— Интересно знать, он тут один окопался? — проговорил Юр-Рик, оглядываясь по сторонам.
Не ответив, Юмми всхлипнула.
— Я спрашиваю: он тут один? — Юр-Рик повысил голос, как и подобает мужу, не получившему от жены ответа на вопрос. Но глупому мужу, ибо вопрос глуп.
— Скажи своему трусу, чтобы он не дрожал, — неожиданно твердым, однако не лишенным презрения голосом заявил Скарр. — Я один. Кто бы согласился пройти вместе со мной через Запретный мир? Кто осмелится заглянуть сюда, в Мертвый мир?
Юмми охнула.
— Ты… ты…
— Из нашего мира в мир Выхухоли, — бесстрастно пояснил старик. Теперь ему было все равно. — Оттуда той же Дверью в Запретный мир, а из него в мир Зубра. Там от Двери до Двери четверть дня пути даже для моих ног. Когда стало ясно, что вы покинули Дикий мир, мне не пришлось долго раздумывать, где вас искать. К сожалению, я не мог перехватить вас иначе, чем через Запретный мир.
— О! — неизвестно чему обрадовался Юр-Рик. — Ты и у нас побывал? Ну и как там?
Старик обнажил десны в гадливой улыбке.
— Ты лучше меня знаешь, как там, незваный пришелец. А скоро там станет так же, как здесь.
Юр-Рик фыркнул. Как видно, роль воина и советника вождя до сих пор не научила его сохранять спокойное достоинство. И как Растак его терпит?
— Очень скоро? — И летит вверх подброшенная иронией рыжая бровь.
— Тебе лучше знать, чужак. Ты видел Мертвый мир. Когда-то при наших пращурах он тоже был Запретным. Мы не знаем, как он погиб и от чего, но он мертв. Теперь навсегда мертв.
— Ты еще скажи, что это оттого, что там не соблюдали твой… (непонятное слово)… Договор!
Он не поверит, понял Скарр. А она? Она — должна поверить, узнав всю правду до конца! Правду, которая пока не известна ни ей, ни Ер-Нану, чародею только по имени. Без веры в которую нет настоящего чародея — и этой верой, а вовсе не бубном и дикими плясками отличен он от шаманов убогих народцев севера и могущественных, но опасных лишь для своих соплеменников жрецов далекого юга.
— Да. Там не соблюдали Договор. Там не знали его. Или же там перестали рождаться кудесники, способные найти Дверь. А может быть, там, на беду всем живущим, родился великий воитель… каким видит себя Растак. Это было очень давно, так давно, что никто из кудесников не знает, когда это было. Двести, а может быть, и триста поколений назад…
— Дед, я с тебя шизею, — заявил Юр-Рик. — Ты что сказать-то хочешь: наплюем на этот ваш Договор — и всем хана, что ли?
Мучительно подбирались слова. Скарр обращался к Юмми и только к ней. Так не утопающий хватается за соломинку, нет. Так боец в последнем судорожном усилии хватается за клинок, вошедший ему в живот.
— Мир, отринувший Договор, становится Запретным. Запретный мир становится Мертвым. Рано или поздно.
Ладонь внучки гладит лицо — и дрожит. Щекотно. И дрожит ее голос:
— Почему, дедушка, ну почему? Разве Растак хочет плохого? Если свершится то, что задумано, люди отвыкнут от набегов, не станет войн между людьми одного языка! Многие ли мужчины доживают у нас до старости? А женщины? Есть ли в каком племени седая мать, не выплакавшая глаза по убитым на войне детям? Я проклинаю Договор! Растак воюет, чтобы не было войн между своими!
— А что будет потом, если он добьется своего?
— Мир. Тишина. Счастье. Изобилие.
Неужели она вправду верит в это?..
— Ну а потом? Через несколько поколений? Так я тебе скажу. Я знаю это, потому что такое уже было в четырех мирах, а все миры похожи друг на друга. Ты знаешь, о каких четырех мирах я говорю. Так слушай: там нашлись вожди, сумевшие собрать ариев воедино…
Он видел: Юмми насторожилась. Неужели все-таки думала об этом сама? Внученька…
— Вот только изобилие оказалось недолгим: всего лишь два-три поколения спустя людям стало тесно и в горном поясе, и в лесах равнинного заката. Не растерявшие боевой дух, слишком многочисленные для своих владений, арии начали завоевывать и заселять земли, лежащие на полудень, — степи, леса, горы. Мало кто мог им противостоять. Они расселились так широко, как никакой народ до них. И они же оказались теми, кто по странной прихоти богов сумел изменить лицо мира. В трех мирах это случилось раньше — теперь они мертвы, и в одном из них мы находимся. Четвертый мир, Запретный, пока еще не мертв, но скоро погибнет, как погибли три других. Иначе не было в мертвых мирах, иначе не будет и в Запретном.
