— Ну, эти, может, тоже убивали врагов, — легко предположил Юрик. — А враги — их…
— У нас мало времени, — напомнила Юмми.
До самой темноты они не разговаривали. Лишь когда Змеиная гряда осталась позади и путники вновь вступили в лес, Юмми разжала плотно сомкнутые губы:
— Не знаю, кому нужна такая война… По-моему, здесь пахнет не войной — просто смертью. — И, помолчав, добавила с презрительной уверенностью: — Они, которые здесь жили, были глупцами. Все как один.
— С чего ты взяла? — пробурчал Юрик, стараясь не оступиться впотьмах.
— Есть смерть от старости, от голода, от болезни. Иногда зверь убивает охотника, а иная женщина умирает от родов. Случается, люди гибнут от наводнения, от молнии, от лесного пожара, от вывернувшегося из-под ноги камня на круче. Есть славная смерть в бою с врагами племени, и предки радуются ей не меньше, чем победе. Я не чувствую в этом мире ничьих предков — они закрылись, пристыженные. Здесь пахнет смертью, но не славной смертью. Пойми, любимый: они погибли, как глупцы, не достойные ни хвалы, ни сожаления. Как погибает трава после заморозков. Мне не жаль этих людей.
Костер разгорелся вовсю — в этом лесу не от кого было прятаться. Сил еще хватило, чтобы наломать лапника, повалиться на него, подставив лицо теплу, и, вытянув гудящие ноги, предаться наслаждению. Опасностей — никаких, сухих сосновых дров — завались, и никакой лесник не выбредет на огонек вымогать мзду на тот предмет, что костер-де не окопан канавой, и не притарахтят на мотоциклах пьяные гопники из ближайшей деревни. Если бы еще шашлычка… граммов четыреста бараньей вырезки, но вполне сойдет и нежирная свинина, а на самый худой конец — говядина, выдержанная с лучком и пряностями в кислом вине, можно с колечками лимона — только никакого уксуса! — и нанизанная на шампур вперемежку с тем же лучком колечками и помидорами, да под сухое виноградное винцо…
Рот моментально наполнился слюной, густой, как оконная замазка. Какой там шашлычок, какое винцо! Воды из родника — и то не дают выпить. Козленочком станешь. Хотя… вдруг девчонка права насчет воды? Не проверишь без риска переселиться в иной мир, уже окончательный. До первого дозиметра соплеменникам жены развиваться еще… охренеть, сколько лет. А вдруг шаманка действительно что-то чует?..
Никаких иных мыслей у Юрика не было. Хотелось пить, есть и спать — именно в такой последовательности. Но даже поспать как следует не удалось: за полночь, чуть только над лесом завис желтый банан ущербной луны, Юмми потребовала продолжать путь.
Как она ориентировалась в ночном лесу, когда кроны, смыкаясь над головой, подолгу оставляли путников в полной темноте, осталось загадкой. Очень скоро Юрик расшиб нос о дерево, некстати произросшее на пути, исцарапал лицо и дальше двигался с вытянутыми вперед руками, как лунатик. Под ногами хрустели то ли сучья, то ли чьи-то хрупкие кости. Воображение дорисовывало картины, в сравнении с которыми верещагинский «Апофеоз войны» выглядел не страшнее натюрморта. Все время чудилось, что сейчас кто-то кинется сверху на плечи и перекусит шею. К рассвету Юрик был измучен и вздрагивал от каждого шороха листьев.
— Это Мертвый мир, — в сотый раз напомнила Юмми. — Нам надо идти быстрее. Здесь некого бояться, кроме самого этого мира… Что это?!
В начавшем бледнеть куске неба, случайно открывшемся над головой, среди неподвижных звезд с запада на восток ползла тусклая точка.
Юмми была неподдельно испугана. Зато Юрик, задрав голову, провожал бродячее светило с нескрываемым умилением.
— Спутник, — снисходительно объяснил он. — Надо же, некоторые еще летают. Видишь, яркость меняет, кувыркается, значит… Не боись, это не злой дух.
— Здесь нет злых духов. Даже Хуур-Уш не заглядывает в Мертвый мир. Это… тоже сделали люди?
— Угу. Делов-то… У нас тоже так умеют.
— Умеют делать бродячие звезды?
Юмми передернуло.
— Идем…
Лишь когда совсем рассвело и звезды, как неподвижные, так и бродячие, исчезли, она добавила:
— Когда вернемся, нам придется очиститься по большому обряду. Огнем, водой и дымом. И принести жертву Матери-Земле.
— Огнем — это как? — обеспокоенно спросил Юрик.
— Перепрыгнешь голым через костер, только и всего.
