Никита Африканович Махов начал свою карьеру пятьдесят лет назад обычным карманником с забавной кличкой Морковка. Затем – мелкое барышничество и негласное сотрудничество с сыскной полицией, а потом дела и покрупней. Перед империалистической войной Махов уже являлся содержателем трактира «Каторга» в доме Румянцева, тайного притона в Свиньинском переулке и подпольной мастерской для изготовления крапленых карт. Его обслуживали десятки барыг и подпольных торговцев водкой. Маховка превратилась в своеобразный торговый и административный центр Хитрова рынка, который в свою очередь был чем-то вроде штаба преступного мира России. Теперь Махов не боялся полиции – полиция боялась его.

Из разговора с Хвощиковым у меня создалось впечатление, что этот страх перед Маховым над ним довлеет до сих пор. Как бы то ни было, ни он, ни Борин ничего мне не могли предложить, кроме выжидания. Но если выжидание в отношении Михаила Арставина или Мессмеров могло что-то дать, то выжидание с Маховкой, которую мы не контролировали, а главное – не могли контролировать, представлялось бессмысленным. Надо было искать какие-то зацепки на Хитровом рынке. И тогда мне впервые пришла в голову мысль использовать для этого обосновавшиеся на рынке «Общество отщепенцев» или «Союз анархистской молодежи».

Но как это сделать?

Если сразу после Октябрьской революции наши отношения с Московской федерацией анархистских групп были вполне терпимыми (одно время мы даже выдавали черной гвардии оружие с наших военных складов), то к декабрю семнадцатого повеяло холодком, а в январе восемнадцатого взаимоотношения уже приобрели определенную остроту. Правда, вожди федерации в своих публичных заявлениях подчеркивали лояльность анархистов. Беседуя с корреспондентом одной из газет, Леон Черный, например, сказал, что анархисты-коммунисты поддерживают большевиков, так как их политика отвечает интересам народа. Жаль только, что большевики проявляют непонятную медлительность в проведении коренных социальных реформ. Именно это заставляет анархистов «подталкивать» их.

Однако в действительности противоречия носили более глубокий и принципиальный характер. Об этом сказал не кто иной, как сам Кропоткин. Старик давно отошел от практической деятельности, не был связан с федерацией, с ее сиюминутными интересами, а потому имел возможность говорить то, что думает. Выступая на многолюдном собрании, он заявил, что анархисты боролись и будут бороться с любым самодержавием: и с царским, и с большевистским… Сказанное им логически вытекало из всех анархистских концепций, отрицающих государство как таковое.

Выступая против любой власти, анархисты не делали и не могли сделать исключения для нас. Это не афишировалось, но зато во всем проявлялось на практике.

И Рычалов, с которым я поделился своим проектом о привлечении анархистов к розыску ценностей, похищенных из патриаршей ризницы, отнесся к нему скептически. Но когда я ему рассказал о деле Бари, он усмехнулся:

– А пожалуй, мысль. На это они должны клюнуть. Ну что ж, попробуй.

Дело Бари, которое, по моим прикидкам, вполне могло стать почвой для временного сотрудничества с федерацией, вызвало в Москве большой шум, а среди анархистов – тревогу. В связи с этим делом мне уже звонил Пол-Кропоткина, который выразил надежду, что принципиальные разногласия по поводу освобождения из тюрем заключенных не скажутся на наших личных отношениях. Пол-Кропоткина ни слова не сказал о деле Бари, но я прекрасно понимал, что секрет внезапного внимания к моей скромной особе кроется именно в нем. Дело Бари рыбьей костью застряло в горле федерации, и извлечь эту кость без моей помощи или помощи Рычалова анархисты не могли.

Суть этого скандального дела сводилась к следующему. Известный московский промышленник и кутила Бари был восемь дней назад похищен. Произошло это около двенадцати ночи, когда Бари после плотного ужина и обильного возлияния вышел с очаровательной певичкой из «Московского свободного клуба», который находился в бывшем помещении театра «Мозаика». У подъезда клуба стояла машина фирмы «Даймлер». Не успел Бари сделать и шага, как двое дюжих парней схватили его за руки и запихнули в автомашину. Пока певичка соображала, что ей предпринимать: падать в обморок или звать на помощь, машина умчалась…

Похищение сопровождалось всеми атрибутами американского синематографа: хлороформом, масками и, само собой понятно, завязанными глазами.

Когда Бари привезли на какую-то дачу, брюсовский «юноша бледный со взором горящим» сунул ему под нос револьвер и нечто отдаленно похожее на ордер об аресте. В этом нечто со штампом «Московская подпольная группа анархистов-индивидуалистов» в одной графе значилась фамилия похищенного, а в другой – сумма выкупа: восемьсот тысяч рублей ноль-ноль копеек. Бари достал бумажник. В нем оказалось 50 рублей. «Подпольные анархисты-индивидуалисты» были разочарованы, но деньги все-таки взяли. Потом они предложили ему написать обязательство о выплате в двухдневный срок 499 тысяч 950 рублей (300 тысяч Бари выторговал, а 50 рублей, полученные от него, похитители благородно учли).

В обязательстве, между прочим, имелись и такие строки:

«Будучи освобожденным под честное слово порядочного человека и гражданина республики, я официально и категорически поставлен в известность, что в случае неуплаты или просрочки уплаты вышеназванной суммы ко мне и к моей семье будут применены решительные революционные меры воздействия вплоть до бомб большой разрушительной силы».

Проявив завидное присутствие духа, Бари остаток этой ночи провел все-таки на квартире у любовницы. Но на большее его не хватило. И наутро все семейство Бари, покинув особняк, переселилось в уголовный розыск…

Дубовицкий оторопел. С такими решительными действиями ему еще сталкиваться не приходилось.

«Вы что же, собираетесь здесь ночевать?» – спросил он у жизнелюбивого главы семейства.

«Да», – лаконично подтвердил тот.

«Но ведь завтра вам все равно придется возвращаться к себе».

«К себе? Под бомбы? Это зачем же? – спросил Бари. – Нет, ошибаетесь. Завтра мы отсюда никуда не уедем».

«Но сколько вы собираетесь здесь жить: неделю, месяц?»

«Ровно столько, сколько вам потребуется для ареста бандитов».

«А если мы вообще не сможем найти преступников?»

Бари не оценил откровенности начальника уголовно-розыскной милиции. Он только развел руками, а носильщики тем временем стали вносить чемоданы и баулы.

Больше всего на свете Дубовицкий опасался скандалов. Поэтому он не решился выставить на улицу семью, которой угрожала смерть. И все Бари разместились на втором этаже в самом конце широкого коридора. К вящему удовольствию сотрудников розыска, особенно ребят из боевой дружины, которые находились на казарменном положении, здесь были поставлены койки, стол и мягкие кресла. Сюда же из ресторана «Московского свободного клуба» доставлялась еда, а в первый вечер, когда Бари отмечал свой переезд, даже шампанское.

Волжанин, умевший ценить смешное, проникся к Бари искренней симпатией. Ему нравилась и сама ситуация, и невозмутимость Бари, который, казалось, чувствовал себя в уголовном розыске, как у себя дома. Каждую свободную минуту Волжанин использовал для того, чтобы подняться в «камбуз» и поболтать там с главой переселившегося семейства, а заодно поточить лясы со смазливой горничной. Не знаю, насколько успешны были ухаживания Волжанина, который, по ядовитому определению Артюхина, пританцовывал перед девицей, как гусь перед тараканом, но заслуга в розыске похитителей принадлежала именно ему.

К удивлению Дубовицкого, который готов уже был примириться с шумными квартирантами, преступников задержали через четыре дня, сразу после того, как Волжанин установил, что автомобиль принадлежит правлению Виндаво-Рыбинской железной дороги.

Руководителем группы, насчитывавшей семь человек, оказался сын дантиста, великовозрастный гимназист, которого выгнали за неуспеваемость из Второй московской гимназии. Недавним учеником той же гимназии был и шофер автомобиля.

Дело представлялось чисто уголовным, так как похитители Бари не входили ни в одну из анархистских групп. Но во время обыска на квартире главаря сотрудник уголовно-розыскной милиции случайно обратил внимание на фотографический портрет некого молодого человека с челкой. Лицо ему показалось знакомым. Сотрудник снял портрет со стены. На обороте картона было написано:

«…Вместо того чтобы бессмысленно повторять старую формулу: „Уважение к закону“, мы говорим: „Презрение к закону и ко всем его атрибутам“. Гнусные и трусливые слова: „Подчинение закону“, мы заменяем словами: „Отрицание всяких законов и восстание против них!“ Всегда и везде помни это высказывание Петра Кропоткина, Сеня!!

Ф.».

Сеней звали гимназиста, а на фотографии был запечатлев не кто иной, как известный анархистский боевик, комендант Дома анархии Федор Грызлов – «бескорыстный и бесстрашный рыцарь социальной революции». Ему же принадлежал и автограф с цитатой из Кропоткина.

И хотя инспектор уголовно-розыскной милиции покуда еще не установил с полной достоверностью непосредственного участия Грызлова в организации похищения жизнерадостного коммерсанта, а «Сеня» уклонялся от ответов на щекотливые вопросы, дело бросало тень на Московскую федерацию. Передача материалов дознания газетам поставила бы анархистов в крайне щекотливое положение. Они это прекрасно понимали. Но сможет ли Московская федерация анархистских групп помочь нам с Маховым?

Я вызвал к себе Борина и Хвощикова. Как они расценивают влияние на Хитровке анархистов?

Борин высказался неопределенно, сославшись на то, что последний год мало занимался «вольным городом». Тем не менее ему представлялось, что с «Обществом отщепенцев» и «Союзом анархистской молодежи» там должны считаться хотя бы потому, что обе организации объединяют не менее ста пятидесяти человек. Хвощиков же сказал, что члены «Союза анархистской молодежи» крепко держатся друг за друга, поэтому и атаман рынка, и Махов стараются не портить с ними отношений, тем более что союз им покуда ни в чем не мешает.

Когда Хвощиков вышел, Борин спросил, не думаю ли я приобщить анархистов к розыску драгоценностей патриаршей ризницы.

– А почему бы и нет? – сказал я. – И ветер пользу приносит, если паруса имеются.

– Но ведь прежде паруса надо сшить…

– Вот мы их и сошьем.

– Из чего, позвольте полюбопытствовать?

– Из парусины, понятно.

В тот же день я связался по телефону с Розой Штерн и договорился с ней о встрече. Но «пошив парусов» пришлось отложить: из Петрограда поступило сообщение о выезде в Москву Василия Мессмера.

Из отчета по командировке в Петроградинспектора Московской уголовно-розыскноймилиции П.В.Сухова

Мною за время командировки проведена нижеследующая работа по розыскной части:

1. МЕССМЕР О.Г.

В связи со своей кратковременной бытностью в Петрограде я не смог самолично посетить Валаамский монастырь. Однако с помощью товарищей из Петроградской милиции мне удалось установить деловую связь с Сердобольским уездным Советом Выборгской губернии.

По сведениям Сердобольской народной милиции и уездного штаба Красной гвардии, гражданин О.Г.Мессмер, именуемый в монашестве Афанасием, числится в монастыре с 1912 года. После принятия в начале 1917 года великой схимы живет в затворе в Иоанно-Предтеченском ските.

За все это время гражданин О.Г.Мессмер (Афанасий) не покидал пределов монастыря, но вел деятельную переписку с различными лицами. Как видно из прилагаемого списка, среди адресатов гражданина Афанасия имеются его отец, брат, двоюродная сестра, ее муж, а также бывший настоятель Валаамского Преображенского монастыря архимандрит Димитрий, на попечении которого находится патриаршая ризница в Кремле.

Некоторые из адресатов в разное время навещали гражданина Афанасия. Так, в декабре 1917 года, когда установилась зимняя дорога по озеру, остров посетили двоюродная сестра гражданина Афанасия Ольга Уварова и брат вышеуказанного гражданина Василий Мессмер.

2. МЕССМЕР В.Г.

В мою бытность в Петрограде гражданин В.Г.Мессмер снимал двухкомнатную меблированную квартиру в доходном доме Бугарева по Английскому проспекту. Указанный дом находится между Екатерингофским проспектом и набережной реки Фонтанки, заселен преимущественно бывшими офицерами и государственными чиновниками, ряд квартир снимают лица свободных профессий. Сюда Мессмер переехал в декабре прошлого года с Кирочной улицы (дом Петельникова, против Таврического сада).

До сентября 1917 года он исполнял должность заместителя начальника Царскосельского гарнизона, но в сентябре по требованию солдатского Совета гарнизона, который выразил ему недоверие, отстранен от вышеуказанных обязанностей. С того же месяца продолжал службу в инспекторском отделении артиллерийского управления штаба Петроградского военного округа. По убеждениям монархист. На митингах выступал как против Временного правительства, так и против Советской власти, однако в вооруженных столкновениях участия не принимал. Во время корниловского мятежа был пассивен (компрометирующих данных не имеется). В штабе округа характеризуется как исполнительный и грамотный офицер. По делам службы выезжал во временные командировки в Эстляндскую и Тобольскую губернии, а также в Москву.

Из журнала регистрации командировок артиллерийского управления Петроградского штаба военного округа видно, что Мессмер В.Г. вернулся из своей последней поездки в Москву 6 января сего года. Это обстоятельство дополнительно подтверждается произведенным мною опросом гражданки Шуклиной. Шуклина, происходящая из крестьян-бедняков Петроградской губернии, работает по найму горничной в доме Вугарева и трижды в неделю производит уборку в квартире гражданина В.Г.Мессмера. Шуклина заявила мне, что она точно помнит время пребывания Мессмера в Москве, так как помогала ему укладывать вещи в чемодан, а когда Мессмер вернулся, убирала в квартире и сдавала прачке его грязное белье.

По ее словам, Мессмер уехал в религиозный праздник рождества Христова, а вернулся в Петроград 6 января к вечеру.

Шуклина подробно описала шкатулку, обломки которой были нами обнаружены в снегу под окном патриаршей ризницы. Эта шкатулка в квартире Мессмера всегда стояла на верхней полке платяного шкафа. В ней лежали фотографии, письма и другие бумаги владельца. Гражданин Мессмер очень дорожил шкатулкой и не разрешал горничной прикасаться к ней, сам стирал пыль с нее.

Шуклина не присутствовала при уходе Мессмера из квартиры, когда тот уезжал в Москву. Однако она считает, что указанную шкатулку тот увез с собой, хотя раньше он ее обычно оставлял дома. Свое мнение Шуклина обосновывает тем, что приблизительно за час до отъезда Мессмера шкатулка стояла в шкафу, а вечером ее на обычном месте не оказалось. Содержимое шкатулки было обнаружено Шуклиной, когда Мессмср уехал, в желтом портфеле, находящемся в среднем ящике письменного стола. Из Москвы шкатулку Мессмер обратно не привозил (Шуклина разбирала его чемодан).

Из разговора по прямому проводуначальника Петроградской уголовно-розыскноймилиции с председателем Совета народноймилиции города Москвы

М О С К В А. Председатель Совета милиции товарищ Рычалов находится в аппаратной.

П Е Т Р О Г Р А Д. Хочу сообщить сведения об отъезде интересующего вас объекта. Вы меня поняли?

М О С К В А. Я вас понял.

П Е Т Р О Г Р А Д. Интересующий вас объект четыре часа назад выехал поездом в направлении Москвы.

М О С К В А. Можете ли вы сообщить мне номер поезда и вагона?

П Е Т Р О Г Р А Д. Да. Первый поезд, третий вагон второго класса, шестое купе.

М О С К В А. Кто сопровождает объект?

П Е Т Р О Г Р А Д. Объект сопровождают командированный вами в Петроград агент Московской уголовно-розыскной милиции и наш сотрудник. Оба едут в соседнем купе номер пять того же вагона. При подготовке встречи имейте в виду, что объект вооружен.

М О С К В А. Благодарю за сообщение. Предусмотрена ли возможность изменения объектом в пути предполагаемого маршрута следования?

П Е Т Р О Г Р А Д. Предусмотрена. С одной из промежуточных станций на имя Косачевского будет отправлена телеграмма, подтверждающая прибытие или сообщающая об изменениях в маршруте объекта. Имеются ли у вас еще вопросы?

М О С К В А. Последний вопрос. У нас здесь циркулируют слухи о возобновлении немцами военных действий, но никаких официальных сообщений из Петрограда не получено. Надо ли воспринимать эти слухи как провокационные?

П Е Т Р О Г Р А Д. К сожалению, слухи частично соответствуют действительности. По сведениям, полученным мною из Всероссийской коллегии по формированию Рабоче-Крестьянской Красной Армии, немецкое командование сегодня предупредим) о возобновлении с 5 февраля по старому стилю военных действий. Официальное сообщение об этом вы, видимо, получите в ближайшие часы.

М О С К В А. По договору предупреждение о наступлении должно быть сделано за неделю. Видимо, вы ошиблись в дате, и речь идет о 10 февраля?

П Е Т Р О Г Р А Д. Нет, я не ошибся. Немцы нарушили условия договора. Наступление немецких войск начнется послезавтра, 5 февраля. У вас еще имеются вопросы?

М О С К В А. Нет. Благодарю вас.

Телеграмма

Господину Леониду Борисовичу Косачевскому. В собственные руки. Гостиница «Националь» номер 345. Москва.

Ожидаемый вами товар упакован и отгружен помощью петроградских конторских служащих по адресу. Копии накладных переданы мне и приказчику вашей Петроградской конторы под расписку. Днем будем Москве. Случае задержки, изменений, немедленно сообщу телеграфом, телефоном.

Нижайше прошу обеспечить складирование и транспортировку со станции.

Преданный вам Сухов

Глава четвертая

«ТОВАР» ИЗ ПЕТРОГРАДА

I

На совещании у Рычалова было решено Мессмера на вокзале не задерживать. Наш сотрудник должен был на перроне «принять» у Сухова «товар», а затем незаметно сопровождать Василия Мессмера в его путешествиях по Москве. Предполагая, что Мессмер с вокзала сразу же отправится к отцу, я решил также установить наблюдение за домом вдовы действительного тайного советника Бобрищева, где старик снимал квартиру. Это было поручено Артюхину и Волжанину. Артюхину предстояло изображать слоняющегося по переулку бездельника и держать под наблюдением интересующий нас подъезд. Если бы Василий Мессмер предпочел воспользоваться черным ходом со двора, то здесь его неизбежно заметил бы Волжанин, который под видом приехавшего из деревни родственника дворника нанялся переколоть несколько саженей дров.

Ожидая прибытия «упакованного и отгруженного товара», я вместе с Волжаниным посетил Николаевский вокзал и лишний раз убедился, что «складирование» и «транспортировка» будут проходить в сложных условиях.

Каланчевка всегда была самым людным местом в Москве. С ней могли в этом отношении соперничать разве что Сухаревка и Труба. Приезжего, едва он покидал перрон, сразу же оглушала какофония звуков. Грохот железных шин по мостовой, звон трамваев, ржание лошадей, сирены и клаксоны прокатных автомобилей, выкрики носильщиков, тележечников, агентов по сдаче меблированных комнат и пронзительные вопли московских торговок.

Груженные дровами возы, платформы с чемоданами и баулами, тележки с мешками. Бархатные салопы и меховые капоры дам, крестьянские треухи, платки торговок, хорьковые шубы, бекеши, поддевки. Шум, звон, треск, гам.

Такой была площадь перед войной. Ветер войны и двух революций еще более вздыбил это людское море, бросив сюда беженцев, демобилизованных солдат, мешочников и амнистированных уголовников. Площадь разукрасилась красными бантами и флагами, а на фасаде бывшего Царского павильона появился гигантский плакат с изображением стоящего на четвереньках буржуя в цилиндре и лаковых штиблетах с подковами. На буржуе верхом сидел босоногий рабочий, к пяткам которого были пририсованы звездчатые шпоры. Под рисунком назидательная надпись: «Крепче сиди в седле, пролетарий!»

На крыши трамваев с прибаутками и гоготом полезли солдаты. Катание на крыше – любимое развлечение демобилизованных – называлось «каруселью». «Трамвайная карусель» крутилась по всей Москве…

Мы приехали на Каланчевку утром, но жизнь здесь уже была в полном разгаре. Каланчевка бурлила, суетилась, кричала, зазывала.

– Немцы под Петроградом! Немцы под Петроградом! – вопил мальчишка-газетчик. – Голодные обыски в Питере! Генерал Каледин покончил свою генеральскую жизнь самоубийством! Декрет Совнаркома о золоте!

– Кому мочала? Бараночные мочала! – надрывалась толстая торговка.

– Пирог арзамасский с рыбкой астраханской! – вопила ее товарка.

Установить время прибытия поезда из Петрограда нам не удалось. Дежурный по станции лишь пожал плечами.

– До войны я бы вам сказал. А теперь… Может, на час опоздает, а может, и на сутки.

Единственное, в чем дежурный был уверен, – это в том, что поезд обязательно опоздает.

Переговорив с нашими сотрудниками, которые должны были заниматься «складированием и транспортировкой», мы прошли к воротам вокзала и тут же были подхвачены толпой пассажиров, прибывших с очередным поездом. Выбраться из людского месива не было никакой возможности. Нас притиснули к лавке церковных принадлежностей, где двое монахов торговали крестиками, лампадками и образками.

– Сюда, многогрешные потомки грешных праотцов! Сюда, православные! – весело зазывал покупателей тот, что помоложе.

А его дряхлый напарник подсчитывал выручку и напутствовал благочестивых покупателей:

– Никола в путь, Христос по дорожке!

Тут же пристроились молоденькая проститутка с детским лицом и стайка оборвышей.