А вот он, Прокоп, не таков! Он не кто-нибудь - он господар, настоящая элита среди домовых! На Руси таких уж почти не осталось - в Сибири кой-где, у карелов есть, да, говорят, в Белоруссии еще бродит парочка.

И один здесь - в Самаре.

Ох, и красива же ты, Самара у Волги! Какое суденышко ни пройдет мимо - так залюбуется. Да есть ли другой такой город на свете? Конечно, Прокоп уже лет триста сидел на одном месте безвылазно, но верил - нет. Его город, его Самара. Хоть и побыла семьдесят лет Куйбышевым, а все одно - вернули законное название, никуда не делись. Да и то сказать - где это видано, такой город, да вдруг в честь кого-то там называть! Уж если давать городу имя человечье - так уж того, кто этот город построил. Вот это по справедливости. Иван Великий Самару заложил - а никакой не Куйбышев.

А только нелегко жить стало в последнее время. Оно и раньше-то медом не было, но теперь совсем уж ни в какие ворота… Он-то, Прокоп, в город давно приехал - еще когда и не было никакого города, а была крепостица. От басурман обороняться, границу стеречь. Граница русская тогда как раз здесь и пролегала - а уж батюшка Иван Васильевич ее раздвинул, далеко раздвинул…

До сих пор вспоминается. Ехали тогда люди в Самару - на поселение ехали, с разных мест. И была среди них бабушка старая - с пустым возом. Смеялись над ней - куда, мол, болезная, тащишься, тебе на погост давно пора… Да еще телегу пустую везет зачем-то - али извозом заниматься надумала? А старушка помалкивала, да посмеивалась потихоньку. Народу-то на той телеге было столько, что аж на ободьях висли - только не видели их люди. Никто не видел, окромя той старушенции. Ну, она, ясное дело, ведьмачкой была, тогда еще оставались… настоящие.

А теперь почти никого…

Много лет прошло. Но вот уже больше века Прокоп живет здесь - в старом-престаром двухэтажном доме. Даже удобства во дворе - такой старый дом. До революции тут купчина один жил - не то чтобы такой уж богач, но мужик небедный. Потом красные пришли, купчине под зад коленом дали, дом отобрали. Первые годы тут какую-то голытьбу поселили - временно. Потом их по квартиркам разогнали, а в дом нэпман въехал - лавку бакалейную открыл. Пробыл сколько-то времени, да и исчез - тоже под зад коленом дали, как и купчине. А на его место новый владелец подселился - директор гастронома. Тоже купец, если по справедливости смотреть…

Потом война приключилась - в городе тесно стало, беженцев понаехало со всех концов. Куйбышев в те годы чуть ли не второй столицей был… Ну, Прокопу-то эта людская возня неинтересна - им, домовым, на любую войну чихать с крыши.

Печка цела - больше ничего и не надо.

А потом в дом новый хозяин въехал - и снова ведь купчина! Теперь уже из новых - пузатый такой, с цепью золотой на шее. Лет десять прожил… и исчез. Посадили, говорят. Куда, за что, почему - Прокоп не интересовался. Кого они волнуют, люди? Под ногами не путаются, жить не мешают - и ладно.

Что поделаешь, недолюбливает Прокоп людей. Огромные, громоздкие, неуклюжие и глупые-преглупые. Да еще со зрением беда - домовых в упор не замечают. Домовые людей видят, а люди домовых - никогда. Прокоп перед хозяевами, бывало, чуть ли не гопака отплясывал - смотрят, но не видят. Домового ведь только боковым зрением увидать можно, да и то не всегда. Ну, или если он сам этого захочет - но зачем ему этого хотеть, спрашивается? Это раньше домовые, бывало, показывались иногда, а теперь… ни к чему это, баловство одно. Молодежь еще иногда, бывает, шалит, хулиганит - люди этих мальцов «полтергейстом» прозвали, «шумливым духом».

Ну, все мы когда-то были детьми…

Оно, конечно, как раз дети-то домовых и видят. Совсем еще маленькие - младенцы. Если младенец смеется или плачет невесть с чего - точно домовой ему или козу состроил или рожу страшную скорчил. Ну а потом они подрастают и глаза приучаются отсеивать «то, чего не бывает». А домовым только того и надо.

Еще пьяные домовых порой замечают. И те, кто травки всякие нехорошие курит, да зелья поганые через иголки впрыскивает. А только кто ж им поверит-то? Они сами своим глазам не верят - примерещилось что-то, и все тут. Да и нечасто такое бывает - глаза нужно так залить, чтоб вообще никаких больше мыслей не осталось.

Ну, что животные домовых видят, это ни для кого ни секрет. Твари бессловесные, безгрешные много такого замечают, чего люди знать не знают, ведать не ведают. Особенно у кошек ловко получается - кошки все видят, видимое и невидимое. У собак похуже - эти домовых не глазами видят, а носом чуют.

Прокоп поежился и поднял воротник. Ночка выдалась холодная. Лето хоть пока и не кончилось, а все одно - прохладно по ночам, ветерком с Волги веет. Еще пара дней, и осень явится - с дождями, с ветрами…

Старенький домовой грустно посмотрел на предмет, зажатый в ладони, вздохнул и юркнул через дорогу - в дом напротив. Так и не понял он, о чем в этом письме говорилось, пусть уж Венька разберется, он паренек смышленый, мерекает во всякой механиции. А он, Прокоп, для этого стар - поздно ему переучиваться.

Домовые-то живут ого-го сколько - вот и не поспевают за людьми, те очень уж быстро меняются. Вроде еще совсем недавно царь был. Потом - царя скинули, коммунизм строить зачали. Домовые первые лет тридцать и понять-то не могли - что за коммунизм такой, зачем надобен? Постепенно начали соображать некоторые. Михей в городе самым первым суть уловил - он вообще башковитый мужик. И решил - раз уж Большаки этот самый коммунизм строят, так и им, Малому Народцу, не зазорно будет. Надо тоже перенять.

Ну ладно, переняли.

И на тебе! Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! Не успели за дело взяться как следует - так уже все! Нету больше коммунизма! Опять Большаки в другую сторону развернулись! Старое все снова поломали - и опять сызнова! Теперь уже что-то другое затеяли - не с царем, но вроде похоже. Ну и вот стоило ради каких-то семидесяти лет огород городить?! Только-только начали, как уже все - конец! А им-то, им-то что делать?! Домовым-то?! Они же уже взялись, уже настроились! Домовые быстро перестраиваться не умеют! Вот уж больше пятнадцати лет прошло, а они все трепыхаются, все еще не поняли до конца, что уж и нет никакого коммунизма! И еще, наверное, столько же пройдет, пока окончательно поймут. Михей, вон, в затылке чешет, никак разобраться не может - что ж делать-то теперь? Опять старое ломать, новое строить? Да сколько можно-то?!

Михей, он вообще старается в ногу со временем идти. За Большаками поглядывает, все у них перенимает - ну чисто мартышка. Даже ликом - копия нынешнего городничего, только маленький. Их теперь почему-то по-аглицки кличут - мэрами. А чем «городничий» плохо было? Михей, вон, городяник - значит, наибольший домовой из всех, за всем городом приглядывает.

Снова скрипнула дверь. Теперь уже другая - дверь подъезда. Венька в четырехэтажке живет - тоже старенькой, но все ж поновее, ей и пятидесяти еще не исполнилось. На третьем этаже. Нет, он, правда, во всем доме живет, но на третьем квартира есть пустая, вот Венька там все время и болтается. С этим своим… как его… компьютером.

– Венька! - тихо поскребся в дверь Прокоп. - Венька, ты дома?

– Есть децл, - послышалось оттуда. - Заходи, старый, мы тебе чаю на спину нальем.

Прокоп бесшумно просочился в тоненькую, почти неразличимую щель между дверью и косяком. Стены, заборы, двери для домового - не более чем дорожная разметка для человека. Не преграда. Надо - в любую щель прошмыгнет, хоть с волосок, а если даже такой нет - и сквозь стену пройти можно.

Особенно если ты не обычный домовой, а господар!

В пустой однокомнатной квартире из мебели имелась только телефонная розетка. И компьютер. Перед ним, прямо на полу, сидел и курил Венька - мелкий и очень уродливый гремлин. Прокоп сдернул с головы старый помятый картуз и начал мять его в руках, не зная, с чего начать. Предстояло просить об одолжении, а Прокоп этого жутко не любил - не к лицу ему, старому господару, кому-то обязанным быть.

– Кхе! Кхе! - закашлялся он, ощутив сладковатый дымок. - Охти мне, Венька, да что ж ты делаешь-то, идол?! Табачищем навонял! Постыдился бы!

– Мой дом - хочу воняю, хочу нет, - невозмутимо ответил гремлин. - И это, кстати, не табак.

Прокопа передернуло. Домовые не только никогда не курят сами, но и вообще не выносят табачного запаха. Впрочем, некоторые еще как дымят - те, что опустились до звериного состояния, «обесенились». Но Прокоп-то не из таких - он домовой порядочный, всякой дрянью не балуется и курильщиков не любит.

Да и самих гремлинов Прокоп не любит, что уж тут поделаешь… И то сказать - за что их любить-то? Гремлины - народец молодой, всего несколько веков по земле бродят. Говорят, немецкие зелейники, алхимиками именуемые, в своих пробирках их вывели. Так ли было, не так ли, теперь уж никто не ведает.

Разбрелись гремлины по свету, расплодились неимоверно. Технику обожают страстно - особенно им эти новомодные компьютеры полюбились. В этой ихой Сети Интернет гремлинов на самом деле океан - Венька рассказывал, что ему подобные обожают ползать по форумам и чатам (что это такое - Прокоп не понял), а там кривляются, да обкладывают всех по матушке. Сам Венька постоянно пасся в каком-то «жэжэ» - а как это переводится, так и не объяснил, только хихикал долго. Вредные они, гремлины, характерец у них зело гнусный, да противный. А умишко - крохотный, только на пакости и пригодный.

Но в технике фурычат лучше всех, тут не поспоришь.

Венька - гремлин молодой, четыре года всего. Они - твари быстроживущие, уже в три года взрослые, а в тридцать - дряхлые старики. Не позавидуешь. Да и выглядит неказисто - мелкий, тощий, кожа пупырчатая, в бородавках, зеленовато-бурая, пятнистая. Уши огромные, глазищи плошками, пастенка вся в зубишках мелких, ноздри вертикальные, узкие, носа вообще нет.

– Ты у меня сегодня первонах, старый! - сообщил Венька. - Народ чего-то с утра неактивный, за весь день ни одного камента! Нет, я так тысячником не стану! А хочеццо… Хотя чего в нем хорошего, если вдумаццо?

– Венька, прекрати свой жаргон, надоел уже! - повысил голос домовой.

– Кисакуку! Ты с какова горада? - ехидно спросил гремлин.

– Венька, не дури!

– ПНХ! - фыркнул гремлин. - Старый, ну до чего ж ты не продвинутый… Учи албанский!

Прокоп сурово насупил седые бровищи. Здоровенные, как у филина, они составляли предмет его искренней гордости. Венька пошевелил ушами, противно хихикнул, но мордочка молодого гремлина все же слегка посерьезнела. Разумеется, он знал, что ругани домовые не переносят - шутки шутками, но если переступить черту, домовой-господар может и убить. Сила в ручищах Прокопа огромная - он даже Большака при нужде задушить может, не то что гремлина.

– Ладно, старый, тебе чего? По делу - или так, каменты почитать?

– Да мне вот… письмо передали… того… - засмущался Прокоп.

– И чего?

– Ну так… это… дом мой сносят… - утер глаза старый домовой. - Сто лет стоял, никому не мешал, а теперь вот… и-и-и!… автостраду расширять будут, будь она неладна… Кому дом-то мой помешал?!

– Раскас жызненный, - безразлично пожал плечами Венька. - А я-то при чем?

– Так я на них пожаловался! В Москву! Самому столичнику! Он в Кремле живет! - указал на потолок домовой. - И вот…

– Чего?

– Да чего?… Велели мне свою анкету прислать…

– Тема по-прежнему не раскрыта, - глубокомысленно заметил гремлин.

– Так прислать ее велели мылом! - наконец дошел до сути Прокоп. - А как я ее мылом-то пришлю?… новомодное, что ль, чего-то?

Венька только теперь обратил внимание на предмет, робко зажатый в морщинистой лапке старичка-домового.

Брусок хозяйственного мыла.

Желтые глаза гремлина увеличились еще больше. Зубастая пастенка начала медленно раззявливаться. А потом Венька просто упал лицом на клавиатуру и забился в дикой истерике.

– Ржунимагу! - вопил гремлин, колотя кулачками по полу. - Бугага! Гыгыгы! Вмемориз! Афтар жжош!

С каждым его воплем Прокоп выглядел все более жалким и несчастным. Он стыдливо спрятал за спину злополучное мыло и втянул голову в плечи, больше всего желая сейчас провалиться под землю.

– Я пойду, наверное… - еле слышно пробормотал он, поворачиваясь к двери.

– Стой! - опомнился гремлин. - Ну ты силен, старый! Однозначный зачот! Плакаль! Давай сюда свою анкету, я тебе ее пошлю. Адрес какой?

– Странный адрес, - слегка оживился Прокоп. - Ни улицы, ни дома - только написано чего-то не по-русски, и еще про собаку странное чего-то.

– Давай сюда, - вырвал у него все листки Венька. - Ужоснах! Ты что, старый, до сих пор гусиным пером пишешь?!

– А что? - надулся домовой.

– В Бобруйск, жывотное! - заорал на него гремлин. - Ты где был весь последний век, старый?! В сортире пряталсо?! На вот, почетай, повысь грамотность!

Тоненькие когтистые пальчики с бешеной скоростью забарабанили по клавишам, перегоняя выстраданную анкету Прокопа в электронный вид. А домовой недоуменно вертел в руках книгу в половину собственного роста - хорошо, что господары такие сильные, даже самого Большака могут поднять, а не только его книжку.

– А-лекс-экс-лер, - по слогам прочитал имя автора Прокоп. - Это чего - нерусский, что ли?