— Тьфу! Я-то думал…
Настроение мало-помалу улучшалось, несмотря даже на голод и жажду. Оно не испортилось и после того, как Юрик, споткнувшись о незаметный под опавшей листвой корень, ласточкой нырнул вперед, ушиб раненую руку и набрал полную пазуху лесной трухи.
— …!
— Люди из Запретного мира не умеют ходить, — скучно констатировала Юмми.
— Зато мы много чего другого умеем, — возразил Юрик, ощупывая ноющую руку.
— Другого нам сейчас не надо…
— Много ты понимаешь, — буркнул Юрик по-русски. — О! — и брови его поползли вверх, а нога заелозила вправо-влево, расшвыривая прелую листву. — Ты сюда глянь! Это ж не корень, это я о рельс споткнулся! Ха!.. Тут железная дорога, сечешь?
Ничего туземка не секла, разумеется. Для нее обыкновенный ржавый рельс был очередным опасным предметом из Мертвого мира, только и всего. Где ей понять ностальгию культурного человека по заурядной ржавчине, раз она ее вообще никогда в глаза не видела — штангист и тот свое оружие время от времени песочком драит и бараньим салом смазывает. Вони хватает, а ржавчины нет и пятнышка.
— Пойдем туда, — решил Юрик, прикинув направление. — По железке выйдет быстрее.
Юмми не воспротивилась — как всегда, когда муж не испытывал колебаний, — но ни за что не соглашалась ступить ногой на рельс и, судя по ее настороженному виду, ежесекундно ждала подвоха. А Юрик с удовольствием отметил, что идти по железнодорожной однопутке все-таки проще, чем трещать буреломами в лесу, хоть и заросла она безобразно: тут и кусты, и целые деревья, сумевшие пустить корни поверх щебеночной отсыпки, — зато и шпалы вросли в грунт так, что не споткнешься!
А главное — и туземка это видит — вон там, после поворота, дорога свернет точнехонько к Плешивой горе! И если там не окажется туннеля — значит, очень не повезет…
Лишь однажды, когда колея пересекла уже хорошо знакомую голую пустошь, Юмми потребовала обойти опасное место, и Юрик, ворча, подчинился. Впрочем, пустошь не была такой уж пустой: рядом с однопуткой одиноко лежал на боку ржавый насквозь локомотив без состава, неведомо какой силой спихнутый под низкий откос. Одно из стекол кабины машиниста было цело.
Больше до самого подножья горы не встретилось ничего примечательного. Когда-то железная дорога и вправду уходила в туннель, но, увы, теперь его пасть была завалена многотонным обвалом. Меж гранитных глыб Юрик не нашел ни единой щели, в которую можно было бы протиснуться.
— Гадство, — резюмировал он, оставив поиски. — Опять, блин, переться через верх. Давай отдохнем немного, что ли?
Впервые Юрик заметил, что жена-туземка выглядит уставшей. Но Юмми решительно помотала головой:
— Нельзя, любимый. Надо идти. Надо идти быстро. Это…
— Знаю и без тебя. Мертвый мир.
Глава 35
Когда б вы знали, что теперь вас ждет,
Вас проняло бы ужасом и дрожью!
Что такое дом для человека? Место, куда можно вернуться после долгих дней отсутствия, поклониться очагу и возблагодарить духов за тепло и крышу над головой? Да. Но не только. Друг и верный слуга? Этого тоже мало. Дом — сам часть человека, он недолго просуществует без хозяина. Если человеку без дома плохо, то дому без человека — невозможно. Сгниет и провалится крыша, дожди и плесень иструхлявят стены, и дом умрет. Лишь неглубокая прямоугольная яма, заполненная талой водой по весне и дающая приют семействам грибов по осени, отметит место, где некогда стояло человеческое жилище. Строя дом-землянку, человек делится с ним частью своей души, искоркой, неспособной подолгу жить без человека. Весь опыт жизни Скарра говорил: иначе не должно и не может быть.
Однако здесь это было. Дома в Мертвом мире никогда не имели души. Давно истлела плоть их хозяев, и немногие уцелевшие человеческие скелеты готовы рассыпаться в прах, стоит лишь до них дотронуться, — а жилища целы. Вернее, они мертвы, но так, как мертва скала, покинутая духами камня. Как ствол мертвого дерева, затонувший в омуте и пролежавший на дне сотни лет, иногда не сгнивает, а становится каменно-твердым — но разве живым? Эти дома сами скелеты. Они ими родились, они были скелетами всегда.