Юр-Рик стал серьезен, насколько это было для него возможно. Чесал пятерней за ухом, морщился.
— Допустим, дед. А что же без ариев-то не обошлось? Другие такие глупые, да?
— Наоборот.
— Ха. Тебя послушать… Ладно, еще раз допустим. Ну а я-то тут при чем? И Вит-Юн? Хотели прозябать — ну и прозябали бы себе на здоровье, кто против? Отпустить-то нас обратно можно было, нет?
— Чтобы в Запретном мире узнали путь к нам? Ты еще глупее, чем я думал, чужак!
— Сам козел! — Юр-Рик снова осклабился. — Значит, убить, да? Выжечь на корню заразу? А вот не выгорело у тебя, дед! Растак-то поумнее тебя оказался!
Скарр не ответил. Нет смысла тратить слова на того, кто не способен их понять.
Что ж… Что можно было сделать — сделано. Пусть не так, как хотелось. Пусть то главное, ради чего зажился на свете старый колдун, оказалось ему не по силам. Умирать не стыдно — просто горько.
— Пойдем с нами, дедушка! — воскликнула Юмми. — Я умолю вождя! Он же не злой, он поймет!..
Не усмешка в ответ — улыбка. Прощальная.
— Я стал преступником однажды, когда впустил в наш мир двух чужаков. Я стал им дважды, когда не сумел их уничтожить. Теперь я сам побывал в Запретном мире. Неужели ты думаешь, что трижды преступнику есть место среди живых? — Лишь теперь бескровные губы старика искривились в усмешке. — Я останусь здесь. Мертвый мир убивает в несколько дней, он не заставит меня жить дольше, чем я хочу теперь, когда не сумел убить вас обоих!
— Дедушка!..
— Иди, — сказал Скарр. — Мне жаль, что моей ученицей стала именно ты. Лучше бы ты умерла тогда, во время черного мора. Так было бы полезнее для всех. Не стану гадать, может быть, ты сможешь жить с тем, что знаешь теперь. Если сможешь — забудь меня и живи. Открой Дверь, пока она еще над крышей, уходи и уводи своего мужа. Рожай ему детей, сопровождай его в походах, сберегай для Растака. И не думай о том, что когда-нибудь у нас станет еще одним мертвым миром больше. Нашим миром. Это случится еще не скоро, через сотни поколений. Не думай о том, что когда-нибудь предки в высшем мире не увидят на земле своих потомков!
— Дедушка! — Юмми всхлипнула. — Мы возьмем тебя с собой! Я не могу бросить тебя здесь, не могу!..
С собой? К Растаку? Глупенькая. А ведь она и впрямь способна уговорить мужа не бросать дряхлого дедушку на верную смерть. Но какая разница, ГДЕ умирать? Есть разница — КАК.
Хуже того: если Растак сумеет смирить первый гнев, он вполне способен сообразить, что живой Скарр полезнее мертвого — лютейший враг раскаялся, сдался на милость преданного им племени! Пусть даже раскаявшийся проживет недолго и вскоре угаснет по воле предков, давно ожидающих изменника для справедливого суда! Растак гневлив, но вовсе не глуп.
Ничего-то ты не понимаешь, внученька…
Пора. Пока слезы застилают ей глаза, пока скребет пятерней в клочковатой бороде ее муж, которого удалось все-таки озадачить — вряд ли надолго… Лук отброшен далеко, до него не добраться. Зато колчан с четырьмя оставшимися стрелами — вот он, в двух шагах. Сил должно хватить.
Если бы их хватило на два броска! Тогда можно было бы еще попытаться… Но нет, незачем мечтать о несбыточном. Двух бросков не осилить. Один — можно попробовать…
Нужно!
Не бросок — неловкое падение. Но и этого достаточно. Вот оно, древко стрелы, легкой стрелы, пригодной разве что для охоты на пушного зверя и мелкую дичь.
— Не-е-ет!..
Он успел уколоть себя. Затем стрелу вырвали из его пальцев, но это уже ничего не могло изменить.
Боли не было, но отчего-то стало трудно дышать. Несколько долгих мгновений Скарр еще жил и ловил угасающим сознанием отчаянный, режущий крик Юмми:
— Де-е-еду-у-у-ушка-а-а-а-а-а!!!