– Пшолнах! - отмахнулся Венька. - Наш он, наш.

– Гремлин?

– Русский! Большак это, старый! Мы, гремлины, книжков не пишем - не наше это дело! Наше дело - в карбюратор конденсат подливать!

Венька последний раз щелкнул мышкой, пару секунд любовался на экран, а потом горделиво объявил:

– Все, старый, улетело твое письмо по адресу!

Прокоп невольно поднял глаза к потолку. Венька криво усмехнулся, покачал головой и задумчиво сказал:

– Ну ты все-таки кадр, старый… Надо про тебя Апачу рассказать. Апач таких коллекционирует.

– Каких таких?

– Тупых таких!!! У него в коллекции как раз только такого экземпляра не хватает!

Прокоп снова надулся.

– Да ты чего, старый? - хихикнул гремлин. - Ты чего, обиделсо?

– Венька, прекрати, а? - жалобно попросил Прокоп.

– А то еще можно Мицголу тебя сдать - пусть забанит нах… - задумчиво обдумывал варианты гнусненький гремлин. - Любит он, сцука, это дело - меня вот забанил зачем-то…

Старый господар только вздохнул. Разговаривая с Венькой (да и большинством других гремлинов), он не понимал добрую половину.

– Да, в баньку бы сейчас неплохо… - почесал в затылке он.

В туалете зашумело, забурлило, а потом стукнула дверь, и на пороге появился Каналюга.

– Венька, у тебя слив не работает, - булькающим голосом сообщил он.

– Слив защитан, - рассеянно отмахнулся гремлин, одной рукой двигая мышкой, другой зажигая новый косяк, а ногами барабаня по клавишам. У гремлинов, собственно, ног и нет - они четвероруки, как мартышки.

– Не сдох пока, старый пень? - посмотрел на Прокопа Каналюга. - Живучая ты коряга…

Прокоп набычился, исподлобья глядя на этого водяного. Каналюга жил в самарской канализации уже почти полвека, что изрядно отразилось на его внешности - он стал тощим, как скелетина, зеленым, покрытым плесенью и ужасно вонючим. Кроме основного имени у него было еще и запасное - Туалетный Человечек. Ласковое такое прозвище. Каналюга и в самом деле любил в самый неожиданный момент выныривать из унитазов и пугать людей.

Особенно маленьких детей, за что пользовался недоброй славой.

– Я тебе сколько раз говорил окурки в унитаз не бросать? - пробулькал водяной, капая на пол буроватой жижей. - Загадили мне всю канализацию! А я там живу!

– Водяной должен жить в реке! - не выдержал Прокоп. - Или хоть бы в озере! На худой конец - в болоте… хотя это уже болотник будет.

– Прокоп, где ты у нас в городе последний раз незанятое озеро видел? - фыркнул Каналюга. - В Волгу меня не пускают… А маленькие водоемчики все нарасхват… И чем тебе моя канализация не нравится? Там хоть почитать всегда есть что…

– А запах?

– Чуть что, так сразу запах… - заворчал Каналюга, выжимая мокрые волосенки. Впрочем, их и было-то всего один пучок - на затылке. Остальная макушка - грязно-зеленая плешь. - Ничем я и не пахну, чего пристал?… У тебя, кстати, я слышал, дом сносят?

– Да…

– И правильно! Давно пора - у тебя там даже канализации нет!!! - возмущенно всплеснул руками водяник. - Это же анахронизм - посреди города антиквариат стоит! Снести! Я Михею еще в том году говорил - снести!

Своим знакомством с самарским городяником унитазный водяной очень гордился и всем подряд тыкал в нос - меня сам Михей уважает! Я в мэрии как у себя дома!

– А мне-то куда?! - возопил Прокоп.

– Найдут какую-нибудь халупу… - пожал плечами Каналюга. - Вам, домовым, хорошо - домов в городе полно, а вас мало… Вон - из десяти зданий девять пустые стоят, без домовых!

– Непорядок, - грустно согласился старый господар. - При царе такого не было!

– И канализации при царе тоже не было, - возразил водяной. - А что это за жизнь - без канализации?

– Е, старый, а тебе уже ответ пришел! - завопил Венька. - Четай!

– Буковки какие-то меленькие… - проворчал Прокоп, безуспешно пытаясь разобрать что-нибудь на небольшом экранчике.

– А я тебе сейчас шрифты увеличу, - с готовностью ударил по клавише гремлин. - Четай, старый!

– С по-лу-че-ни-ем се-го над-ле-жит при-быть… быть… по ад-ре-су… су… - с трудом начал читать Прокоп. Он с огромным трудом разбирал этот новомодный язык - до сих пор не отвык от ижиц и ятей. - Чего это мне тут? Идти куда-то?