Она впервые увидела Сирила, когда тот стоял, рассматривая маленькую изящную статуэтку, выставленную в витрине ее антикварного магазинчика на итонской Хай Стрит. Она как раз занималась просмотром пачки доставлявшихся ей еженедельно местных газет и выписывала из них сведения о предстоящих на неделе ярмарках, распродажах и различных деревенских празднествах. Она знала, впрочем так же, как и другие антиквары, что на таких мероприятиях чаще всего обнаруживаются наиболее редкие и ценные вещи, поэтому значительную часть своего времени проводила в поездках по округе, посещая эти самые мероприятия. Конкуренция в их деле, особенно с тех пор, как антиквариат вошел в моду, обострился до крайности, тем более в Итоне, где полным полно таких, как у нее, антикварных магазинчиков. После того, как умер ее отец, оставив на нее начатое им дело, у нее практически не хватало времени ни на что, кроме работы. Время от времени она отрывала взгляд от газет, чтобы посмотреть, здесь ли еще молодой человек, надеясь, что он все-таки зайдет, при этом ее интерес был вызван отнюдь не деловыми соображениями. Очень часто люди останавливались перед витриной, любовно рассматривали выставленные там предметы, а затем преспокойно брели к соседнему магазину, не потрудившись даже заглянуть внутрь. Даже если кто-то и заходил, это вовсе не означало, что он собирается что-то приобрести – в антикварные магазины, так же как и в книжные, люди чаще приходят просто поглазеть, нежели купить что-нибудь. В молодости это приводило ее в бешенство: люди заходят в магазин, торчат здесь бог знает сколько времени, с интересом, даже благоговением перебирают все эти сокровища, задают вопросы, а затем как ни в чем не бывало уходят с таким видом, будто им просто некуда девать время. Но отец всегда учил ее не давить на возможного покупателя, даже не делать попытки как-то уговорить его, и ни при каких обстоятельствах не торговаться. Пусть этим занимаются уличные торговцы, а люди их профессии не должны до этого опускаться.

Ее отец, каким она его помнила, всегда внушал ей уважение, смешанное со страхом. Даже сейчас она не была уверена, любила ли она его когда-нибудь по-настоящему. Две ее старших сестры из-за его требовательности и строгости, переходящих в тиранию, рано покинули дом. Он был глубоко религиозным человеком и правил домом железной рукой, и его железная хватка не ослабевала ни на минуту, даже когда умерла их мать. К тому же он был человеком Викторианской эпохи, ему были близки и ее моральный кодекс, и неприятие всего выходящего за рамки нормы, и преклонение перед силой характера, и признание доминирующей роли мужчины в доме. Именно это и вызвало бегство сестер, одной в Шотландию, а другой куда-то за границу (с тех пор у нее не было с ними никаких контактов), и только она находила какое-то удовольствие в подчинении отцовской воле. Ей было необходимо, чтобы над ней властвовали, так же, как ему было нужно властвовать над кем-нибудь, и в этом смысле они замечательно удовлетворяли потребности друг друга. Смерть отца оставила ее одинокой и испуганной, но при этом она почувствовала какое-то странное облегчение.

Может быть, после стольких лет добровольного подчинения она воспринимала его смерть как знак искупления своей вины. Какой вины, она не знала, но ее отец беспрестанно повторял, что каждый человек рождается грешным и нуждается в искуплении, и именно от этого зависит, как сложится вся его дальнейшая жизнь. Истинные христиане оплачивают свои долги в течение жизни, другие – только после смерти. Ей же казалось, что она оплатила большую часть своих долгов в течение его жизни. И теперь, когда его не стало, и ее жизнь освободилась от всеподавляющей мужской власти, в пей пробудилась острая потребность в деликатном отношении со стороны какого-либо человека вроде Сирила.

Услышав звон маленького колокольчика, подвешенного над дверью, Эмили резко подняла голову и увидела, как он входит в магазин. Она вежливо улыбнулась ему, он так же вежливо улыбнулся ей в ответ. Затем она снова склонилась над своими газетами, но ее мысли были уже полностью поглощены оценкой представшего перед ней молодого человека. На вид ему было около тридцати или немного за тридцать. Высокий, но несколько худощав. Не слишком красив, но на вил довольно симпатичный. Одежда висела на нем, будто была на размер больше, но, похоже, он чувствовал себя в ней довольно удобно. Руки его были глубоко засунуты в карманы пиджака. Интересно, женат ли он? (Впрочем, ей-то какое дело?) Ее жизненного опыта явно не хватало, чтобы ответить на этот вопрос.

На разложенные перед ней газеты упала тень, и, услышав легкое покашливание, она подняла голову: он стоял глядя на нее сверху вниз со смущенной улыбкой. Он спросил, есть ли у нее парная статуэтка к той, что выставлена в витрине. Смешавшись, она ответила, что впервые слышит о том, что эта статуэтка из комплекта, и спросила, не может ли он рассказать ей об этом подробнее. Он начал рассказывать, и вскоре они уже оживленно болтали о предметах антиквариата и об источниках их приобретения.

Их знакомство, а поначалу это было просто знакомством на основе общности интересов, незаметно переросло во взаимное влечение; она находила в нем ту нежность, которая полностью отсутствовала у ее отца, он же обнаружил в ней ту внутреннюю твердость характера, которой так недоставало ему. Через три месяца они поженились, и первые три года их совместной жизни были наполнены тихим счастьем, не нарушаемым никакими крайними проявлениями радости или горести.

Физическую близость Эмили пришлось испытать впервые, и, к ее разочарованию, она не вызвала у нее положительных эмоций. Она кое-как терпела ее, но редко получала от нее удовольствие, потому что сам интимный акт воспринимала как некое нарушение заповедей отца. Более того, как предательство по отношению к отцу.

К сожалению, страсть ее, так и не разгоревшись, тихо угасала, в то время, как аппетиты Сирила росли, как будто пассивность жены еще больше распаляла его. Будучи абсолютным дилетантом в вопросах секса, она, тем не менее, догадывалась, что запросы Сирила выходят за рамки нормы, но по прошествии трех лет, когда Сирил совсем перестал беспокоиться о том, что его жена считает нормальным, а что – нет, она окончательно убедилась, что с ним что-то неладно. Он и раньше никогда не проявлял горячего желания кончить в ней, даже, казалось, делал это с большой неохотой. Ее это не очень-то беспокоило, она не испытывала большого удовольствия от того, что в ее тело вливается эта липкая жидкость, но и то, чему он отдавал предпочтение, было столь же непристойно и гораздо более неприглядно. Он просил, чтобы она ласкала его руками, и если она отказывалась, был готов умолять ее со слезами на глазах, настаивая на выполнении ею супружеского долга. Упоминание о долге заставляло ее в конце концов уступать – понятие долга было ей слишком хорошо знакомо: это слово она слышала на протяжении всей своей жизни.

Позже он стал стремиться использовать для достижения оргазма другие отверстия ее тела, природой для этого не предназначенные. Это приводило ее в состояние безмерного ужаса и отвращения, но странным образом его слабость становилась здесь его сильным оружием, если, конечно, упрямство можно отнести к категории силы. Она стала испытывать перед ним страх. Вспышки ярости ее отца были тихими, но не менее грозными, Сирил же был совершенно необуздан и ужасен в своих эмоциональных проявлениях. И хотя он ни разу не позволил себе ударить ее, угроза насилия постоянно висела в воздухе, его вспышки раздражения всегда были на грани физического воздействия. Эмили не оставалось ничего другого, кроме подчинения. Воспитанная в атмосфере религиозного благочестия, она теперь вынуждена была отказаться от посещения церкви: соучастнице всех этих непотребных деяний там не место.

Потом, после трех лет всех этих мучений, сексуальные притязания Сирила приняли еще более отвратительную форму: как-то раз он вдруг потребовал, чтобы она ударила его. Нехотя она подчинилась, но он заорал, что она плохо старается, что она должна причинить ему настоящую боль. Испугавшись, она ударила его снова, и на этот раз он закричал от боли. Неожиданно для себя она почувствовала, что его крики доставляют ей удовольствие. Вначале она била его открытой ладонью, но этого ей показалось недостаточно. Она огляделась, ища, чем бы ударить его побольнее и тут заметила рядом с кроватью брошенный (может быть, намеренно?) ремень. Она схватила его и, радуясь в душе его воплям, обрушила град ударов на обнаженное тощее, съежившееся от боли тело, освобождаясь таким образом от гнета, давившего ее всю жизнь. Но к своему огромному разочарованию она заметила, что несмотря на охвативший его пароксизм боли, а, может, и благодаря ему, Сирил получил необычайное удовлетворение и, когда ее гнев иссяк, попросил продолжить экзекуцию. Глубочайшее отвращение к себе самой, к нему, к их совместной жизни захлестнуло ее серой пеленой безысходности, отравило все ее чувства. Она вдруг ясно осознала, насколько ее дух деградировал за эти годы.

Последующие два года она прожила с ощущением непрекращающейся гнусности: выходки Сирила раз от раза становились все более омерзительными. Вдруг он стал требовать, чтобы его связывали и запирали, а в последнее время, что отвратительнее всего, взял моду надевать ее вещи. Она случайно обнаружила это, когда однажды поднялась в свою комнату, расположенную прямо над магазином, чтобы приготовить себе чай к ленчу. И тут в спальне она обнаружила Сирила, любующегося собой в высокое зеркало гардероба. На нем было ее белье, включая колготки, из тонкой ткани трусов непристойно выпирало мужское естество. Увидев ее испуг, Сирил рассмеялся (он что, нарочно хотел, чтобы она застала его в таком виде), и она заметила, что губы, кривящиеся в мерзкой ухмылке, намазаны помадой.

Все это могло быть смешно, если бы не было так драматично. И так реально.

Эмили немного утешало лишь то, что до поры до времени все происходившее касалось только их двоих; но теперь и это изменилось. Он начал по вечерам регулярно отлучаться из дома, что прежде позволял себе довольно редко. Некоторые из немногих сохранившихся ее подруг с явной подозрительностью и скрытым удовольствием рассказали ей, что Сирил водится с компанией сомнительных людей из Виндзора. К своему некоторому облегчению Эмили заметила, что его сексуальные притязания к ней стали более редкими, но в то же время у него возросла тяга к анальным сношениям. Было совершенно очевидно, даже для нее, воспитанной в строгой пуританской атмосфере, что Сирил в конечном итоге вступил в гомосексуальные отношения с другими мужчинами. Теперь она наконец поняла, что лежало в основе их сексуальных отношений: стараясь подавить в себе склонность к извращениям, Сирил рассчитывал получить желаемый результат путем вступления в брак. Но избранный им путь должен был неизбежно привести именно к тому, чего он так пытался избежать. Но нелепее всего было то, в чем она с трудом могла признаться себе, что она вдруг почувствовала себя обманутой супругой.

Действительно ли все, что было, происходило против ее воли? Поначалу, возможно, и так, ну, а потом? Почему она не бросила или не вышвырнула его, когда его отклонения достигли крайности? На эти вопросы она не могла найти ответа, и чувство собственной вины ложилось тяжким бременем на ее совесть. Убежденность в собственной нормальности, за которую она так отчаянно цеплялась все эти годы, вдруг исчезла. Теперь, полностью обнажив перед собой свою душу, она увидела, что та так же нечиста, как и душа Сирила. И теперь ей предстояло пережить не только неверность мужа, но и собственное саморазоблачение.

Для нее это было слишком много.

Кризис наступил, когда Сирил привел своего любовника в дом, в ее дом. Эмили в тот вечер поздно вернулась домой из поездки в один из тех городков, которые часто посещала в поисках предметов старины; теперь такие находки становились большой редкостью – казалось, все вокруг поняли истинную цену антиквариата. Она поставила свой фургон во дворе позади магазина и вошла в дом через заднюю дверь. Устало поднимаясь по лестнице в квартиру, она вдруг услышала доносящийся из гостиной смех. Открыв дверь, увидела прямо перед собой их бесстыжие рожи, нагло ухмыляющиеся ей в лицо. Сирил обнимал за плечи стоящего рядом с ним юношу, затем медленно повернулся к нему и прямо у нее на глазах поцеловал его в щеку. Отвращение охватило Эмили, она выскочила на лестницу и бросилась вниз в спасительную темноту магазина. Здесь она опустилась на пол и разрыдалась, моля прощения у своего отца за то, что пять лет пренебрегала его заветам и восставала против его отцовской воли.

Это произошло четыре недели назад, и именно тогда у нее созрело решение убить Сирила.

Случившаяся неделей позже авиакатастрофа странным образом даже укрепила ее в этом. Если человеческие жизни значат так мало, что их можно обрывать сразу в таких огромных количествах, то что может значить одна захудалая жизнишка несчастного подонка? Подобное рассуждение позволяло взглянуть на планируемое убийство как на сущий пустяк.

Эмили давно было известно о гербициде и содержащемся в нем смертельном яде. Ее отец увлекался садоводством, и она знала, что этот гербицид довольно легко можно было купить несмотря на то, что продажа его была ограничена. Обычно он продавался только фермерам и землевладельцам, которые при покупке должны были расписываться в специальном журнале. Но Эмили при очередном посещении одного из близлежащих городков удалось без труда разыграть из себя истинную фермершу, а в журнале указать вымышленную фамилию и адрес. Она вышла из магазина с литровой бутылью яда, достаточной для убийства нескольких сот человек.

На протяжении последующих недель она с мрачным удовлетворением наблюдала за тем, как жизнь медленно покидает ее мужа. Стремясь как можно дольше растянуть этот процесс, она уменьшила дозы яда до минимума. Он обрек ее на пять долгих лет страданий, которые привели ее к ужасному осознанию своей собственной вины; теперь же она заставит его страдать, и как можно дольше.

Сначала яд подействовал на горло и желудок, затем его разрушительное воздействие сказалось на почках и печени, а легкие наполнились жидкостью, до крайности затруднив дыхание. Постепенно у него начали выпадать волосы, стало ухудшаться зрение и нарушилась речь. Эмили пережила несколько неприятных минут, когда в магазин заглянул приятель Сирила и спросил о нем. Она ответила молодому человеку, что Сирил отправился в провинцию на поиски редкостей, что было вполне естественным объяснением. Тот раздраженно пожал плечами: в конце концов Сирил ему не очень-то и нужен, просто мог бы предупредить... И с этим он выскочил из магазина. В другой раз, услышав наверху грохот, она бросилась в гостиную и увидела Сирила лежащим на полу рядом с телефоном. К счастью, он был слишком слаб, чтобы позвонить, но его попытка говорила о том, что он прекрасно понимает происходящее, и это доставило Эмили несказанное удовольствие.

Сегодня же она готовилась дать ему последнюю дозу яда. Последствия не очень беспокоили ее; если ей удастся выкрутиться – прекрасно, если же нет – то она по крайней мере заставила его помучиться в отместку за все те страдания, которые он причинил ей. Сама же она была готова держать ответ за все грехи, совершенные ею в последние годы жизни.

Эмили помешивала горячий суп, с уже добавленным грамоксоном; оба они прекрасно понимали, что она намеревается сделать, но надо было сохранить видимость будто ничего особенного не происходит. Конечно же он попытается сопротивляться, когда она начнет его кормить, но он слишком слаб, чтобы бороться с ней, и она заставит его глотать отравленный суп, который будет маленькими ложечками, стараясь не пролить ни капли, вливать ему в горло. Эмили налила суп из кастрюльки в тарелку и поставила ее на поднос. Затем поставила рядом прибор с солью и перцем и, на минутку задумавшись, разломила булочку и положила ее на блюдце рядом с тарелкой. Улыбнувшись собственному коварству, она подняла подлое и направилась в спальню. Она давно уже не спала в общей спальне и ночевала в гостиной на диване – из-за тяжкого запаха долго оставаться в спальне было просто невозможно.

Эмили остановилась у двери спальни и поставила поднос на пол – она забыла салфетку, которая понадобится ей, чтобы вытирать суп, который будет течь по щекам и подбородку Сирила, когда он попытается сопротивляться насильному кормлению. Возвращаясь из кухни с переброшенной через руку салфеткой, Эмили снова остановилась, чтобы поднять с пола поднос. И тут ей показалось, что из-за двери спальни доносится какой-то шепот.

Она приложила ухо к двери. Какое-то время ничего не было слышно, затем снова послышались тихие, неразборчивые голоса. Это было невероятно – никто не мог войти в комнату незаметно для нее. Но впервые за последнюю неделю она четко слышала голос своего мужа. Неужели он нашел в себе силы встать с постели в последней отчаянной попытке защитить себя? Она взялась за ручку и резко толкнула дверь.

Прямо перед ней стоял Сирил, безобразный, во всей наготе своего истощенного болезнью тела. Его глаза были широко раскрыты, почти вылезая из глубоко запавших глазниц, тонкая кожа туго обтягивала заострившиеся скулы, а ввалившиеся щеки еще больше подчеркивали величину растянутого в ухмылке рта. Впрочем, это и не было ухмылкой – натянувшаяся кожа лица раздвинула губы, обнажив желтые, отвратительно торчащие зубы. Редкие клочки волос, сохранившиеся на голове, довершали ее сходство с высохшим, лишенным плоти черепом. Это было лицо покойника.

Увидев, как он протягивает к ней дрожащую руку, Эмили закричала. Ее охватили страх и ненависть одновременно, но ненависть возобладала. Она рванулась вперед и яростно набросилась с кулаками на это отвратительное существо, которое некогда было ее мужем, и они, сцепившись, вместе повалились на пол; Эмили продолжала кричать и молотить его руками. Неужели ей никогда не удастся избавиться от этого извращенца, этого чудовища, которое исковеркало всю ее жизнь? Неужели даже его смерть должна стать для нее наказанием? Она продолжала, теперь уже рыдая, наносить удары по его неподвижному телу, но они становились все слабее, и постепенно прекратились совсем.

Она стояла, склонившись над ним, на четвереньках, расставив колени и упершись руками в пол по обе стороны от его головы, свешивающиеся волосы касались его лица. Из-под его полуприкрытых век виднелись только белки глаз, но из раскрытого ухмыляющегося рта не вылетало никакого дыхания. Эмили откинулась от окоченевшего тела, даже прикосновение к нему вызывало у нее отвращение. Она сидела, опираясь спиной на стену шкафа, громоздкого шкафа с огромным зеркалом, перед которым он так любил бесстыдно красоваться. Она тяжело дышала, время от времени с ее губ слетали слабые всхлипывания. Она посмотрела на распростертое рядом с ней тело с безмерной неприязнью. Он мертв. Слава Богу, наконец-то мертв.

Он лежал, вытянув руки вдоль тела и непристойно раскинув ноги, невидящий взгляд полузакрытых глаз был устремлен в потолок. Она никак не могла понять, почему его кожа стала такой холодной на ощупь, а конечности одеревенели так быстро. Возможно, яд ускорил проявление признаков смерти еще до того, как жизнь покинула его тело. Но теперь это не имело никакого значения, главное – теперь его нет, он ушел из ее жизни навсегда! И даже если все откроется и ей придется отвечать по закону, тюрьма будет для нее более справедливым наказанием, чем то, которое она терпела все эти годы.

Эмили подтянула ноги подальше от трупа и осталась так сидеть, ожидая пока успокоится сердцебиение и дыхание войдет в обычный ритм. Ей еще понадобятся силы и мужество, чтобы уложить его обратно в постель. Потом нужно будет надеть на него пижаму и помыть, чтобы все выглядело так, как будто она ухаживала за ним во время болезни должным образом. А уж после этого она позвонит доктору, разыгрывая убитую горем вдову, не подозревавшую, насколько тяжело был болен ее муж. В душе она понимала, насколько нелепо будет звучать ее рассказ, и что врачу достаточно будет лишь одного взгляда, чтобы понять, что состояние крайнего истощения, в котором находился Сирил, это результат разрушительного воздействия болезни в течение даже не дней, а недель. Но сейчас она гнала от себя эти мысли.

Вдруг по ее телу пробежала дрожь. До сих пор она как-то не замечала, насколько в комнате холодно. У нее мелькнула мысль, что ему, может быть, каким-то образом удалось открыть окно, чтобы позвать на помощь. Она посмотрела на окно: нет, оно закрыто и задвижки в своих гнездах, даже шторы, как обычно, приспущены. Странно, что холод, который она ощущала, не был обычным холодом зимнего дня; это был какой-то особый холод, обволакивающий и пробирающий до самого нутра. Наверное, именно такой холод всегда сопутствовал смерти.

По-настоящему ее затрясло, когда до ее ушей донесся тихий звук смеха. Казалось, чья-то ледяная рука сжала ее сердце, кровь в жилах застыла, а все тело сразу окоченело. Она с трудом заставила себя повернуть голову и посмотреть на распростертое перед ней тело, боясь увидеть своими глазами то, что уже услышали ее уши. Сирил был неподвижен. Несколько мгновений она смотрела на него, ожидая, не раздастся ли звук снова, прислушиваясь, не исходит ли он от его мертвого тела. Она слышала, что даже после смерти трупы иногда шевелятся и издают звуки; это, якобы, как-то связано с образованием и скоплением внутри них газов. Звук раздался снова: странный, похожий на шепот, смех. И исходил не от трупа.

Казалось, он доносится с противоположного конца комнаты из темного угла, заслоненного открытой дверью, но вместе с тем каким-то образом заполняет собой всю спальню. Она пристально всмотрелась в окутанный мраком угол и убедилась, что там никто не прячется. И все же она чувствовала присутствие чего-то враждебного и это нечто вызвало у нее большее отвращение, чем лежащий перед ней на полу труп. Затем она увидела, как дверь начала медленно закрываться, отчего в комнате стало еще темнее; скудного света зимнего дня, проникающего через полуприкрытые шторами окно, хватало лишь на то, чтобы придать царившему в комнате сумраку мягкий серый оттенок. Дверь захлопнулась с легким щелчком, и тени в спальне сгустились.

Эмили снова услышала шепот, и в этом шепоте ей как будто послышалось ее имя. Вот он снова раздался, но уже из другого угла комнаты, потом из-за ее спины, а теперь со стороны кровати. Потом оттуда, где лежал Сирил.

Она в ужасе уставилась на него.

Его лицо по-прежнему было обращено к потолку, но губы его едва заметно двигались, когда он произносил, скорее шептал, ее имя. Внезапно его голова повернулась в ее сторону, и она увидела, что теперь глаза широко раскрыты, но по – прежнему безжизненны. Они напомнили ей глаза мертвой рыбы, которую она видела на прилавке в рыбном магазине – такие же плоские и невидящие.

В полном оцепенении смотрела Эмили, как он приподнялся на локте и протянул к ней руку. Она хотела закричать, но из ее горла вырвался только сдавленный хрип. Труп встал на четвереньки и начал ползти к ней, но движения его онемевших конечностей были медленными и неуклюжими. Ухмылка, застывшая на лице, вдруг стала осмысленной и наполненной злобой. И то, что было когда-то Сирилом, вновь прошептало ее имя.

Эмили вжалась спиной в стенку шкафа в тщетной попытке спастись от этого ужаса. Она старалась отвернуться, но ее взгляд упорно возвращался к надвигающемуся на нее кошмару. Развернувшись, она упала на бок и попыталась уползти, цепляясь руками за ковер. Но он уже взгромоздился на нижнюю часть ее тела и уткнулся лицом в спину, как бы имитируя ту позу полового акта, к которой он так часто принуждал ее в прошлом.

Крик наконец вырвался из ее горла, когда его губы приблизились к ее уху и стали нашептывать непристойности. Теперь ей казалось, что вокруг нее находятся какие-то темные тени с призрачными, зыбкими лицами, какие-то неясные фигуры, которые то появлялись, то исчезали, все время меняя свои очертания. Она слышала смех, но смех этот, казалось, рождался внутри ее собственной головы.

Она почувствовала, как отвратительно холодные руки хватают ее за грудь и тянут куда-то назад и вверх. Другие невидимые руки подхватывают ее за ноги и за руки и приподнимают над полом. Вот она уже находится где-то под самым потолком и смотрит вниз прямо в запрокинутое лицо своего мертвого мужа. Одна рука держала ее за горло, другая, поддерживая ее на весу, упиралась вниз живота. Рука, держащая ее за горло, начала медленно сжиматься, выдавливая из нее жизнь, делая ее тем, кем был он сам. Глаза ее стали выкатываться из орбит, а язык – вываливаться изо рта. Слюна тягучей липкой струйкой стекала изо рта прямо на его запрокинутое лицо.

Другие зыбкие фигуры, находящиеся под ней, начали принимать более определенные формы и за мгновение до того, как красная пелена застлала ее глаза, она увидела их совершенно отчетливо. Но с ними явно было что-то не так. Ее рассудок, готовый вот-вот погрузиться в забытье, уже не успевал осознать, что именно было не так, но в самый последний миг ясного сознания она поняла, что лица, руки, ноги, если они не отсутствовали вовсе, у этих фигур были черными и обугленными. Они выглядели так, словно поднялись из пылающей преисподней.

Гортанные звуки, которые она издавала, пытаясь кричать, замерли на ее губах и она провалилась в небытие. Продолжая держать ее на поднятых руках, то, что было ее мужем, приблизилось к окну. Его глаза уже начали закатываться, и теперь только белки виднелись из-под прикрытых век. Ухмылка на лице снова превратилась в гримасу смерти.

Оно подошло к окну и замерло в ожидании. Голоса сказали, что делать дальше.

Глава 9

Реакция Келлера, благодаря превосходной профессиональной подготовке и прекрасным врожденным данным, все еще оставалась, несмотря на все потрясенная, через которые ему пришлось пройти в последнее время, на уровне, существенно превышающим средний. Нога вдавила педаль тормоза, едва только боковым зрением он заметил брызнувшие из окна второго этажа осколки стекла, и в тот момент, когда два тела ударились о жесткий бетон мостовой, его машина уже замерла на месте. На какое-то мгновение Хай Стрит превратилась как бы в изображение на фотоснимке: застывшие в неподвижности прохожие, ошеломленно глядящие на окровавленные тела двух несчастных, выпавших из окна. Затем в окнах и дверях начали появляться встревоженные лица людей, не решивших, бежать ли им на улицу или оставаться на своем месте. Кто-то пронзительно закричал. Какая-то женщина упала в обморок. Прислонившись к стене дома, стоял какой-то мужчина, пытаясь совладать с охватившим его приступом тошноты. Никто не осмеливался подойти к распростертым на дороге телам.

Келлер сидел как оглушенный. Его машина остановилась метрах в пяти от этого невообразимого сплетения двух тел, и ему хорошо была видна вся фантасмагоричность открывшейся перед ним картины. Хотя они и упали с относительно небольшой высоты, но то, как она падали – головой вперед – оставляло им немного шансов: при ударе они должны были сломать себе шеи. Тем поразительнее было то, что увидел Келлер: пальцы руки, торчащей из-под навалившегося на нее тела, вдруг начали медленно сжиматься и разжиматься.

Он рывком распахнул дверь машины, подбежал к ним и опустился на одно колено, стараясь не замечать растекающуюся из-под тел лужицу крови. Только тут он впервые понял, что это тела мужчины и женщины, и, странное дело, мужчина был совершенно гол. Присмотревшись к его лежащему сверху телу, Келлер обнаружил и другие странности: окоченевшие конечности, пепельно-серую кожу, обтягивающую изможденный торс, и почти безволосый череп. Это были явные признаки того, что мужчина был уже мертв, когда падал из окна.

До его слуха внезапно донесся булькающий звук, и он быстро переключил свое внимание на женщину, лежащую под телом мужчины. Этот звук вырывался из глубины ее горла, как будто она силилась что-то сказать, но ей мешала кровь, исторгаемая легкими при каждом выдохе. Он увидел, что пальцы ее левой руки все еще двигаются, стараясь оттолкнуть навалившееся на нее иссохшее тело мужчины. Преодолевая чувство отвращения от прикосновения к окоченевшему трупу, Келлер легко оттащил его в сторону, потом, просунув пальцы между лицом женщины и поверхностью дороги, не обращая внимания на стекающую прямо ему в ладонь липкую кровь, осторожно приподнял ей голову и слегка повернул ее так, чтобы женщине было легче дышать, если, конечно, она еще была способна на это. Он невольно зажмурился на несколько секунд, увидев ее разбитое, окровавленное лицо.

Пытаясь разобрать тихие невнятные слова, Келлер еще ниже склонился над женщиной. В этот момент ее обращенный к нему глаз моргнул и открылся. Какое-то мгновение он пристально всматривался в Келлера, затем внезапно округлился, словно от страха, и в следующую секунду взгляд его стал безжизненным. Келлер понял, что женщина умерла.

Он выпрямился, глубоко сожалея, что последние мгновения жизни этой женщины были наполнены страхом. Как ни странно, но в отношении лежащего у его ног голого мужчины он не испытывал абсолютно никаких чувств, может, потому, что в его высохшем теле уже не было ничего человеческого, оно было больше похоже на замороженную тушу. А, может, потому, что он чувствовал, что именно мужчина виновен в обеих смертях. Должно быть, он вытолкнул ее из окна, но из-за своей явной физической немощи не удержался и выпал вместе с ней.

Келлер посмотрел на свои ладони и заметил, что они вымазаны кровью. Кровь, растекавшаяся из-под трупов, уже образовала большую лужу, и он стоял прямо в ней. Внезапно в его памяти выплыло лицо Кэти.

Но тут его воспоминания прервал раздавшийся рядом с ним голос, и искаженное ужасом и покрытое кровью лицо Кэти, с округлившимися от страха глазами и раскрытым в крике ртом, тотчас исчезло где-то в глубинах сознания.

– Пошли, Дэйв, – снова позвал его Тьюсон. – Тебе необходимо привести себя в порядок.

Келлер отвел взгляд от своих ладоней и отрешенно уставился в лицо говорившего.

– Это ты, Харри?

Тьюсон взял за руку еще не совсем вернувшегося к реальности приятеля и отвел подальше от толпы, которая уже начала собираться вокруг двух лежащих на дороге тел. Он прислонил Келлера к капоту Стэга и дал ему время, чтобы прийти в себя от шока.

– Ты видел, что произошло? – с деланным равнодушием спросил он.

Келлер глубоко вздохнул, и охватившее его напряжение, наконец, несколько спало.

– Я видел, как разбилось окно и из него выпали мужчина и женщина, но что было перед этим, я не видел, – ответил он.

Тьюсон покачал головой.

– Боже мой, – сказал он с сочувствием. – Как будто тебе мало того, что ты пережил совсем недавно. Забирайся в свою машину, Дэйв. Сначала мы отгоним ее в какое-нибудь укромное местечко, а потом я отведу тебя на тот берег в Виндзор, где наша комиссия снимает в гостинице несколько номеров. Это будет быстрее, чем ехать через весь город по главной дороге, а по твоему виду можно с уверенностью сказать, что тебе очень не помешал бы сейчас хороший глоток чего-нибудь покрепче.

Когда они уже усаживались в машину, Тьюсон – на водительское место, а Келлер – рядом с ним, от толпы, собравшейся вокруг трупов, отделилась фигура в синей форме и быстро направилась к ним.

– Извините, сэр, – обратился констебль к Келлеру, не успевшему закрыть дверь со своей стороны. – Вы видели, как это произошло?

Тот снова повторил все, что он уже рассказал Тьюсону. Тьюсон перегнулся через Келлера и махнул перед лицом полицейского своим удостоверением.

– Я работаю в бригаде, занимающейся расследованием причин авиакатастрофы. Мы размещаемся в гостинице "Касл" на том берегу, сразу за мостом, и мистер Келлер едет со мной, чтобы привести себя в порядок. Если вам требуются какие-либо показания, можете найти нас там.

Полицейский кивнул.

– Все в порядке, сэр. Здесь и так много очевидцев этого несчастного случая, но мне сказали, что мистер... э-э... Келлер? мистер Келлер первым оказался у тел несчастных, и меня интересует, были ли они тогда еще живы, и, если да, то сказали ли чего-нибудь.

Келлер покачал головой.

– Нет, мужчина был уже мертв, а женщина умерла почти сразу же. Ей не удалось ничего сказать.

– Спасибо, сэр. Возможно, позже нам понадобятся ваши показания, и тогда мы побеспокоим вас в гостинице. Не могу понять, что сегодня происходит – с тех пор, как я в Итоне, не могу припомнить более странного дня.

Келлер вскинул глаза на полицейского, но прежде чем он успел что-нибудь сказать, Тьюсон уже осторожно развернул машину и двинулся по дороге в обратном направлении. Доехав до первого съезда направо, он свернул и поставил Стэг на небольшой автостоянке позади канцелярии местного муниципалитета. Пока Тьюсон бросал в автомат монету, Келлер, оставшийся сидеть в машине, принялся оттирать платком кровь с ладоней. Он заметил также кровавое пятно на брюках, там, где он опустился на колено, на носке одной из его коричневых туфель тоже виднелись темные пятна. Ему неудержимо захотелось выскрести всего себя с ног до головы, но не для того, чтобы избавиться от кровавых пятен, а чтобы смыть с себя ощущение от прикосновения к тому голому мертвому телу. В нем и в самом деле было что-то вызывающее отвращение.

Пока они возвращались пешком к мосту, намеренно избрав тихий переулок, идущий параллельно Хай Стрит, для того, чтобы миновать место происшествия, Келлер все размышлял над последней репликой констебля. Оторвав Тьюсона от созерцания расстилавшихся перед ним полей с лежащими на них обломками самолета, Келлер спросил его, что хотел сказать полицейский своей последней фразой.

– А-а-а, за вчерашний вечер и сегодняшнее утро в городе случилось несколько происшествий, – ответил тот. – Между собой, они, разумеется, никак не связаны, но я боюсь, что еще не пришедшие в себя после катастрофы итонцы во всем готовы видеть какую-то связь. Должен признаться, что в последнее время я и сам ощущаю состояние некоторой подавленности в городе. Но причин для беспокойства нет – все само собой уляжется, как только мы уберемся восвояси и исчезнут последние следы катастрофы.

– Что ты подразумеваешь под происшествиями? О каких происшествиях ты говоришь?

Тьюсон замедлил шаг и, повернувшись, внимательно посмотрел на Келлера.

– Дэйв, тебе и так уже достаточно досталось, чтобы еще забивать себе голову не имеющими отношения друг к другу событиями, значение которых преувеличивается падкими на всякие страшные истории горожанами.

– Я хочу о них знать, Харри.

– Ну вот, ты опять, – сказал Тьюсон, а затем продолжил, сдаваясь. – Ну ладно, по крайней мере эта информация не относится к категории секретной. Прошлой ночью парочка полицейских, несущих дежурство в районе катастрофы, услышала крики, доносившиеся с противоположной стороны поля. Один из них бросился через поле, чтобы узнать в чем дело, и по дороге к нему присоединился викарий местной церкви. Вдвоем они обнаружили машину и в ней – напуганную до безумия девушку.

Та была в тяжелой истерике и ничего толком не могла рассказать, однако по всему было видно, что ей пришлось пережить что-то ужасное. По словам полицейского, дежурившего у обломков, она до сих пор не пришла в себя и врачи в больнице без конца пичкают ее успокоительными.

– А каким образом она одна оказалась в поле ночью? – спросил Келлер.

– Похоже, она отправилась туда не одна. По номеру машины полиции удалось выйти на одного молодого человека, видимо ее дружка, но тот еще не появлялся дома. Я полагаю, он несколько переусердствовал со своими ухаживаниями, а когда девушка ударилась в истерику – дал деру. А теперь боится показаться людям.

Келлер молчал, пока они не повернули к пешеходному мосту. Наконец он произнес:

– Ну, и что еще?

– Сегодня рано утром из реки, по другую сторону поля, вытащили какого-то мужчину. У него во время рыбалки случился сердечный приступ.

– Вряд ли рыбалку можно отнести к тем видам спорта, где можно получить сердечный приступ.

– Это был грузный мужчина, даже чересчур грузный, а с такими подобное может произойти в любой момент.

– Ладно, продолжай.

– Э-э, еще викарий, тот самый, который пришел на помощь девушке. Так вот, сегодня утром его нашли без сознания в его же церкви. Он еще толком не очухался, так что, Бог знает, что с ним произошло! Может, психическое перенапряжение. В последнее время ему пришлось много общаться с этими свихнувшимися горожанами, да к тому же утром он прочел заупокойную молитву по утопленнику. Не говоря уже о том, что ему пришлось пережить в ту ночь катастрофы – ведь самолет рухнул прямо позади его церкви. Раньше или позже он должен был сломаться.

Теперь они шли по старому железнодорожному мосту.

– А что ты имел в виду, когда сказал, что он еще не вполне очухался? – спросил Келлер. – Он что, еще без сознания?

– Нет, – после короткой паузы ответил Тьюсон. – Но он все еще лопочет как помешанный.

Келлер остановился и уставился в воду.

– И теперь эти двое вывалившихся – или выпрыгнувших – из окна. Ты не находишь здесь ничего странного?

– Ну конечно же, все это довольно странно! Господи, надо быть дураком, чтобы отрицать это! Но я отношу все это насчет своего рода массовой истерии. – Тьюсон оперся спиной о перила моста и искоса взглянул на Келлера. – Послушай, в этом городе на протяжении многих лет, а может быть, и столетий, не происходило никаких катастрофических событий, и вдруг однажды ночью, нате вам, крупнейшая в Великобритании катастрофа, и прямо у их порога. Естественно, это не могло не повлиять на них самым неожиданным образом. Я хочу сказать, они оказались психологически совершенно не подготовленными к восприятию бедствия подобных масштабов. И в результате – выплыли на поверхность все их скрытые неврозы, все их глубоко запрятанные эмоции. Произошло что-то вроде цепной реакции, и начало ей положила авиакатастрофа.

Келлер оторвал взгляд от воды и холодно посмотрел на собеседника.

– То, что ты говоришь, звучит ужасно, – сказал он, слегка улыбаясь.

– Да брось ты, Дэйв! Ну что тут еще может быть? Заколдованное поле? Ты что, в это веришь?

– Я и сам уже не знаю, во что верю, Харри. – И он двинулся дальше.

Тьюсон с досадой хлопнул себя по бедрам и последовал за Келлером.

Наконец они добрались до гостиницы, и, проходя через холл, Тьюсон распорядился, чтобы к нему в номер принесли большую порцию виски, потом, секунду помедлив, заказал и вторую. Они вошли в лифт и поднялись на пятый этаж. Тьюсон не оставлял попыток убедить Келлера, что между этими происшествиями нет никакой связи, кроме общей атмосферы истерии, охватившей город!