2. Пересменка

на Лысой горе (Бамут)

Раненого накануне начальника штаба батальона (семь ранений и контузий за Чечню!) увезли в госпиталь. На Лысой горе у Бамута было тридцать семь бойцов, фельдшер Людмила Михайловна и два корреспондента с фотоаппаратом и диктофоном. Невеликое войско в окружении лесных “духов”. Если бы не комбат. “Комбат будет с нами! Комбат остается!” — Эти короткие слова-инъекции, передаваемые полушепотом, на всех подействовали вдохновляюще. Владимир Николаевич обошел кольцо окопов, заглянул в каждую стрелковую ячейку и землянку. Когда на высотку были подняты привезенные боеприпасы, продукты, вода, подполковник сказал словами фронтовой песни: “Пусть солдаты немного поспят”. А уж потом пошла неспешная, но кропотливая подготовка к ночному бою, хотя никто не мог сказать наверняка — будет он или нет. Саперы ставили мины, расчет малой артиллерии — 82-мм миномета — оборудовал основную и запасную позиции, проверял боеприпасы, солдаты углубляли окопы и укрепляли брустверы. Комбат нарезал секторы ведения огня “агээсникам”, велел протереть ссыпанные в ящик пулеметные патроны: “Под дождем намокли, от налипшей земли и ржавчинки может заклинить. Это кажется, что подвезли много, а вот этой горстки как раз может и не хватить”. И уже не бойцам, а нам, вполголоса: “Не дай-то Бог…”

“Духов” той ночью отбили. Уже на рассвете, когда на крик: “Аллах акбар!” была выпущена последняя автоматная очередь и я уселся на дне окопа, вытянув уставшие ноги (всю ночь на полусогнутых), и закрыл глаза, расслабившись в наступившей тишине, кто-то об меня все ж-таки запнулся. То был комбат, решивший после боя обойти кольцо окопов, чтобы еще и еще раз поглядеть-проверить своих бойцов. “А, это вы, — Владимир Николаевич был еще возбужденно-энергичен, — ну как, все нормально?” — “Порядок, командир!” — Я не скрывал своего удовлетворения исходом боя, в котором с нашей стороны было лишь двое легкораненных, что по тогдашним бамутским меркам считалось вполне терпимым…

* * *

Начальник штаба батальона, капитан по имени Вячеслав, наверняка станет комбатом — какие наши годы! (Пусть только поскорее выздоравливает после ранения на Лысой горе.) Познакомиться нам не вышло, но, судя по отзывам сослуживцев, офицер этот не только боевой, прошедший огни и воды, но и думающий, грамотный, о каких говорят — перспективный.

Батальон — такое подразделение, что командиру не справиться без толковых замов, которым можно довериться “от” и “до”. Через сутки после боя на Лысой случилось еще более крутое дело в самом Бамуте. Ротный старлей, действовавший за комбата, был ранен в начале боя. Вертелся несколько суток как белка в колесе, но… Кроме него в боевых порядках батальона не осталось ни одного офицера. Ситуация!

Прежде уже приходилось рассказывать о том, как вели в бой батальоны начальники штабов, замполиты, то есть замы по РЛС, даже училищные преподаватели. Если несли они ту ношу достойно, то со временем их стали привычно называть комбатами, причем и подчиненные, и начальство. Были, хотя и реже, другие примеры, когда временщики не удостаивались столь высокого звания, именно звания — “комбат”. Высокое это звание…

3. Борода и Азиат

(Ножай-Юрт)

Несколько офицеров-”афганцев” в разное время и в разных районах Чечни настойчиво повторяли мне одно и то же — офицеры подразделений должны находиться на войне со своими солдатами от звонка до звонка. В Афгане два года с перерывом на очередной отпуск были нормой. В Чечне поначалу установили 45-суточный срок, вне зависимости от должностей и званий. Эти вредные издержки войны в собственной стране, где домашний очаг для многих совсем рядом и кавказский поход стал “спецкомандировкой”, не то чтоб расхолодили офицеров, но заставляли их считать дни до пересменки, раздирая сердце между семьей и подразделением. А у солдат-то замены не было! Из месяца в месяц в боевых порядках офицеров становилось все меньше и меньше: многие оставались на зимних квартирах после ранения, контузии, для реабилитации, по семейным обстоятельствам, написав рапорт о переводе в другое ведомство, об увольнении под разными предлогами и т. д. и т. п.

Вообще афганский опыт внедрялся в повседневную жизнь как бы неофициально, исподволь. Носителями его, бесценного, являются сегодня как раз комбаты, бывшие “за речкой” взводными и ротными (а кое-кто и там, и здесь батальонами командовал, не поднявшись в должности по причине перестроечных пертурбаций, сокращений, перевода из армейского или пограничного ведомств в наше или бегства из ближнего зарубежья).

Они, эти многомудрые воины-интернационалисты, даже и не воробьи стреляные, а настоящие орлы. Со своими рожденными в окопах навыками, непонятными для многих причудами, с небезосновательными амбициями, но главное — с умением и желанием воевать, с пониманием главной своей обязанности — не потерять солдат. У них неподражаемое огневое мастерство, умение стрелять изо всего не только стоя, лежа и с колена, но и другими способами, у них своеобразные воззрения на фортификационную науку, нетрадиционные методы обучения и воспитания личного состава.

Один такой, по прозвищу Борода, называл бойцов своего зеленого во всех смыслах батальона справедливо-ласкательно муравьями и заставлял зарываться в землю как можно глубже. Однажды застукал далеко не сладкую парочку с водкой и украденной со склада тушенкой. Надел на прохиндеев наручники и повесил им на грудь таблички: “Я пропил солдатскую совесть” — одному, и “Я воровал из солдатского котла” — второму. Получил тот комбат от генерала нагоняй за незаконные карательные меры, спасибо, что уголовное дело не открыли, спасло комбата только военное время, но большинство — от солдата до других генералов, с кем вспоминали мы тот курьез, были на стороне Бороды. Это как раз тот случай, когда реальная житуха, тем паче фронтовая, не вписывается в прокрустово ложе уставов… Тот Борода ни в какую не хотел вести в бой свой необстрелянный, наспех сформированный батальон. Все приговаривал: “Вот научу своих муравьев кой-чему, тогда пожалуйста — любую высоту возьмем”. Но задачи ставились, прежде всего исходя из обстановки, качество “людского материала” редко брали в расчет: “Ну где взять других солдат?!” Невыполнимые задачи выполнялись…

Еще один комбат-”афганец”, Азиат, словно подарок судьбы для внутренних войск. На Дальнем Востоке командовал армейской ротой поддержки погранвойск, а в Афганистане его батальон занимался и проводкой колонн, и охраной объектов, и блокпосты, вроде нынешних, выставлял. Как говорит сам Валерий Степанович — “творческий” был батальон. Подчинялся напрямую командующему 40-й армией генерал-лейтенанту Б.Громову. Командарм утверждал решения комбата, и у того были развязаны руки в ходе “боевых”.

На одной из высоток на границе Чечни и Дагестана Азиат уступил нам для ночлега свою палатку. “А сам где спать будешь?” — “Боюсь, сегодня поспать не получится, что-то “духи” зашевелились, буду своих пацанов всю ночь теребить”. Мы поужинали, послушали комбатовские песни, а потом до утра сквозь сон доносились его переговоры с Беркутом, 21-м, и другими высотками, где несли службу его матерые лейтенанты — Хохол, Боевик, Француз, которые если не во всем, то во многом хотели походить на своего комбата.

А назавтра в штабе кто-то походя бросил: “Артист этот Азиат, рисовки много, нагнетает обстановку…”

Спорить не стали. Тем более, что “артист” — вовсе не обидный ярлык, если учесть, что этот подполковник действительно работал в филармонии и теперь не гнушается петь со сцены солдатского клуба. А разве рисовка это, если русский офицер, далеко не ветеранского еще возраста, надевает по праздникам парадный мундир, на котором аж пять орденов, заработанных отнюдь не в кабинетах? А что до нагнетания обстановки, то тормошил он своих подчиненных совсем не случайно — он, в отличие от других, видел, как в Афгане моджахеды вырезали целые блокпосты и жгли из засад колонны, и отлично понимал, что недавний захват в плен целого взвода под чеченским селом Шуани (а это ведь совсем рядышком) — дело рук таких же непримиримых и коварных “духов”. Он вовсе не нагнетал обстановку — он просто хотел вернуться домой живым и привезти живыми своих пацанов…

* * *

Некоторые из нынешних комбатов по возрасту никак не тянут на солдатского “батяню”. Для бойцов они, скорее, старшие братья, не достигшие и тридцати лет капитаны и майоры. Есть и зрелые мужики, уже за сорок, подполковники. С благодарностью и уважением вспоминаю Виктора Михайловича и Александра Дмитриевича из софринской бригады, Александра Ивановича из Костромы, Евгения Николаевича из ОДОНа, еще одного Александра Дмитриевича — из Иванова… За их плечами, действительно, Россия, Москва и Арбат. Но еще и Волга, и Урал, и Сибирь… И Кавказ, кстати, тоже…

Воевали они достойно и служить продолжают честно, несмотря на все нынешние невзгоды и передряги. И песенку, в которой “огонь, огонь, огонь… агония-я-а-а…”, воспринимают именно как музычку с приставкой “поп”… Прав артист Расторгуев — на войне все серьезней, чем в кино. И комбаты — мужики поинтересней, посильней, чем в самом крутом шлягере.

Полковник Борис КАРПОВ

ДЕРЖАТЬ УДАР Михаил Савицкий, народный художник СССР

— Михаил Андреевич, вы — художник: человек, умеющий видеть зорче других, способный проникнуть в суть событий, в том числе и социальных, политических, на ваш взгляд, почему “демократические” силы на Западе, этот транснациональный кагал, так боятся белорусского референдума? Народное голосование, выбор, сделанный народом — ведь это же высшее воплощение демократии.

— Референдум пытаются свести к тому, что Лукашенко, мол, хочет что-то навязать народу. Все замыкают на личных претензиях, “прихотях” президента. Скрывая от общественного сознания, от людей Беларуси, что этот референдум качественно отличается от подобных мероприятий на Западе, о которых ливийский лидер Муаммар Каддафи сказал: “Референдум — лучший способ обмануть собственный народ”. Таков западный тип референдума. И нам хотели бы навязать именно западную модель. Однако в Беларуси референдум проводится по принципу веча, когда принципиально важные вопросы о том, какой строй общества должен у нас быть, как должна формироваться структура государства, призван решить народ. Сам! Отменить референдум в Беларуси, как это требовали на Западе, значит, — заткнуть рот белорусскому народу.

Вопрос о референдуме переворачивают так, что Лукашенко хочет стать диктатором. Не получает он по новой Конституции диктаторских полномочий! Дело в другом. Референдум может укрепить властные полномочия в руках той ветви власти, которая более других стремится к интеграции с Россией.

— Мне представляется, что и Запад, и официальную Москву пугают не только конкретные инициативы Александра Лукашенко (в частности интеграционные). Пугает сам по себе прецедент прямого обращения главы государства к народу. “Новый мировой порядок”, утверждающийся все более наглядно и жестоко, основывается на принципе противоположном — сговоре элит. Лукашенко возвращает народу статус политически правоспособного лица. Вот почему белорусский референдум (в отличие от недавно проведенного казахстанского) подвергается такой ожесточенной критике.

— В том-то и дело, что референдум в Казахстане проходил по западному образцу. Есть властитель — он запрашивает еще большие полномочия у народа и получает их. Но дистанция между властителем, который отстаивает одни интересы, и народом, имеющим другие интересы, увеличивается. “Ради Бога, мы за такой референдум”, — говорят на Западе. Здесь же, в Беларуси, референдум укрепляет в сознании человека убеждение, что государство выражает его интересы.

…Другое дело, что Лукашенко, в силу неопытности в политических играх, растерял многие козыри, полученные еще в результате референдума 95-го года. Если бы тогда президент не делал ошибок (а он допустил их немало), в новом референдуме не было бы необходимости.

— Какие ошибки?

— Лукашенко мог бы уже тогда получить большие властные полномочия. Старый состав Верховного Совета уже закончил работу, новый еще не был избран. Эту ситуацию можно было умело использовать. Но вместо того чтобы предпринимать конкретные шаги в экономике и в идеологии, Лукашенко поддался на мелкие провокации оппозиции. Позволил вовлечь себя в их политическую игру. В ней его всегда переиграют, потому что он один, а против него — 856.

— Это конкретное или магическое число?

— Число условное. Против него толпа. Он фактически снизил уровень первого лица в государстве, споря с теми, с кем ему и спорить-то не следовало бы, а нужно было власть употребить, или заставить их держаться на расстоянии. Лукашенко немало сделал, чтобы превратить в политическую фигуру того же Позняка. После референдума 95-го года Позняк превратился в абсолютный ноль, он был никто, “поручик Киже”. Но ввязавшись в спор с Позняком, Лукашенко тем самым поднял его в общественном мнении. “А, раз Моська на президента залаяла и тот заметил ее, значит, она сильна!”

Были, насколько я могу судить, ошибки и в отношении средств массовой информации. Многие редакторы газет, назначенные президентом, на деле проводят антипрезидентскую политику. И кадровые ошибки в самой системе власти! Многие люди, которые были обязаны Лукашенко своим возвышением и должны были бы работать на него, перебежали на сторону оппонентов и стали поливать его грязью.

— Я думаю, отсутствие достаточного числа квалифицированных и надежных помощников и заставляет Лукашенко самому ввязываться в бой с политической мелюзгой. Тут не столько ошибка, сколько беда президента. Он поистине человек из народа, вознесенный народом на высший пост в государстве поверх, в обход кланов и элит. Эти кланы — управленцы, финансисты высшего и среднего уровня — не могут служить опорой президенту. Он враждебен им как представитель иной, народной стихии. Поэтому Лукашенко так мучительно трудно формирует свою команду. Вся его сила, его опора — в народе.

— Лукашенко в какой-то мере оказался заложником собственной силы. С народом по каждому поводу советоваться не будешь. Сильный политик — прежде всего сильное окружение. Короля играет свита.

— Средненького, знаете ли, короля. По-моему, это счастье, что это в Беларуси есть яркий лидер, которого при всем желании не сможет сыграть целая сотня людей свиты. Да и так ли легко найти сотню профессионалов, столь же динамичных, столь же честных, столь же убежденных, как Лукашенко.

— А это его работа — искать. Не опираться на тех сомнительных людей, которые клянутся в личной преданности, зарабатывают очень неплохие деньги и перебегают в оппозицию. Его дело — искать людей и формировать государственную идеологию, которая сама станет привлекать приверженцев.

— А много ли квалифицированных управленцев, экономистов, политиков в Беларуси? Даже в Москве, которая до недавнего времени была одним из двух центров мировой политики и экономики, — их немного. Смотрите, и правительство, и оппозиция который год тасуют колоду одних и тех же людей.

— Людей достаточно, круг государственников довольно широк. Но над привлечением их надо работать. Опыт прикладного человековедения здесь необходим. Умение разбираться в людях для президента — более важно, чем знание, скажем, восьми языков, включая санскрит.

— Об этом говорилось еще в древней рукописи “Тайная тайных”, по которой обучали искусству управления государством московских царей.

— А Лукашенко здесь неофит. Он, действительно, пришел в политику как народный лидер. Но именно в этом не только сила, но и слабость.

— Ваш прогноз: что будет после референдума?

— Только бы после победы Лукашенко не поддался на провокации. А в отношении провокаций опыт у работающих здесь иностранных посольств огромнейший! Сейчас спровоцировали импичментом, завтра — еще чем-нибудь, но спровоцируют… Лукашенко очень хорошо держит удар, но он не знает одного правила политической драки, которое великолепно знал Сталин: чтобы ударить в ответ, иногда приходится ждать 20 лет. Так вот, надо ждать так, чтобы 20 лет сохранять власть. И ударить! Тогда это будет точно нанесенный удар.

ЭЛИТЫ ПРОТИВ НАРОДОВ Александр Казинцев

В Четверг 21 ноября по вечернему Минску — мимо громады Педагогического университета, мимо ярко освещенных окон Верховного Совета, мимо чернеющих в небе шпилей костела Святого Креста — промчался кортеж: три правительственных ЗИЛа со шлейфом иномарок. Слепя мигалками, оглушая воем сирен, на бешеной скорости вылетели на проспект Скорины. Толпы на остановках, скопившиеся, как всегда, в конце рабочего дня, тоскливо глядели вслед: движение приостановилось, троллейбусы завязли в мгновенно возникших заторах. Лишь небольшая, человек до двухсот, группа с плакатами и бело-красно-белыми флагами, затерявшаяся в сумраке посреди бескрайней площади Незалежнасцы, качнулась, загомонила, обсуждая прибытие делегации из Москвы.

Черномырдин с командой мчался, как на пожар. Но вызов оказался ложным. Лживым, как и все, что мировые агентства, посольства, резиденты передавали в те дни из Беларуси. Информационной блокады, отключения российских телеканалов — не было. Запрета на оппозиционную прессу — не было. А главное — не было бушующих толп, пришедших присягать на верность парламенту. Несколько сот человек — это максимум. В субботу, решающий день накануне референдума, собралось не более четырех десятков. В России такую тусовку постеснялись бы назвать митингом. Так, заурядный пикет.

Это больше, чем уточненная статистика. Характеристика ситуации, показывающая, что ни о каких прямых параллелях с российским черным октябрем 1993 года говорить не приходится (а ведь заговорили — охотно и едва ли не все: от белорусской оппозиции до нашей, от мировых правительств до эрэфовского).

Народ не вышел на площадь. Потому что его пригласили к избирательным урнам. В этом — коренное отличие белорусского ноября от российского октября. Тогда Ельцин, разгоняя парламент, не отважился пойти на выборы. И прямо нарушил волю народа, проголосовавшего на весеннем референдуме 93-го года (помните, пресловутое “да, да, нет, да”?) за сохранение всех ветвей власти. Ельцин обратился за помощью к танкам. Лукашенко — к избирателям.

Это лишь один уровень анализа — политический. Сравнивая нынешнюю осень в Минске с той, пропахшей соляркой и порохом, в Москве, нужно без обиняков завить: в политическом плане ситуации прямо противоположны.

А как же противостояние парламента и президента? Следует различать несколько уровней конституционного кризиса в Беларуси. Политические характеристики событий в Москве и Минске не совпадают, однако они имеют одну и ту же структурную природу. И в Беларуси, и в России приходилось выбирать между слабой властью парламента и сильной рукой президента.

Трагедия России в том, что наш “всенародный избранник”, начав с развала Союза, кончил (еще вопрос — остановится ли на этом?) сдачей Чечни, то есть фактическим развалом России. С последовательностью, достойной лучшего применения, Ельцин действует в ущерб национальным интересам. Такого страна не знала, может быть, с начала XVII века, когда, воспользовавшись смутой, российскую корону нацепил иудей.

Но значит ли это, что многоголосый и многоглаголевый парламент лучше защитит интересы государства, чем наделенный полнотой полномочий (и ответственностью) президент? В нашей ситуации, безусловно, да. Но только потому, что у нас ненормальная ситуация!

Поэтому в сентябре 93-го года все, кому дорога Россия, пришли защищать парламент. И это была не жалкая горсточка профессиональных протестантов, как в Минске, — а людская громада. Мы знали: Ельцин у власти — это полная гибель России. Кто сомневался тогда — может убедиться сегодня…

Однако именно нынешнее положение России должно бы убедить всех — только усилением власти, только предельной концентрацией власти, сосредоточением ее в одних руках можно попытаться вытащить Россию (в принципе любое постсоветское государство) из бездны. Разумеется, это должны быть не трясущиеся руки маразматика. И не веснушчатые ручонки рыжего регента…

Завтра (дай Бог!) к власти придет Зюганов — разве ему не потребуются чрезвычайные полномочия, чтобы мобилизовать, “уздой железной” поднять страну? Смешной вопрос! Кстати, двусмысленная позиция народно-патриотических сил в отношении поста президента, на мой взгляд, стала одной из причин неудачи лидера блока на летних выборах. Нелепо бороться за президентский пост, сомневаясь в необходимости его (а то и призывая вовсе упразднить, как настаивал один из влиятельных лидеров оппозиции В. Анпилов).

Пора признать: те российские оппозиционеры, которые выступают против сильной президентской власти, совершают детскую ошибку — переносят отношение к конкретной личности на важнейший институт государства. Те же российские оппозиционеры, которые, говоря о Беларуси, обвиняют Александра Лукашенко в желании диктаторских полномочий, проявляют чрезмерную корпоративную солидарность. То есть опять-таки совершают ошибку, хотя далеко не детскую.

Впрочем, все институты власти, взаимоотношения между ее ветвями — величины условные: время, место и люди придают им каждый раз новое значение, наполняют иным содержанием. Единственная безусловная реальность — народ. Демократия — власть народа, как бы ни опаскудили великое слово московские перевертыши! А опаскудили потому, что взяли на себя роль посредников между народом и властью, застолбили тепленькие местечки политических менял, выгодно конвертирующих народные устремления в валюту, недвижимость и прочие “общечеловеческие ценности”.

Я — за “прямую демократию”. За власть народа, не униженную, не разменянную, не истасканную сотней посредников-негодяев. Те, кто дни и ночи стоял у Дома Советов, знает: “прямая демократия” — не химера, не выдумка кабинетных романтиков. Она озаряла небритые, усталые лица людей, гревшихся вокруг тусклых костров у сумрачной громады осажденного Дома. Тогда она не воплотилась в конкретику власти. Начавшая оформляться политическая система была расстреляна из танковых орудий. Но она начала оформляться, приобретать реальные черты! Потому-то кремлевские властители и поспешили выкатить танки, чтобы навсегда похоронить мечту народа, волю народа непосредственно решать собственную судьбу.

Осенью 1993 года “прямая демократия” воплотила себя в работе Верховного Совета России. Опальный парламент, в силу ряда причин, оказался передаточным устройством, резонатором народной стихии. Осенью 1996 года “прямая демократия” определяла и направляла деятельность Александра Лукашенко. В этом — глубинный, сущностный уровень ситуации в Беларуси.

Как это часто бывает, враги президента лучше, чем приверженцы, выразили смысл его деятельности. “Мы являемся живыми свидетелями создаваемой в конце ХХ века в центре Европы модели общественного устройства, характерной для навсегда ушедших, казалось бы, эпох”, — провозглашает оппозиционная “Свабода” (22.11.1996). И тут же поясняет, что это за модель: “Режим личной власти с ярко выраженной охлократической окраской”.

Охлократия — власть толпы. Но тут же, себе противореча, газета выдает главное, что не дает покоя: Лукашенко создает не государство толпы — республику народа. “Лукашенко апеллирует к “народу”, — сквозь зубы признает “Свабода” и выплескивает на народ всю, видимо, долго копившуюся злобу, — т. е. к неполитическому спектру общества, к той части населения, которая находится за пределами собственно политического пространства, к людям, не имеющим представления о политике и механизмах функционирования политической системы”.

Над этими “непосвященными”, составляющими девять десятых населения любой страны, белорусская (“национальная”?) оппозиция глумится так, как обычно иноземные оккупанты глумятся над коренным народом. “Разве можно всерьез рассчитывать на то, что, скажем, заводской слесарь или сельский механизатор будет вникать в научные тонкости новых законов”, — презрительно бросает в оппозиционной “Народной воле” некий Геннадий Буравкин, родной брат П. Бунича, судя по фотографии (N 106, 1996 г.).

В том же номере — через всю страницу — заголовок беседы с членами Конституционного суда: “Принять Конституцию через референдум — это все равно, что поручить операцию санитарке”. Понятно, санитарка, так же, как заводской слесарь или сельский механизатор, — это быдло, унтерменши, гои, коим не дозволяется, не должно быть дозволено определять свою судьбу. Непонято другое — почему газета именует себя “Народной волей”? Она выражает волю “господскую”, “элитарную” — какую угодно, только не народную…

Не могу понять и того, какая же атмосфера установилась в элитарных кругах Беларуси, если господа Тышкевич и Пастухов, члены Конституционного суда, хранители Основного Закона государства, народа позволяют себе столь вызывающе демонстрировать пренебрежение к народу.

Хотя понять этих господ, в сущности, несложно. В запале борьбы белорусская оппозиция выбалтывает заветное: “Политическая элита, почувствовав угрозу своему существованию, объединилась против узурпации власти”. Так “Свабода” объясняет диковинный союз БНФ, либералов, коммунистов и аграриев. Вот и пружина истерической кампании против Лукашенко — элита почувствовала угрозу в союзе президента и народа, заключенном помимо нее, через ее голову.

Еще бы, пропадают доходы от посредничества между нижними этажами общества и его верхом, денежный и политический навар, который неукоснительно, как налог, собирали с людских надежд, нужд, слез. Есть от чего прийти в ярость. Тут впору забыть о различиях политических программ, о разном цвете знамени, о шелухе эмблем и символов. Можно наплевать на принципы, приличия и даже на благоразумную осторожность, демонстрируя изумленному обществу единство позиций столь разнородных сил.

Уникальность белорусской ситуации в том, что решительный жест народного лидера А. Лукашенко сорвал завесу с “тайного тайных” — закулисного сговора элит. И не только внутренних! Геополитическое положение Беларуси, ее важность в качестве единственного союзника России, форпоста восточного славянства на пути западной экспансии — все это обусловило вовлечение в кризис сил, куда более могущественных, чем белорусская оппозиция.

Не зря тусовка на площади Незалежносцы все надежды возлагала на “импичмент”, который-де “мировое сообщество” объявило Лукашенко (говоря проще — на иностранное вмешательство!). Не зря господа судьи апеллировали к “цивилизованному миру”: “Цивилизованный мир давно отказался от принятия законопроектов, в том числе Конституции, путем народного голосования. Допустить такое в наше время — значит, насмешить мир” (“Народная воля”, N 106, 1996 г.).

Самоубийственная откровенность! Только в одном покривили душой ненавистники собственного народа: народное волеизъявление грозило не насмешить — напугать “цивилизованный мир”. “Новый мировой порядок”, подавив геополитических противников, — СССР, соцлагерь, движение неприсоединения, еще не успел окончательно утвердить свое глобальное господство, сковать, как бетон, живую инициативу народов, политическую жизнь суверенных государств. “Бетон” жидкий — из него еще можно вырваться!

“Новый мировой порядок” — это диктат международных элит, утверждающих свое, оплаченное долларами и защищенное американскими ракетами право вместо права национальных государств, свой суверенитет вместо национальных суверенитетов. В офисах транснациональных компаний, на международных конференциях, в закрытых клубах и масонских ложах они определяют судьбы миллиардов людей, устанавливают цены, создают и урегулируют кризисы, бросают в бой чужие армии и запрещают им побеждать. И с каждой операции, с каждого витка кризиса, с каждой капли нефти или крови они получают баснословный доход. Сегодня они сильны настолько, что уже не считают нужным скрывать механизм своего господства под истлевшим за столетия флером “западной демократии”. Они все меньше нуждаются в этой, еще недавно основополагающей, ценности “свободного общества”. Не случайно в начале девяностых американский философ Ноам Хомски в своей знаменитой лекции “Демократия и власть” охарактеризовал ситуацию в современном мире как “сумерки демократии”.

Элиты всесильны — но до той поры, пока народы молчат, погруженные в политическую летаргию. Вот почему белорусский прецедент “прямой демократии” так опасен для мировых элит. Вот почему так важно было, выражаясь изящным языком конституционных судей, не допустить народного голосования.

Забота о точной дозировке властных прерогатив? О правах и свободах личности? Полноте! Одновременно с белорусским проводился референдум в Алжире. Там несколько лет назад прозападно ориентированные военные отменили результаты выборов, чтобы не допустить к власти исламистов, одержавших убедительную победу; теперь они пожелали придать режиму видимость легитимности. Казалось бы, вот классический случай нарушения принципов демократии. Однако референдум в Алжире проходит без единого замечания со стороны “мирового сообщества”. Все правильно: он лишь увеличит пропасть между властителями и подданными — деморализованными, поставленными на колени, способными разве что втихомолку проклинать власть. Тем легче будет Западу, играя на противоречиях верхов и низов, манипулировать теми и другими.

Референдум в Беларуси, пробуждающий политическую активность народа, — явление другого порядка. И мы увидели, как мировая закулиса реагировала на него. Были мобилизованы все теле- и радиоканалы, газеты всего мира повторяли ложь о произволе в Беларуси. Парламентарии Европы, Америки и — к несчастью! — России, премьеры и президенты, уподобясь уличным зевакам, на все лады вопили “пожар”! В надежде сбить порыв народной инициативы, похоронить референдум, а заодно инициировавшего его президента под обильной пеной фраз о согласии, гражданском мире, нулевом варианте и соблюдении прав человека.

Но мы видели и другое: люди шли на избирательные участки, как на праздник. Группами, по-соседски, весело переговариваясь.

“За кого голосовала? — переспросила, внимательно глядя на меня сквозь очки, седая, прямо держащаяся женщина. — Конечно, за Лукашенко. Я вижу, что он много делает для республики. И если бы у него было больше свободы, он бы сделал еще больше”. Представилась — Ольга Павловна Сергиевич, доцент. Помедлила, будто прислушиваясь к себе — говорить или не стоит — и сказала: “Знаете, я не голосовала за него на выборах. Думала, молодой, как-то он еще справится… Но на посту президента Лукашенко проявил организаторские способности, желание вникнуть в экономику, да во все сферы жизни. А главное, чувствуется, что у него не пустые слова, что он прислушивается к нуждам людей. Привлекает и его большая порядочность, неиспорченность”.

На избирательном участке в общежитии Лингвистического университета бойкая востроносая девчушка Маша из Мозыря призналась: “У Лукашенко есть огромная сила убеждения. Стараюсь не пропустить ни одного его выступления. В сердце что-то откликается…”

На избирательном участке в школе N 4 я встретил и. о. премьера Сергея Линга. Он пришел с супругой Майей Алексеевной по-семейному, без охраны. Заметив мое удивление, улыбнулся: “Я работаю 40 лет, за это время на меня не было ни одной жалобы. Мне нечего стыдиться или бояться. Зачем мне охрана?”

Приветливо глядя карими глазами, глава правительства серьезно и обстоятельно рассказывал о положении в белорусской экономике, о ее, хотя и скромных, успехах (рост реальных доходов населения опережает рост цен, наметилось оживление в промышленности). Слушая его, я подумал: а ведь мировая элита, пожалуй, не простит и этого — простоты, сердечности, открытости. Отгородившись от людей пуленепробиваемыми стеклами “мерседесов”, высокими стенами вилл, многотысячным штатом полиций и спецслужб, она не простит лидерам Беларуси их доступности и отзывчивости. Для международных заправил сама атмосфера человечности, установившаяся в Беларуси, непереносима!

Как бы то ни было, братский славянский народ сделал свой выбор. Подавляющим большинством — десять к одному — он поддержал президента.

За этот выбор придется расплачиваться — хозяева мира не прощают непокорных. Зная, что Лукашенко победит на референдуме, Запад не прислал ни одного официального наблюдателя, хотя приглашения были посланы шестнадцати наиболее авторитетным международным организациям. Не сумев сорвать голосование, мондиалисты наверняка будут ставить под сомнение его легитимность. Борьба мировых элит против народов — эта последняя глобальная битва — продолжается. Но Бог любит смелых. Поэтому верю — Беларусь победит.

* * *

На этой полосе на вопросы А. Казинцева отвечают известные люди республики

ИХ "САТАНИНСКИЙ ТУР" Иван Шимякин, народный писатель Беларуси

— Писатели, по слову Блока, — это нервы народа. С особой остротой чувствуют они происходящее в глубинах народного организма. Иван Семенович, как видится сегодняшняя ситуация в Беларуси с точки зрения писателя?

— Противостояние в Минске навязывалось экстремистами. Приведу вопиющий пример: часть писателей (они почему-то присвоили себе право говорить от имени всего союза) собрались для подписания резолюции против референдума. Полыхали страсти, и тут не выдержало сердце талантливого прозаика, старого фронтовика, партизана Александра Капустина. Он умер прямо на собрании. Но ораторы не обратили на это внимания — принялись голосовать “заяву”.

Никогда не думал, что в нашем писательском союзе повторится ситуация, которую я описал в повести “Сатанинский тур”: “Челноки” поехали на автобусе в Польшу, перед самой границей умирает человек. Что делать: заявить в милицию? Начнется разбирательство, не пустят за границу. И они решают завалить умершего шмотьем, и семь дней возят труп по Польше…

— Главное обвинение, предъявляемое А. Лукашенко, — что он, мол, желает присвоить себе чуть ли не диктаторские полномочия.

— Я читал президентский проект Конституции. Если сравнивать — у Ельцина прав больше. У Назарбаевва больше. Читал французскую Конституцию — и она дает больше прав президенту. О Соединенных Штатах я уж не говорю.

— Враждебность к Лукашенко парадоксальным образом объединила непримиримых противников — коммунистов и бэнээфовцев. Не приведет ли этот противоестественный союз к тому, что обе партии потеряют собственное лицо?

— Меня глубоко разочаровали руководители белорусских коммунистов. Мы хорошо знаем Новикова: был помощником у старой партноменклатуры. А теперь называет нас, пожилых людей, чуть ли не отребьем и призывает фактически избавиться от нас. С кем же он останется? Дошло до того, что коммунисты с бэнээфовцами вместе подписали заявление. Я воспитан по-старому: так нельзя, должны же быть у людей принципы!

НО БЕЛАРУС — НЕ ТРУС! Юрий Азаренок, кинорежисерр

— Юрий, ваш документальный фильм “Ненависть”, показанный по белорусскому телевидению накануне майского референдума 95-го года, произвел огромное впечатление. Некоторые политологи полагают, что вы, в известной мере, помогли тогда Александру Лукашенко победить. Я знаю, вы сейчас подготовили новую документальную ленту “Закулиса”. О чем она?

— В “Ненависти” я показал р е з у л ь т а т ы действия глубинных сил, борющихся против славянства. Фильм имел большой резонанс потому, что я осмелился вслух сказать о том, о чем до этого люди шептались на кухне. Об абсурдности ненависти, которую БНФ культивирует в обществе. О карикатурности лидеров фронта. И все-таки, оглядываясь назад, я вижу, что фильм получился несколько поверхностным. Я не сказал тогда о тайных механизмах и организациях, управляющих белорусской оппозицией. В новом фильме “Закулиса” я попытался поймать за рукав и вытащить на свет к у к л о в о д о в. Это удалось потому, что в Беларуси эти могущественные силы, предпочитающие действовать тайно, вынуждены были выйти из-за кулисы.

Вот кадры, запечатлевшие весенние беспорядки в Минске. Какие же люди вышли на улицы вместе? Фашисты из украинской УНА-УНСО — они переворачивают машины, закидывают камнями милиционеров, громят Минск. В одном строю с ними рафинированные политики, считающие себя элитой Беларуси. Мальчишки-студенты, задуренные, искалеченные националистической пропагандой. И на заднем плане — внимательно наблюдающие за погромом — иностранные дипломаты. Колоритнейшее сочетание! Вот она, белорусская смута, которую пыталась навязывать моей стране мировая закулиса!

Против нас поднялось “мировое сообщество”. Как против сербов два года назад. Сербы осмелились тогда сказать: мы хотим жить по своим законам, со своей идеей, на своей земле. Им этого не простили. Их пытались задушить экономической блокадой, сломить политическими санкциями, расстрелять ракетами, деморализовать при помощи самого страшного современного оружия — информационного. Нечто похожее мировая закулиса хочет проделать и с нами. За одно только желание жить по-своему. Вот что жестоко наказуемо в условиях “нового мирового порядка”.

Подумайте, белорусы решили провести референдум. По вопросам, никоим образом Америки не касающимся, — по какой конституции нам жить, продавать землю или не продавать, когда праздновать день независимости. И вдруг грубый окрик из госдепа! Заявление западноевропейских послов. Инспекционная поездка Л. Фишер из Совета Европы. Накануне референдума — вы видели это — журналисты со всего мира, как воронье, жаждущее трупов, слетелись в Минск. Хотели крови. Не получилось! Думали запугать. Не дождались! И не дождутся. Я белорус, я знаю мой народ и готов повторить всем: не запугаете!

РАНО КАРКАЮТ ВОРОНЫ… Эдуард Скобелев, политолог

— Эдуард Мартинович, я знаю, у вас была уникальная для советского человека возможность заглянуть за кулисы мировой политики. Долгое время вы работали за рубежом, представляя Беларусь в различных международных организациях, этих центрах силы сегодняшнего мира, бастионах “нового мирового порядка”. Скажите, чем объяснить истерическую — близкую к панике — реакцию Запада на внутренние (подчеркиваю — именно внутренние!) инициативы белорусского президента?

— Нынешний Запад, как и СССР вчера, задавлен интернационализмом. Запад настолько анестезирован, что практически не понимает собственных интересов, то есть национальных интересов, скажем, немцев, французов, шведов и т. д. И поворачивает против Лукашенко, потому что он оспорил догмы МВФ и собирается создавать свою модель реформирования. Но Запад не понимает, что этот человек пришел, чтобы не только спасти свой народ, но и дать шанс Западу. Говоря объективно. Ведь они уже задыхаются в собственных отходах, и развал мирового рынка на носу, и они будут беззащитны и нежизнеспособны.