Глава 36
…А как тресну булавою,
Так еще не слаб!
Сколько Витюня себя помнил, кто-нибудь всегда мешал ему выспаться. В детстве его без всяких церемоний будила поднявшаяся спозаранку мать и раздраженно звенела над ухом насчет того, что пора, мол, собираться в школу. Позднее его минимум трижды в неделю будил похмельный Шурка Подойников, сосед по комнатушке в общаге, с жалобными матюками собирающийся в институт к первой паре — при том, что раньше двух часов ночи никогда не ложился, извращенец. И, наконец, последние месяцы в ТОМ мире Витюню сгонял с постели механический будильник, громомерзко дребезжащий агрегат, специально поставленный творить свое подлое дело вне пределов досягаемости, дабы не вводить хозяина в соблазн спросонья убить его ударом ладони. Ненавидяще рыча, Витюня сваливался с кровати, атакующим танком устремлялся к мучителю через всю комнату и по пути успевал понять, что и на этот раз будильник останется жив, а вот его, Витюни, судьба немедленно облиться водой, одеться, швырнуть в рот что-нибудь питательное и постараться добраться до стройки без опоздания. Заказчик торопил, «новые русские», жилищно стесненные наследием проклятого прошлого, жаждали дома, и выходные случались редко.
Зато теперь!..
Кто помешает выспаться всласть? Ну не жена же, правильно воспитанная туземка! Само собой, она встала раньше мужа и, судя по дразнящим обоняние запахам, озаботилась приготовить мужу сытный завтрак. Могут, конечно, прийти от Растака, позвать на совет… что-то давно не звали, между прочим. Ну и правильно, пусть они там себе мудрят, мудрецы, а наше дело простое…
Ну, иной раз ЧП какое-нибудь случится спозаранку… Так это редко. Прибежал недавно гонец с высунутым языком, переполошил всех и вся: во владения Лососей вторглись какие-то уроды, сбили заслон и пограбили селение. Можно было и не просыпаться: все равно Растак побил уродов своими силами, решив не тревожить непобедимого богатыря марш-бросками по весенней снежной каше. С одной стороны, немного жаль, что не довелось помахать Двурушником, руки уже соскучились, а с другой стороны, где еще найдешь такое разумное и заботливое начальство? Больше нигде, и нечего искать добра от добра.
Повезло, что и говорить. И десятина с добычи идет исправно, и со двора слышен стук — подаренный Растаком раб истово колет дрова, не ленится. Хорошо…
— Хара! — воззвал Витюня, распахнув веки. Сил дрыхнуть дольше уже не было никаких. — Иди сюда!
Подошла, села. В глазах — спокойствие и довольство. Хорошая жена. А уж как насытила вдовий голод по мужику — совсем золото. Расцвела, похорошела. Не ревнивая и не шлюха. А главное, дала понять мужу, что он мужчина ого-го! Куда до нее бабам из ТОГО мира!
Витюня провел ладонью по округлому животу жены и, наверно, не удержался бы от того, чтобы затащить ее под лисье одеяло, если бы, отдернув шкуру, на земляном пороге не появился Юрик. Все такой же — шустрый, рыжий, и рот до ушей, а по глазам видно, что без подколок и на этот раз не обойдется. Как будто он не исчезал никуда, не шлялся по черт знает каким мирам со своей колдуньей и не вернулся только чудом. С гуся вода.
— Все валяешься? Пролежни будут.
Поклонившись гостю, Хара степенно вышла — не след женщине мешать разговорам мужчин. В свою очередь, Витюня лишь издал невнятное междометие. Специальных слов можно было не произносить: сейчас это трепло расскажет обо всем, что видело и слышало. И даже больше, чем хотелось бы знать.
— У Лосей неспокойно, — сообщил Юрик. — Риар вроде приказал там кого-то придушить, ну они и взвились. Придушенный у них в авторитете был, оказывается. Растак туда подкрепление шлет.
Витюня грузно привскочил на лежанке.
— Надо подсобить, а?
Юрик пренебрежительно махнул рукой:
— Ну иди попросись. Мухоморами тебя не покормить? Берсерк.
— А что? — Витюня насупился.
— Остынь. Растак не позволит. Лосям и без тебя рога пообломают. Кто они такие, чтобы против них слать самого Вит-Юна, непобедимого и легендарного? Много чести. Ничо, поучат их немного, будут как шелковые. И без нас поучат. А ты что, батыр, во вкус вошел?
Витюня с хрустом потянулся всем телом.
— Да нет… скучно просто.
— Еще поскучай. Или сходи к Свагги, пусть он тебе штангу скует. Медную. Чтобы брюхо не росло. Пока весь снег по лесам не растает, серьезной войны не будет, это точно.
Юрик прошелся по землянке взад-вперед, повертел головой, заглянув во все углы, одобрительно прищелкнул языком перед стенкой с оружием и словно бы только сейчас обратил внимание:
— А твоя Хара ничего… Хозяйственная женщина.
— А твоя?
— Спрашиваешь! Переживает вот только… Дед-то ее отбросил коньки у нее на глазах. Она и Дверь после этого не сразу смогла открыть, наорать даже пришлось… Сначала ревела, теперь вроде успокоилась, за живот боится. Твоей когда рожать?
— Летом, в конце.
— А моей в начале. Ну ладно, лежи дальше. Услышу что интересное — свистну.
С тем и ушел. Витюня ощупью дотянулся до кувшина, хлебнул из горлышка и, жмурясь, заворчал от удовольствия. Прекрасное свежее пиво, не какая-нибудь заграничная моча в жестянке и даже не любимое прежде «Славянское». Гораздо лучше. И чего это поначалу мнилось, будто оно плохое?
Нет, жизнь хороша, а недолгую скуку можно и перетерпеть. Наконец-то все наладилось, и иного не надо. Чего не хватает: Лунохода-Мамыкина, что ли? Агапыча? Доцента Колобанова? Век бы их рож не видать. Светка? Да ну ее. Хара лучше уже тем, что не лезет с заумью и не подковыривает, когда у нее, видите ли, интеллект свербит. И вообще народ тут правильный, все как один мировые мужики, без заскоков. Опять же, уважают силу и заслуги — кроме разве что рыжего парашютиста, но без него, как ни крути, было бы скучновато. И с какой болезни еще недавно казалось, что жить тут хреново?..
А вот вам всем! Как раз наоборот!
Мысли. Горькие, как яд. И бессильные.
Бессонными ночами под мирное похрапыванье мужа выплаканы слезы. Короткий нож с острием, как жало, всегда под рукой.
Вот чего хотел дедушка… Вот о чем он мечтал, роняя перед смертью будто бы бессильные, а на деле точно рассчитанные слова.
Перехитрить судьбу, словчить, затаиться. И ударить наверняка. Может быть, еще не поздно…
Сначала — Вит-Юна. И Хару, носящую под сердцем плод, чтобы не осталось ничего живого, принадлежащего Запретному миру.
Потом — мужа.
А сделав дело, спокойно, но и не мешкая, чтобы извечная человеческая воля к жизни не успела сломить ее, Юмми, волю, надо поднести к шее тот же медный клинок, напившийся крови любимого, и быстро чиркнуть там, где пульсирует главная жилка, связывающая просящуюся к предкам душу с остающимся на Земле телом.
Юмми знала: сначала будет боль, совсем несильная. И все-таки настигнет, ослепит напоследок вспышка бессильной жалости к себе и маленькому, что уже начинает возиться в округлившемся животе. Потом с неба низринется темнота, и станет покойно и хорошо. Совсем хорошо.
Так что же ты?!
Не медли!
Сегодня же ночью!!
Нет. Опускается рука, и страшно колотится сердце, и всякий раз после того, как подумаешь, что могло бы случиться непоправимое, маленький в животе начинает протестовать и толкаться.
Ты тоже любил когда-то, дедушка. Скажи, убил бы ты свою Ильму для пользы племени? Себя — да. Можно не спрашивать. А ее? А своего еще не рожденного ребенка? А если убийство пойдет на пользу не племени Земли, а его врагам?
Ответь мне, дедушка!
И скажи заодно, какое мне дело до потомков, что родятся через сотни поколений, если племя может лишиться своего продолжения в будущем уже сейчас, как только вожди покоренных племен решат, что Растак утратил свою удачу и помощь добрых духов? Ты ни слова не сказал о том, что племя Земли оставят в покое соседи, позволят ему зализать раны. Спасибо, что не солгал, дедушка!
И еще: ты забыл, что удел женщины — дарить жизнь, а не отнимать ее. Наверно, поэтому женщины-кудесницы столь редки и ни одна из них не рожала детей. Ты забыл, что женщина никогда не отдаст ни свое дитя, ни своего любимого. Разве можно требовать от реки, чтобы она остановилась и потекла в гору?
Поделиться книгой: