— Если получите другой «Мост вздохов», я смогу загнать обе, — сказал Лей.

— Куда это вы сможете их загнать?

— Это мое дело. Крупному покупателю в Америке. Скажем, некоему учреждению. Вам что-нибудь известно, или я здесь зря потом исхожу?

— Я с вами свяжусь, — ответил Требело.

* * *

Когда поезд остановился в Мо, уже наступила ночь. Требело отнес свой бритвенный прибор в туалет и, оставив чемодан в вагоне, спрыгнул с поезда, как только тот тронулся.

В квартале от станции его ждала машина.

— Почему именно здесь? — спросил Требело, садясь рядом с водителем. — Я мог приехать к вам домой, в Фонтенбло.

— У нас тут дело, — ответил человек за рулем. — Очень хорошая сделка.

Требело знал его под именем Кристофа Клебера.

Клебер подъехал к кафе рядом со станцией, где с наслаждением съел обильный обед. Он даже поднес ко рту суповую плошку, чтобы допить суп «Вишиссуа»[42]. Требело поиграл с анчоусным салатом «Никуаз» и на краю тарелки выложил из стручковой фасоли свои инициалы.

— Полиция забрала Гварди, — сказал Требело, когда Клеберу принесли телячий пейяр[43].

— Да, вы сказали об этом Эркюлю. Не следовало сообщать такие веши по телефону. Так что у вас за вопрос?

— Лею сказали, что она похищена на Востоке. Это правда?

— Разумеется, нет. А кто задает вопрос?

— Полицейский инспектор, у которого имеется список Союзной комиссии по памятникам, произведениям искусства и архивам. Он сказал, что картина была похищена. Это так?

— А вы штамп видели?

— Штамп Наркомата просвещения? Чего он стоит? — возразил Требело.

— А этот полицейский сказал, кому она принадлежала там, на Востоке? Если еврею, то это не имеет значения. Союзники не возвращают произведения искусства, конфискованные у евреев. Ведь этих евреев уже нет в живых. Советские просто оставляют их у себя.

— Это не простой полицейский, а полицейский инспектор, — сказал Требело.

— Вот слова типичного швейцарца. Как его фамилия?

— Попиль. Что-то вроде этого.

— А-а!.. — протянул Клебер, вытирая губы салфеткой. — Я так и думал. Тогда — никаких проблем. Я ему уже сто лет регулярно деньги плачу. Он просто вымогатель. А что Лей ему сказал?

— Пока ничего. Но Лей явно нервничает. Пока что он все валит на Копника, на своего покойного партнера, — ответил Требело.

— А Лей ничего не знает? Ни малейших подозрений о том, где вы получили картину?

— Лей полагает, что я купил ее в Лозанне, как мы с вами и договорились. Он требует назад деньги. Я сказал, я все выясню у своего клиента.

— Попиль у меня в кармане, я сам им займусь, забудьте про это дело. У меня есть кое-что поважнее, и мне надо это обсудить с вами. Не могли бы вы отправиться в Америку?

— Я не вожу вещи через таможню.

— Таможня — не ваша проблема. Только переговоры, когда вы будете там. Вы должны посмотреть товар перед отправкой, а потом увидите его снова уже по ту сторону океана, на столе в одном из банковских помещений. Вы можете полететь самолетом. На неделю.

— Что за товар?

— Мелкий антиквариат. Несколько икон. Солонка. Мы с вами посмотрим, и вы скажете мне, что вы по этому поводу думаете.

— А то, другое?

— Тут вы в полной безопасности, — заверил его Клебер.

Этот человек звался Клебером только во Франции. По рождению он был Петрас Кольнас, и он действительно знал фамилию Попиля, но не потому, что тот был у него в кармане.

32

Небольшое речное судно «Кристабель» было пришвартовано к причалу на Марне, что к востоку от Парижа, лишь одним веревочным линем, и когда Требело взошел на борт, оно сразу же отправилось в путь. Это был черный плавучий дом голландской постройки, с низкими палубными надстройками, чтобы легко проходить под мостами, и с садом из цветущих растений в терракотовых горшках на верхней палубе.

Хозяин судна, худощавый, невысокий человек с бледно-голубыми глазами и приветливым лицом, ждал у трапа, чтобы приветствовать Требело на борту. Он пригласил швейцарца вниз.

— Рад познакомиться с вами, — сказал он, протягивая для рукопожатия руку. Тыльная сторона его ладони поросла волосами, они росли как-то задом наперед — по направлению к кисти, и у Требело мороз прошел по коже, когда он пожимал эту ладонь. — Идите за месье Милко. Я разложил товар там, внизу.

Сам хозяин задержался с Кольнасом на палубе. Некоторое время они прогуливались между терракотовыми цветочными горшками, затем остановились у единственного в аккуратном садике уродливого предмета — пятидесятигаллонной стальной бочки из-под масла с прорезанными в боках отверстиями, достаточно большими, чтобы в них могла проплыть рыба. Верх у бочки был отрезан газовым резаком и нетуго привязан проволокой. На палубе под бочкой был расстелен брезент. Хозяин судна похлопал по ее стальному боку так сильно, что она зазвенела.

— Пошли, — сказал он.

На нижней палубе он открыл дверцы высокого шкафа. Шкаф был заполнен самым разнообразным оружием. Здесь были русская снайперская винтовка, американский пулемет Томпсона, пара немецких «шмайссеров», пять противотанковых фауст-патронов для использования против других судов и целая коллекция легкого огнестрельного оружия. Хозяин выбрал копье-трезубец для охоты на крупную рыбу, кончики зубцов были спилены. Он вручил копье Кольнасу.

— Я не планирую так уж сильно его порезать, — произнес хозяин благодушным тоном. — Евы сегодня нет, некому будет чистоту наводить. Сделаешь это на палубе, когда мы вытянем из него все, что ему говорили. Только разделай его как следует, чтобы он не выплыл из бочки.

— Милко же может… — начал было Кольнас.

— Швейцарец — твоя идея, тебе и зад подставлять, так что давай действуй. Разве тебе не каждый день приходится мясо резать? Милко вынесет его труп наверх и поможет уложить в бочку, когда ты его разделаешь. Оставь у себя его ключи и обыщи его комнату. Мы и перекупщика Лея уберем, если понадобится. Надо все концы подобрать. И никаких произведений искусства до поры до времени, — сказал хозяин судна. Во Франции он звался Виктором Густавсоном.

Виктор Густавсон — весьма успешный бизнесмен, он торгует морфием, который когда-то принадлежал СС, а также новыми проститутками, в основном женского пола. Настоящее его имя — Влади с Грутас.

* * *

Лей остался в живых, но потерял все свои картины. Они много лет оставались в государственных хранилищах, поскольку судебное разбирательство зависло из-за того, что было неясно, можно ли применить Хорватские соглашения по репарациям к Советской Литве. Невидящие глаза Требело смотрели из стальной бочки, лежавшей на дне Марны, на текущую над ним воду; он больше не был лыс — на голове лохматились зеленые волосы водорослей и морской травы, они развевались в бегучей воде, как кудри его юности.

Ни одна картина из замка Лектер не всплывет на поверхность в течение многих лет.

Благодаря любезному содействию инспектора Попиля Ганнибал Лектер получил разрешение время от времени посещать картины в хранилище. С ума можно сойти, сидя в подвале, в глухой тишине, слыша над самым ухом аденоидное дыхание охранника, не сводящего с тебя глаз.

Ганнибал смотрит на картину, которую когда-то взял из маминых рук, и понимает, что прошлое вовсе не стало прошлым: зверь, чье зловонное дыхание обжигало ему и Мике кожу, по-прежнему дышит, дышит в это самое время. Ганнибал поворачивает «Мост вздохов» лицом к стене и смотрит на обратную сторону холста, смотрит каждый раз в течение долгих минут. Очертаний Микиной руки нет, они стерты, есть только пустой квадрат холста, на который он проецирует свои смятенные видения.

Ганнибал взрослеет и меняется; или, может быть, выявляется то, что было в нем всегда.

II

И если я твержу, что Милосердье

Хоронится во тьме густой дубравы,

То разумею только кротость зверя,

Чьи когти остры и клыки кровавы.

Дж. И. Спингарн (1875–1939, — американский педагог, литературный критик и поэт)

33

На центральной сцене парижской Гранд-Опера подходило к концу время, отпущенное доктору Фаусту по договору с Дьяволом. Ганнибал Лектер и леди Мурасаки наблюдали из отдельной ложи слева от сцены за мольбами Фауста, старавшегося избежать адского пламени, языки которого взлетали к самому несгораемому потолку огромного театра, творения Гарнье[44].

Ганнибал, восемнадцати лет от роду, был на стороне Мефистофеля и презрительно относился к Фаусту, но лишь вполуха следил за развязкой. Он наблюдал за леди Мурасаки, он дышал ею, одетой для посещения оперы в вечерний туалет. В ложах на противоположной стороне зала мелькали блики света: джентльмены все время поворачивали свои театральные бинокли от сцены, чтобы также полюбоваться ею.

На фоне освещенной сцены она была лишь силуэтом, точно такая же, какой Ганнибал увидел ее в первый раз, в замке, когда был еще мальчиком. Образы прошлого тут же возникли у него перед глазами, один за другим, по порядку: блеск перьев красивой вороны, пьющей из водосточного желоба, блеск волос леди Мурасаки. Сначала ее силуэт, потом она распахнула створки окна, и свет коснулся ее лица.

Ганнибал уже далеко ушел по Мосту грез. Он уже вырос, и ему теперь были впору вечерние костюмы покойного графа, а вот леди Мурасаки внешне осталась точно такой же.

Ее рука коснулась юбки, и он, несмотря на звучащую музыку, услышал шелест материи. Зная, что она может почувствовать его взгляд, он отвел глаза и осмотрел ложу.

Ложа определенно имела собственный характер. Позади кресел, скрытая от взглядов из противоположных лож, стояла уродливая банкетка с ножками в виде козлиных копыт, на которую могли удалиться впавшие в экстаз любовники, пока оркестр продолжал выдавать каденции из оркестровой ямы. В прошлом сезоне — Ганнибал случайно узнал об этом у санитаров «скорой помощи» — некий пожилой джентльмен свалился с этой банкетки с сердечным приступом под звуки заключительных трелей «Полета шмеля».

Ганнибал и леди Мурасаки были в ложе не одни.

В двух передних креслах сидели комиссар полиции из префектуры Парижа и его жена, что оставляло мало сомнений в том, откуда леди Мурасаки получила билеты. От инспектора Попиля, конечно. Как приятно, что сам инспектор Попиль не смог присутствовать — видимо, увяз в расследовании очередного убийства, надо надеяться, достаточно продолжительном и опасном, на улице, может быть, даже под угрозой смертельного удара молнии.

В зале зажегся свет, и тенор Беньямино Джильи[45] получил заслуженную овацию битком набитого зала — публика аплодировала стоя. Комиссар полиции и его жена обернулись к остальным, сидящим в ложе, и обменялись с ними рукопожатиями — ладони у всех немного онемели от аплодисментов.

У жены комиссара были яркие и любопытные глаза. Она остановила взгляд на Ганнибале, выглядевшем совершенно безукоризненно в вечернем костюме графа, и не могла удержаться от замечания:

— Молодой человек, муж сказал мне, что вы самый юный студент во Франции, когда-либо принятый на медицинский факультет.

— Архивные данные неполны, мадам. Вероятно, были и другие ученики хирургов…

— Это правда, что вам достаточно прочесть учебник один раз, а потом вы возвращаете его в книжный магазин и получаете назад свои деньги?

Ганнибал улыбнулся.

— О нет, мадам. Это не совсем точная информация, — ответил он. «Интересно, откуда она это узнала? Видимо, из того же источника, откуда мы получили билеты». Ганнибал придвинулся к даме чуть ближе. Пытаясь найти подходящие слова для финальной фразы, он поднял глаза на комиссара и склонился к руке дамы, произнеся громким шепотом: — На мой взгляд, это выглядело бы как преступление.

Комиссар, удостоверившийся, что Фауст наказан за свои грехи, пребывал в отличном настроении.

— Я готов смотреть на это сквозь пальцы, молодой человек, если вы тотчас же покаетесь моей жене.

— Правда, мадам, заключается в том, что я получаю назад не все деньги. Книжный магазин удерживает залог в двести франков за свои труды.

А теперь прочь отсюда и вниз по громадной лестнице оперного театра; освещаемые торшерами Ганнибал и леди Мурасаки спускаются вниз быстрее, чем это проделал Фауст, желая оторваться от толпы. Над ними проплывают расписанные Пилем[46] потолки, повсюду сплошные крылышки ангелов — в красках и в камне.

Теперь на площади Оперы имелись такси. От угольной жаровни уличного торговца в воздух поднимался дымок, напоминая о кошмарах Фауста. Ганнибал подозвал такси.

— Удивительно, зачем вы рассказали инспектору Попилю о моих книгах? — сказал он уже в машине.

— Он сам об этом узнал, — ответила леди Мурасаки. — И сообщил комиссару, а комиссар сказал своей жене. А той просто захотелось пофлиртовать. Ты ведь не так туп, Ганнибал, мог бы и сам догадаться.

«Ей теперь не по себе наедине со мной, да еще в ограниченном пространстве; и это у нее выражается в раздражении».

— Извините.

Она бросила на него быстрый взгляд. Такси миновало светофор.

— Твоя враждебность мешает тебе судить здраво. Инспектор Попиль не отстает от тебя, потому что ты его заинтриговал.

— Нет, миледи, это вы его заинтриговали. Полагаю, он докучает вам своими стихами…

Леди Мурасаки не стала удовлетворять любопытство Ганнибала.

— Он знает, что ты — первый в своей группе, — сказала она. — И гордится этим. Его интерес к тебе по большей части благожелательного свойства.

— По большей части благожелательного свойства — это не слишком приятный диагноз.

Деревья на площади Вогезов уже раскрывали почки, благоухающие в весенней ночи. Ганнибал отпустил такси, ощутив на себе быстрый взгляд леди Мурасаки, несмотря на то что вокруг было темно. Он был уже взрослый, ему больше не нужно было сидеть по вечерам дома.

— У меня есть еще час, и я хочу пройтись, — сказал он.

34

— Ты еще успеешь выпить чаю, — сказала леди Мурасаки.

Она сразу же провела его на террасу, явно предпочитая не оставаться наедине с ним в комнатах. Он не знал, что думать по этому поводу. Он изменился, а она — нет. Порыв ветра — и пламя в масляной лампе поднялось ввысь. Когда она наливала ему зеленый чай, он видел, как бьется пульс у нее на запястье, и тонкий аромат от ее рукава проник в него подобно его собственной мысли.

— Пришло письмо от Чио, — сказала она. — Она разорвала свою помолвку. Дипломатия ее больше не устраивает.

— Она рада?

— Думаю, да. Это была бы хорошая партия — если мерить старыми мерками. Да и как я могу не одобрить ее поступок: она ведь пишет, что поступает так же, как в свое время поступила я, — следует велению собственного сердца.

— И куда же она следует?

— К молодому человеку из Киотского университета. Инженерный факультет.

— Мне бы хотелось, чтобы она была счастлива.

— А мне бы хотелось, чтобы счастлив был ты. Ты вообще когда-нибудь спишь, Ганнибал?

— Когда есть время. Иногда сплю на каталке для больных, когда не могу заснуть у себя в комнате.

— Ты же понимаешь, о чем я…

— Снятся ли мне сны? Да. А вы разве не возвращаетесь во сне в Хиросиму?

— Я не умею призывать сны.