополоумели? Эта штука сделала из безродного раба самого великого воина на свете! А вы хотите просто уничтожить то, за что не жалко отдать всё золото мира!