Скарр лежал на плоской крыше такого вот скелета, устланной прелой листвой, поросшей мохом и плесенью. Со своего места он видел еще четыре полускрытых сосняком дома: два с островерхими крышами, один с полукруглой и еще один — тоже с плоской, но сильно просевшей, заросшей кустарником. Прямоугольные окна пугающей величины чернели, как зевы пещер. Лес не впервые заглатывал мертвое селение — иные стены еще хранили на себе следы лесного пожара, случившегося, судя по возрасту старейших деревьев, полторы-две сотни зим назад. И возможно, тот пожар не был первым. С треском лопались разрываемые собственным соком стволы берез, красавицы сосны вспыхивали свечками, корчась, плача вскипающей смолой, — стены домов лишь чернели в пламени и лишь на то время, какое нужно дождям, чтобы смыть копоть. Кто ж не знает: мертвое долговечнее живого.
Но живое сильнее…
Дверь была рядом, Скарр ясно ощущал ее присутствие. За те несколько часов, что он провел в ожидании, она не ушла за пределы крыши. Иначе пришлось бы как-то спускаться… вон по той сосне, пожалуй, что, как нарочно, пустила над крышей толстый сук и узловата настолько, что полумертвый старик с трясущейся головой может попытаться одолеть спуск по стволу и останется жив.
На время.
На то время, которое живой человек может провести здесь, пока не умрет. Два, возможно, три дня. Если не есть и не пить ничего здешнего, то, пожалуй, и всю седмицу. Потом Мертвый мир неминуемо скрутит самого крепкого человека, будь он сильнейшим из воинов или терпеливейшей из женщин. Он хорошо умеет делать живое мертвым, этот мир.
Тем лучше.
Он, Скарр, ходячий полутруп, совсем не собирается ждать столько времени. Он будет пить местную воду и мять беззубыми деснами местные ягоды, что видом и вкусом так похожи на ягоды живых миров. Он будет глотать ядрышки кедровых орешков, раздробив камешком скорлупу. А то и кольнет жилковатое запястье кончиком стрелы — почему бы нет? Но только не сейчас, ибо время умирать ему еще не пришло.
Жаль, что нет способа уничтожить эту Дверь — что тут может сделать дряхлый старик! Лишь Растак, чье имя навеки проклято, может, громоздя преступление на преступление, заставить побежденных похоронить собственную Дверь под курганом — в одиночку и он бесился бы от бессилия. Что толку лелеять пустые мечты?
Но одиночка способен на многое другое… Даже такой одиночка, которому осталось жить не больше двух дней, который давно бы уже ушел к предкам по своей воле… если бы имел право уйти.
Нет оберегов. Все они, сколько их было, оставлены Волкам, в том числе главный оберег, второе прибежище души. Ур-Гар и Мяги позаботятся о том, чтобы душа старого чародея соединилась с предками по обряду людей Земли. В Мертвом мире обереги ни к чему.
Скарр пожевал лепешку, отхлебнул воды из малого бурдючка. Скромный запас, но большего и не надо. Вечно дрожащие пальцы нащупали колчан. Пять тонких, совсем не боевых стрел. Пять отравленных жал. И рядом детский лук, пригодный разве что для развлечения несмышленышей да для охоты на уток. Старику нипочем не согнуть настоящего боевого лука, да и с детским, по правде сказать, будет непросто управиться. Мать-Земля, к тебе взываю я, сын сынов твоих! Поддержи меня в нужный миг, просветли зрение, укрепи руку, не дай промахнуться!
Щедр подарок людей Выхухоли — пять стрел! А что дарители не раскрыли тайну своего знаменитого яда, то это их право. Но видели все, кто не слеп: раб, провинившийся неведомой, но, несомненно, серьезнейшей виной, будучи слегка уколот такой вот стрелой, через несколько мгновений закатил глаза, начал хватать ртом воздух, посинел, подергался и умер. Пять стрел! Пять смертей. А нужны-то всего две…
Как жаль, что люди Земли не владеют секретом быстрого яда, умерщвляющего жертву раньше, чем будет применено противоядие — если оно вообще существует! Будь так, он, Скарр, возможно, не доверил бы убить чужаков Хуур-Ушу, а послал бы им скорую, беспощадную и, в общем, милосердную смерть от яда. И пепел двух сожженных дотла трупов уже давным-давно был бы развеян по ветру или утоплен в любом болоте за Матерью Рек…
Хрустнула ветка?
Нет, показалось… Когда долго-долго прислушиваешься, начинаешь слышать и то, чего нет. Тогда кажется, что этот лес, поглотивший вымершее селение, в великой тайне сохранил в себе что-то более живое, нежели деревья, мох и грибы. Отчего людям так часто мерещится то, чего нет и не может быть?
Снова хрустнуло?..
Теперь — да. Нет сомнений.
Идут. Двое. Шорох шагов. Вольно идут, хотя и устало. Не берегутся.
А кого им беречься? Какой самоубийца, спрашивается, станет караулить их тут, в Мертвом мире? Кому жизнь не дорога?
Скарр прилип к крыше. Приготовленная заранее кучка мха и прелых листьев казалась ему сейчас никудышным укрытием, каковым и являлась. Но если не шевелиться… да, если лежать не шевелясь, подобно мертвому, то первый из двоих, кто бы он ни был, раньше перелезет с корявой сосны на крышу, чем заметит его, а второй в это время будет карабкаться по сосне и вряд ли успеет что-то сделать за короткое время, необходимое, чтобы наложить на тетиву новую стрелу. Мать-Земля, помоги!
Шаги. Все ближе.
Разговор…
— Она там. — Знакомый, но уже не детский голос. Голос женщины. — Над этим… жилищем.
— Зря боишься. — Тоже знакомый, ненавистный голос с ужасающим выговором. — Дом как дом. Не укусит. Смотри, я его трогаю. Ну и? Это просто… (непонятное слово)… поселок. Ну, в общем, такое место, куда люди летом приезжали отдыхать из… (непонятное слово)…из большого селения, в общем. А что, место красивое, неровное только…
— Мертвое. — Голос Юмми. — И дом этот — мертвый.
— А тебе живой нужен? На ножках? Чтобы убежал? — и смешок. — Скажи спасибо, что он тут оказался, а то намаялись бы мастрячить лестницу. Да еще без топора! А сидеть на склоне, как два пня, и ждать, когда твоя Дверь соизволит проплыть мимо — тоже удовольствие маленькое… О! Дерево видишь? По-моему, как раз для нас посажено. Скажи теперь, что твои духи нам не помогают!
— Здесь нет духов… Осторожнее, любимый!
— Ты-то не тормози, лезь давай!..
Легонько закачались иглы сосны. Чужак, сопя, карабкался туда, куда любой мальчишка взлетел бы белкой, не запыхавшись и без шума. Он не воин, этот Юр-Рик. Не настоящий воин. Он — исчадье, выкидыш Запретного мира, навсегда отнявший у старика самое дорогое: правнучку-ученицу. Отнявший на пару со своим тупоумным дружком веру в мощь Договора, отнявший смысл жизни и желание жить!
Мать-Земля, помоги!
Стрела надежно лежит прорезью на тетиве. Выждать несколько мгновений, подняться рывком на колено — и всадить убийственный гостинец в лицо негодяя. Как прежде, в никем не сосчитанных — чего там считать! — боях и стычках полузабытой молодости.
Первая стрела — ему. Вторая — ей.
Внученьке.
Не шевелиться до времени!
Вот только сердце отчего-то ноет сильнее, чем всегда, и оглушительно стучит, стучит, стучит кровь в висках, и мутное марево качается перед глазами, и дрожат руки…
Мать-Земля! Услышь, помоги!
Шуршанье шагов уже на крыше. Пора!
Мать-Земля!..
Может быть, не так проворно и ловко, как давным-давно, когда он был полон сил, — но Скарр взметнул непослушное тело на одно колено, одновременно рванув до уха тетиву, готовый пустить смертельную — сомнений нет — стрелу. И тотчас нечто невидимое, подкравшись изнутри, так же, как он, выждав нужный момент, мягко толкнуло его в затылок, низвергнув во тьму.
Не услышала Мать-Земля…
И не послала смерть неудачливому сыну, избавив от позора на то недолгое время, что осталось прожить умирающему старику.
Скарр открыл глаза. Прежнее мутное марево, а чернота исчезла. И в мареве — тот. Живой. Прошла ли мимо стрела? И удалось ли вообще выстрелить?
Грязные рыжие волосы. Виденные всего один раз — но не спутать ни с чем. Ступня, придавившая запястье. Колено, навалившееся на грудь, не дающее дышать. Ухмылка — и знакомый голос:
— Ха, кого я вижу! Со встречей! Не настрелялся еще, дед? Жена, лезь скорее, гля, кого я поймал!
— Дедушка! — вскрик.
— Убивец твой дедушка. Киллер.
— Отпусти его!
— Угу. Может, и лук ему вернуть? Этот твой родственничек как меня видит, так и стреляет. Два раза уже стрелял — о третьем мечтаешь? Это у него в привычку вошло. Облысел, как пятка, а все туда же…
— Отпусти… Ну пожалуйста!..
— Думаешь? А ладно, хрен с ним. — И дышать стало легко. — Ты, дед, больше не трепыхайся, понял? А то обижу всерьез.
Проворные пальцы пробежали по складкам балахона.
— Теперь порядок. Другого оружия у него нет.
Мутное марево понемногу рассеивалось. Скарр поворочался, подогнул под себя ноги и с усилием сел. За что? Светлые боги, ну за что?!
— Дедушка! Ты… узнаешь меня?
Юмми. Внученька. Преступница…
Поделиться книгой: